Читать книгу "Фавориты Екатерины Великой"

Ещё одной придворной обязанностью Зубова стало формальное командование корпусом кавалергардов: шеф корпуса подписывал приказы о производстве подчинённых в очередные чины, об изменении окладов, о «выключке» их к статским делам или в отставку «на своё пропитание». Повседневной же караульной службой кавалергардов ведал их вахмистр генерал-майор Василий Зайцев[667]667
  Приказы по корпусу за 1796 год см.: РГВИА. Ф. 33. Оп. 1. № 270. Л. 1—13.


[Закрыть].

В качестве генерал-адъютанта Зубов представлял императрице допущенных к августейшей аудиенции иностранных вояжёров, отличившихся военных, важных гостей – к примеру, депутатов польской Тарговицкой конфедерации или графа д’Артуа, младшего брата казнённого Людовика XVI и будущего короля Франции. Среди представляемых были и экзотические восточные персонажи: мурза Ногайской орды Баязет, крымский «султан» Махмет-Гирей и турок Батал-паша, разбитый и захваченный в плен в сражении на Кубани в 1790 году.

Зимой Екатерина выезжала редко, но летом её свите было куда больше хлопот. Она любила прохаживаться по царскосельскому парку, могла обойти кругом немалый пруд или прогуляться за Гатчинские (Орловские) ворота вдоль Боурова канала. Во время таких моционов устраивались игры с участием молодых придворных:

«В xopoшиe вечера государыня гуляла со всем двором в саду и, возвратясь с прогулки, садилась на скамейке против монумента Румянцева. Здесь начиналась игра a la guerre[668]668
  На войне (фр.).


[Закрыть], или, как называли, в “знамёна”. Кавалеры и фрейлины разделялись на две партии: одна становилась у дворца, другая к стороне концертной залы. У каждой было своё знамя; кто отбивал знамя, тот одерживал победу. Арбитром был князь Барятинский; он садился на ступеньки монумента. “Attention, messieurs[669]669
  Внимание, господа! (фр.)


[Закрыть]!” – кричал он, и игра начиналась; бегали, ловили друг друга, употребляли все хитрости, чтобы отбить знамя. В этой игре князь Зубов и камергер М. П. (Николай Михайлович Мусин-Пушкин. – И. К.) отличались. Быстрее их никто не бегал»[670]670
  Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. С. 86.


[Закрыть].

Платон Александрович вместе с Екатериной плавал на лодке по прудам, катался по аллеям в царском фаэтоне. Иногда государыня совершала дальние прогулки в каретах: вокруг Царского Села, по «павловской дороге» или «по петербургской дороге до Пулковской слободы». Летними вечерами было уместно устроить государыне какой-нибудь маленький сюрприз: представить ей выученных неким англичанином «смеющихся» и даже «лающих» уток или двух настоящих «американцев» – надо полагать, натуральных индейцев[671]671
  См.: Приложение к камер-фурьерскому журналу 1794 года с алфавитом. СПб., 1894. С. 84, 87.


[Закрыть].

Наиболее престижным было право посещения собственных покоев императрицы в вечернее время. Попасть в число приглашённых туда или в Эрмитаж считалось большой честью, которой удостаивались лишь самые близкие придворные и особо пожалованные такой милостью гости не из их числа. Главным же достоинством эрмитажных собраний была благопристойная свобода от этикета, когда в зрительном зале и за столом гости в отсутствие слуг могли общаться на равных.

В Царском Селе летние вечера проходили ещё более непринуждённо: государыня «благоволила некоторое время препроводить в разговорах на колоннаде, потом гулять по саду, а напоследок в Арабесковой комнате до 10-ти часов вечера ж играть в шахматы», которые в 1792–1793 годах предпочитала картам. Иногда камер-фурьерские журналы особо отмечали, что фаворит в «вечеровое время» играл с государыней на бильярде в карамболь, за карточным столом в бостон, вист или рокамболь. Кроме Зубова, постоянными карточными партнёрами императрицы являлись граф А. С. Строганов, обер-камергер И. И. Шувалов, старый камергер и участник переворота 28 июня 1762 года Е. А. Чертков: «Князь Зубов и старик Ч[ертков] составляли всегдашнюю её партию, четвёртый [партнёр] переменялся. Старик Ч. за бостоном горячился и даже до того забывался, что иногда кричал; это забавляло государыню»[672]672
  См.: Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. С. 72; Брусилов Н. П. Воспоминания // ИВ. 1893. № 4. С. 56–57.


[Закрыть]. Зубов также «препровождал» Екатерину на официальных выходах, визитах в «вольный маскарад» или прогулках в «зверинец».

Все эти занятия требовали светского лоска, безупречного французского языка, танцевального мастерства (на больших и «комнатных» балах Зубову случалось открывать бал в паре с одной из великих княжон), некоторого интеллектуального багажа по части словесности и искусств и, главное, умения быть обаятельным кавалером.

К примеру, 10 октября 1790 года Екатерина взяла Зубова на «пробу» (генеральную репетицию) своей драмы «Олегово правление». Творением императрицы-драматурга, конечно, полагалось восхищаться, но для комплимента надо было иметь некоторое представление о древнем князе и его эпохе. Нужно было выучить хотя бы несколько шахматных дебютов, уметь отправить бильярдный шар в лузу и поддержать разговор о русских или французских комедиях, ставившихся в Эрмитажном театре. «…он слишком занят тем, чтобы производить впечатление человека большого ума, отыскивая в книгах накануне то, что он скажет на следующий день»[673]673
  Письма графа Ф. В. Ростопчина к графу С. Р. Воронцову // Архив князя Воронцова. Кн. 8. М., 1876. С. 150.


[Закрыть] – этими словами камер-юнкер Фёдор Ростопчин хотел уязвить выскочку Зубова, но невольно признавал, что тот был не так прост и заранее готовился к появлению в избранном обществе.

Фавориту нельзя было не разделять увлечений государыни. Зубов стал через купца Альфонса Милиоти приобретать статуи и бюсты из парижского дворца герцога Ришелье и коллекционировать «антики», картины и эстампы. Эта коллекция хранилась в Таврическом дворце под надзором Грибовского – с того и спросили при Павле за утраты при её передаче в Эрмитаж[674]674
  См.: РГАДА Ф. 7. Оп. 2. № 3152. Л. 250–253.


[Закрыть].

Вечерами в царскосельском парке звучали «русские песни» или «итальянская вокальная и инструментальная музыка» – тут-то Платону Александровичу и пригодились его музыкальные способности. На дворцовых концертах фаворит играл на скрипке дуэтом с великим князем Александром, на его «ужинах» с избранными гостями «обыкновенно исполнялась самая превосходная музыка»[675]675
  См.: Письма императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796) // Сборник Императорского Русского исторического общества (далее – РИО). Т. 23. СПб., 1878. С. 621–622; Бумаги князя Н. В. Репнина во время управления его Литвою // Сборник РИО. Т. 16. СПб., 1875. С. 295.


[Закрыть].

Кажется, фавориту всё перечисленное удавалось. Из письма Екатерины Гримму 1794 года следует, что Зубов знал итальянский и «прочитал всё лучшее, написанное на этом языке»[676]676
  Письма императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796). С. 592.


[Закрыть]. Он научился разбираться в любимых Екатериной камеях и даже смог определить, что на одной из них вырезан портрет сиракузского тирана Гелона[677]677
  См.: Екатерина II: искусство управлять. С. 231.


[Закрыть].

Даже не расположенная к Зубову графиня Варвара Головина отметила, что у него «довольно образованный ум, хорошая память и способность к музыке». К достоинствам относились также «большие чёрные глаза» и «ленивый томный вид», который «носит отпечаток беспечности его характера»[678]678
  Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. С. 75, 88, 94.


[Закрыть]. «Томный вид» спишем на особенности дамского восприятия, но вот насчёт «беспечности» можно поспорить.

Зубов понимал, что его «случай» может закончиться, а потому осторожно отвечал просителям, что готов быть им полезным, но «всё зависит от милости её величества и ни он, ни кто другой не имеет достаточно влияния, чтобы подействовать на её решения»[679]679
  Мемуары князя Адама Чарторижского и его переписка с императором Александром I: В 2 т. Т. 1. М., 1912. С. 48–49.


[Закрыть]. При этом он старался иметь в окружении императрицы свою «партию». К ней относили камер-фрейлину Анну Протасову, «некрасивую и смуглую, как негритянская королева с острова Таити». «Клевретом Зубова» называли французского офицера-эмигранта графа Валентина Эстергази, в сентябре 1791 года прибывшего в Петербург с письмами от братьев короля Людовика XVI, с помощью фаворита получившего аудиенцию у Екатерины и в дальнейшем вошедшего в её ближайшее окружение.

Другими его клиентами стали камергер барон Отто Магнус Штакельберг и камер-юнкер и адъютант генерала И. П. Салтыкова граф Фёдор Головкин – по мнению графини Головиной, «полный злого остроумия и дерзкий… чтец и лакей Зубова»[680]680
  Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. С. 81.


[Закрыть]. К «группе поддержки» можно отнести также генерал-адъютанта П. Б. Пассека и изящного придворного, камергера (впоследствии гофмаршала) Степана Степановича Колычева, игравшего на скрипке вместе с фаворитом. Граф Фёдор Ростопчин летом 1794 года писал в Лондон С. Р. Воронцову, что Зубов «делает всё через посредство графини Шуваловой (гофмейстерины двора великого князя Александра и его супруги Елизаветы Алексеевны. – И. К.) и окружает себя лицами, которые ему многим обязаны»[681]681
  Письма графа Ф. В. Ростопчина к графу С. Р. Воронцову. С. 99.


[Закрыть]. Наконец, при участии в делах внешней политики фаворит использовал компетентного члена Коллегии иностранных дел Аркадия Ивановича Моркова.

В 1793 году Зубов позировал Лампи, уже создавшему парадный портрет императрицы. В отличие от своих бравых «предместников» в мундирах и орденах он изображён скромным тружеником, который и дома (ибо сидит не при мундире в присутствии, а в шлафроке с меховой опушкой) работает за письменным столом с документами. Только уверенный взгляд да изысканная небрежность в одежде подсказывают, что портретируемый – не простой чиновник, а важная персона, в тиши кабинета вершащая судьбы стран и народов, что подтверждается красноречивой деталью – картой Польши, только что подвергшейся второму разделу.

Очевидно, художник угадал желание фаворита быть не мальчиком для утех старевшей императрицы, а государственным мужем. В январе того же года тот вместе с отцом и братьями был возведён в графы Священной Римской империи, а орден Святого Андрея Первозванного получил в июле именно за «польское дело». Поэтому на другом портрете кисти Лампи он предстаёт уже во всём вельможном блеске: в орденской мантии, со звездой, знаком ордена на золотой цепи и наградным портретом императрицы, обрамлённым бриллиантами.

За несколько лет Зубов привык к своему положению и почёту. Нрав повелительницы он постиг, а потому держался с ней со смирением, что в отношении других персон делал не всегда. Уже в самом начале зубовского «случая» вынужденный прибегнуть к его помощи Г. Р. Державин посетовал:

«Как трудно доступить до фаворита! Сколько ни заходил к нему в комнаты, всегда придворные лакеи, бывшие у него на дежурстве, отказывали, сказывая, что или почивает, или ушёл прогуливаться, или у императрицы. Таким образом ходя несколько [раз], не мог удостоиться ни одного раза застать его у себя. Не осталось другого средства, как прибегнуть к своему таланту»[682]682
  Державин Г. Р. Избранная проза. М., 1984. С. 128.


[Закрыть].

Видимо, впоследствии поэт, ставший в 1793 году сенатором, получил свободный доступ «в беседу» с фаворитом, которым в стихотворении «К лире» (1794) то ли притворно, то ли искренне восхищался, отождествляя с героями греческой мифологии:

 
…Души все льда холоднее.
В ком же я вижу Орфея?
Кто Аристон сей младой?
Нежен лицом и душой,
Нравов благих преисполнен?
Кто сей любитель согласья?
Скрытый зиждитель ли счастья?
Скромный смиритель ли злых?
Дней гражданин золотых
Истый любимец Астреи!
 

Ещё одна составляющая цены фавора – отсутствие частной жизни. В 1792 году вошло в обычай присутствие столичного общества при пробуждении и «торжественном вставании» фаворита, описанное молодым польским аристократом Адамом Чарторыйским, прибывшим просить о возвращении секвестрованных имений:

«Огромная толпа просителей и придворных всех рангов собиралась, чтобы присутствовать при туалете графа… Обе половины дверей растворялись. Зубов входил в халате, едва одетый в нижнее бельё. Лёгким кивком головы приветствовал он просителей и придворных, стоявших почтительно вокруг, и принимался за совершение туалета. Камердинеры подходили к нему, чтобы зачесать и напудрить волосы. В это время появлялись всё новые и новые просители. Они также удостаивались чести получить кивок головы, когда граф замечал кого-нибудь из них. Bсе со вниманием следили за мгновением, когда взгляд их встретится с его взглядом. <…> Bсе стояли, никто не cмел произнести ни одного слова. Каждый вручал свои интересы всемогущему фавориту в немой cцене, красноречивым молчанием. Никто, повторяю, не раскрывал рта, разве что сам граф обращался к кому-нибудь с каким-либо словом, но никогда по поводу просьбы. Часто граф не произносил ни одного слова, и я не помню, чтобы когда-нибудь он предложил кому-либо cесть, исключая фельдмаршала Салтыкова, который был первым лицом при дворе и, как говорят, устроил карьеру Зубовых. <…>

Обыкновенно в то время, когда Зубова причёсывали, секретарь его, Грибовский, подавал ему бумаги для подписи. Просители говорили друг другу на ухо, сколько нужно было заплатить этому секретарю, чтобы иметь успех у его начальника… он принимал этих просителей с такой же гордостью, как и его хозяин. По окончании причёски, подписав несколько бумаг, граф одевал мундир или сюртук и удалялся в свои покои»[683]683
  Мемуары князя Адама Чарторижского и его переписка с императором Александром I. Т. 1. С. 51, 53–54.


[Закрыть].

Среди толпившихся в покоях фаворита встречались заслуженные люди. Молодой камер-юнкер Фёдор Ростопчин в сентябре 1795 года писал в Лондон российскому послу С. Р. Воронцову:

«Есть здесь генерал-лейтенант Кутузов, тот самый, который был посланником в Константинополе. Он приходит к графу Зубову за час до его пробуждения, готовит ему кофе (имея притязание особенно искусно варить его) и при множестве посетителей наливает его в чашку и несёт бесстыдному фавориту, лежащему в постели»[684]684
  Письма графа Ф. В. Ростопчина к графу С. Р. Воронцову. С. 111.


[Закрыть].

Зачем будущему фельдмаршалу и победителю Наполеона нужно было так угодничать перед Зубовым? Возможно, в благодарность за посредничество в ознакомлении императрицы в октябре 1794 года с результатами деятельности своего весьма ответственного посольства в Турцию (военно-топографическим описанием дорог от Дуная до Константинополя, добытыми через «посторонних людей» картами берегов Мраморного и Чёрного морей и снятыми его офицерами под носом у неприятеля планами окрестностей турецкой столицы с укреплениями[685]685
  См.: РГАДА. Ф. 10. Оп. 3. № 36. Л. 1–2; Фоменко И. К. Дипломатическая миссия М. И. Кутузова. Карта Константинополя 1794 года. М., 2013. С. 4–5.


[Закрыть]) и в расчёте на дальнейшую протекцию.

«Возмутительная гордость» фаворита обижала честолюбцев, но не мешала им стоять в «презренной толпе» в его передней. Тот же Ростопчин подал Зубову прошение о своём назначении в штат посольства в Лондоне. Воронцов же рекомендовал ему своего протеже – молодого графа Виктора Кочубея, племянника Безбородко[686]686
  См.: Вести из России в Англию: Двенадцать писем графа Ф. В. Ростопчина к графу С. Р. Воронцову // РА. 1876. № 1. С. 91, 106; Бумаги графа Семёна Романовича Воронцова // Архив князя Воронцова. Кн. 9. М., 1876. С. 419–421.


[Закрыть].

После обеда фаворит устраивал приёмы для узкого круга – «собрания друзей», где тоже можно было решить вопросы, интересовавшие приглашённых[687]687
  См.: Мемуары князя Адама Чарторижского и его переписка с императором Александром I. Т. 1. С. 64.


[Закрыть]. Таким путём Чарторыйский получил снятие секвестра с имений отца, а Кутузов – две тысячи душ «за службу его в вечное и потомственное владение».

Однако просители не всегда добивались результата. Племянник И. И. Шувалова камергер Ф. Н. Голицын с обидой вспоминал:

«Я желал быть назначен посланником к сардинскому двору. Несколько раз я сперва приезжал и всё его не мог видеть. Наконец, он меня допустил. Я его нашёл читающим и запечатывающим бумаги. Сколь скоро я объяснил ему мою нужду, он мне с холодным видом ответствовал, для чего я не чрез графа Безбородку прошу. Я сказал ему, что я надеялся, если он сделает мне милость и захочет в сём случае помочь, что я скорее достигну своей цели. Письмо он взял, не уверив меня ни в чём. После того, хотя он меня и часто видел, но никогда не упомянул даже, что письмо подано. Вот как он обращался!»[688]688
  Голицын Ф. Н. Записки // Золотой век Екатерины Великой: Воспоминания. М., 1996. С. 291.


[Закрыть]

Но всегда ли праведным было благородное негодование? Исследовательница екатерининской эпохи И. де Мадариага заметила: «Нужно делать скидку на возраст их (жалоб. – И. К.) авторов: они принадлежали к молодому поколению… Они при любых обстоятельствах желали бы перемен, что естественно для всех молодых честолюбцев в конце каждого долгого царствования»[689]689
  Мадариага И. де. Россия в эпоху Екатерины Великой. М., 2002. С. 903.


[Закрыть]. Добавим, что Ростопчин состоял камер-юнкером при «малом дворе» полуопального наследника престола Павла, а потому карьерный взлёт ему не светил.

Были ли публичные процедуры в опочивальне платой за «случай», способом любимца императрицы потешить самолюбие или данью времени? Менее пристрастный современник, ординарец генерал-адъютанта Н. И. Салтыкова Владимир Левенштерн считал их нормой:

«Совершенно верно, что граф (впоследствии князь) Салтыков мылся, полоскал зубы и одевался в присутствии всех господ, украшенных лентами, которые почитали за счастье присутствовать при его туалете. Князь Зубов причёсывался при них, и их одежда была покрыта пудрой, но они не счищали её и, проходя по другим залам, гордились тем, что могли сказать и даже доказать с полной очевидностью, что они были у него. И, однако, тот же гордый и высокомерный князь Зубов ни перед кем не возвышал голоса; этого никто бы не потерпел! Присутствовать при туалете – не противоречило тогдашним нравам; но относительно всего другого все требования вежливости и всё то, чего требовала честь, соблюдалось строго»[690]690
  Левенштерн В. И. Записки. 1790–1815. М., 2018. С. 30–31.


[Закрыть].

Характерно, что вышеупомянутого камергера Голицына, как и других представителей высшего общества, обижало не столько неисполнение его просьбы, сколько высокомерное отношение фаворита к людям одного с ним круга.

Другие современники также смотрели на «должность» Платона Александровича без осуждения. Сын потёмкинского адъютанта граф Александр Иванович Рибопьер, впоследствии действительный тайный советник и обер-камергер, «домашний человек во дворце», с благоговением вспоминал дни своей юности: «Принадлежать ко двору, носить красные каблуки и иметь свободный доступ к государыне считалось выше всего», – и объяснял молодому поколению дух екатерининского царствования:

«Обожание монархини было до того сильно развито в то время, что милость её давала лицам, ею облечённым, неоспоримые права на внимание и почёт общества… Кто не жил в это время, не может составить понятия о том, каково было положение князя Потёмкина или даже князя Зубова. Перед ними преклонялись не из подлости, а по уважению к выбору государыни, по той религиозной привязанности, которую все к ней ощущали»[691]691
  Записки графа Александра Ивановича Рибопьера // РА. 1877. Кн. 1. № 4. С. 475, 476.


[Закрыть].

Фаворит постоянно находился под прицелом пристрастных глаз недоброжелателей, жаждавших быть свидетелями его прокола. Но к тому времени он настолько уверился в прочности своего положения, что осмеливался на маленькие невинные любовные интрижки. В апреле 1793 года императрица отчего-то обеспокоилась отлучками своего генерал-адъютанта, однако получивший приказ проследить за его поездками доверенный камердинер Захар Зотов ничего предосудительного не обнаружил[692]692
  См.: Екатерина II: искусство управлять. С. 237.


[Закрыть]. А на следующий год во время пребывания двора в Царском Селе фаворит позволил себе поухаживать за обручённой невестой любимого внука государыни Александра Павловича, баденской принцессой Луизой Августой, ставшей великой княгиней Елизаветой Алексеевной. «Зубов влюблён в мою жену», – жаловался великий князь летом 1794 года придворной даме Варваре Головиной. О том же сообщил С. Р. Воронцову в Лондон Ф. В. Ростопчин:

«Граф Зубов влюблён в молодую великую герцогиню Елизавету. Судите же, насколько столь неразумная связь должна подогреваться невозможностью успеха. Он должен скрывать её на виду у всех. Возможно, безумная страсть заставляет его поверить, что те, кто у него заискивают, могут служить ему»[693]693
  Цит. по: Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. С. 86; Николай Михайлович, вел. кн. Императрица Елисавета Алексеевна, супруга императора Александра I: В 3 т. Т. 1. СПб., 1908. С. 63.


[Закрыть].

О «преступной страсти» Зубова писал в мемуарах князь Адам Чарторыйский, который и сам долго испытывал нежные чувства к Елизавете Алексеевне[694]694
  См.: Мемуары князя Адама Чарторижского и его переписка с императором Александром I. Т. 1. С. 65.


[Закрыть].

Если верить запискам графини Головиной, увлечение Зубова поддерживала «партия» его поверенных в сердечных делах: графиня Е. П. Шувалова, граф Ф. Г. Головкин, граф О. М. Штакельберг, камергер С. С. Колычев, фрейлины княжны Голицыны. Фаворит смущал юную великую княгиню то внезапным появлением на прогулке, то нескромным подглядыванием в подзорную трубу за её окном, то сочинением и исполнением романса с «ясно выраженным объяснением в любви».

Великая княгиня и вправду была хороша собой, к тому же играла на арфе и прекрасно пела – не случайно императрица называла её «сиреной»[695]695
  См.: Зимин И. В. Музыка в Зимнем дворце // «Музыка всё время процветала…»: Музыкальная жизнь императорских дворцов: Материалы научно-практической конференции. СПб., 2015. С. 60–61.


[Закрыть]. Фаворит, как мы помним, тоже любил музицировать. Но неужели он настолько осмелел, чтобы рассчитывать на романтическое приключение с пятнадцатилетней супругой будущего наследника престола? Или это была интрига, в которой ключевую роль играла гофмейстерина двора великой княгини Е. П. Шувалова? Воспитатель Александра генерал-майор А. Я. Протасов отметил в дневнике, что придворная дама, исполненная «духом французских щеголих», сначала с помощью своей дочери сделала «на непорочность его (Александра. – И. К.) покушение, против которого добродетель его устояла», после чего начала ссорить молодых супругов, указывая великой княгине на ошибки её мужа и, кажется, поощряя увлечение фаворита[696]696
  См.: Дневные записки А. Я. Протасова о воспитании великого князя Александра Павловича // Древняя и новая Россия. 1880. Т. 2. № 8. С. 768, 773.


[Закрыть].

Сам же Александр, по мнению его «дядьки» Протасова, сохранял «много децкости» и увлекался то театром, то военными играми «с ружьём», то музыкой, попутно приобретая от придворных кавалеров «вредные знания». Однако в этой ситуации и он чувствовал себя неловко. В ноябре 1795 года он жаловался своему другу Виктору Кочубею на придворных, интриговавших и поощрявших «страсть» Зубова, но боялся сделать неверный шаг:

«Она (графиня Шувалова – И. К.), граф Головкин, которого вы знаете, и Мятлев вскружили голову графу Зубову, которым овладела страсть, что рано или поздно может кончиться для него печально. Он влюблён в мою жену с первого же года нашей женитьбы, т. е. вот уже год и несколько месяцев. Судите сами, в какое затруднительное положение это ставит мою жену, которая – надо отдать ей полную справедливость – ведёт себя как ангел; но всё же нельзя не сознаться, страшно затруднительно, как вести себя по отношению к Зубову, тем более что его влюблённость в мою жену всем известна. Хорошо относиться к нему – это как-бы оправдывать его страсть; если же относиться к нему холодно с целью отучить его, то императрице, не знающей о страсти графа Зубова, может быть неприятно, что не оказывают внимания лицу, к которому она благоволит…»[697]697
  Цит. по: [Корф М. А.] Александр I и его приближённые до эпохи Сперанского // РС. 1903. № 1. С. 13.


[Закрыть]

Великая княгиня проявила «величайшую осторожность и благонравие», и игра завершилась без особых последствий для фаворита. В декабре 1795 года Ростопчин сообщил С. Р. Воронцову:

«Двор сильно занят охлаждением императрицы к г. Зубову. Дворцовые обитатели что-то нашептали ей по поводу страсти фаворита к великой княгине Елизавете. Она перехватила несколько взглядов, разразилась сцена. Поссорились на несколько дней, потом помирились; но она озлоблена на графа Штакельберга, подозревая, что тот был поверенным в этой истории; она устроила ему такую неприятную сцену, что старый царедворец был вынужден покинуть двор и отправиться в свои имения по совету того же графа Зубова»[698]698
  Письма графа Ф. В. Ростопчина к графу С. Р. Воронцову. С. 119. См. также: Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. С. 119.


[Закрыть].

Ростопчин явно поторопился с выводами, а потому спустя несколько месяцев, в феврале 1796-го, был вынужден констатировать: «Граф Платон пользуется благосклонностью, которая ставит его значительно выше князя Потёмкина».

К тому времени Зубов уже вышел из «внутренних покоев» в публичное служебное пространство. Но действительно ли не слишком образованный и не имевший опыта руководящей деятельности на военном и административном поприщах молодой придворный реально осуществлял ежедневное управление страной под крылом старевшей государыни?