Читать книгу "Фавориты Екатерины Великой"

Для вежливого расставания с Зубовым у императора были и личные причины. Мало того что Платон Александрович, красавец мужчина старше государя на десять лет, ранее пытался ухаживать за его супругой, так ещё и перешёл ему дорогу в любовной интрижке. Генерал-майор Павел Сухтелен рассказал военному историку А. И. Михайловскому-Данилевскому, что, разбирая бумаги умершего фаворита, «нашёл, между прочим, письма Марии Антоновны Нарышкиной, также волоса ея и подвязки, служащие видимым доказательством связей их»: «Судя по числам, когда письма сии были писаны, выходит, что интрига сия существовала тогда, как Мария Антоновна была любима государем»[979]979
  Цит. по: Записки А. И. Михайловского-Данилевского // ИВ. 1892. № 7. С. 73.


[Закрыть].

Прекрасной полячкой (урождённой княжной Четвертинской) Александр увлёкся в начале 1801 года, ещё до вступления на престол, но на пути к её сердцу встретил препятствие в лице князя Платона. Они договорились по-джентльменски: «…обещали точно сообщать друг другу об успехе своего ухаживания и дали честное слово, что наименее счастливый из них уступит место другому, если тот доставит доказательства большего расположения. Соперники с точностью держались условий договора, и через несколько дней князь Зубов показал великому князю записочки, полученные во время полонеза. Великий князь, у которого дело не пошло ещё дальше слов, без сожаления уступил. Он даже презрительно отозвался об этой женщине и обо всех, кто способен на подобный образ действий»[980]980
  Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. С. 213.


[Закрыть]. Правда, это не помешало Александру сделать ветреную Марию Антоновну своей фавориткой.

Двадцать четвёртого декабря 1801 года Зубов попросил об отставке и был милостиво напутствован: «Князь Платон Александрович. Снисходя на прошение ваше, я позволяю вам путешествовать в чужие края, пребывая в прочем к вам благосклонный»[981]981
  ОР РНБ. Ф. 859. Карт. 29. № 17. Л. 16.


[Закрыть]. Ни к подготовке последующих реформ, ни к деятельности по утверждению России на Кавказе он уже не привлекался.

Казалось бы, бесповоротно забытый вельможа ещё раз появился в окружении императора во время нашествия Наполеона. В 1831 году военный министр А. И. Чернышёв потребовал от отставника А. А. Аракчеева вернуть «для должного хранения» целый ряд бумаг Александра I, среди прочего – составленные Зубовым «план кампании» от октября 1812 года и «план кампании для завоевания Индии»; граф отвечал, что первый документ уже отдал самому императору Николаю I, а о втором «совсем не помнит»[982]982
  См.: РГВИА. Ф. 154. Оп. 1. № 138. Л. 2 об., 4 об., 5.


[Закрыть]. Никакой должности Зубов не получил, но в июле 1813 года появился в походной ставке государя в силезском городке Петерсвальде. Видимо, тогда он и представил Александру итог своих размышлений о событиях переломной эпохи в жизни Европы.

Екатерина II и её фаворит воспринимали «старый режим» как естественное устройство общества. Французская революция и её последствия этот мир неотвратимо разрушали, смириться с чем Зубов не мог. Он верно заметил, что стремление к царству разума и свободы на практике обернулось жестокостями и кровопролитными войнами, и назначил ответственными за эти последствия некогда популярных властителей умов.

Ведь это они, «философы», призывали: «…возложим наши надежды на будущие поколения; отдадим любовь нашу грядущему и неизвестному, а наше покровительство всей вселенной; нашу ненависть и проклятие – современникам и земле, нами попираемой! Лучше пусть погибнут наши колонии, пусть погибнет свет, чем одно из наших начал! Война замкам, т. е. золоту; мир хижинам, т. е. забвение». Зубов патетически восклицал:

«Эти лицемерные опекуны полюбили бедных и негров всею силою своей ненависти к белым и богатым; всесветные законодатели посмеялись правами собственности; тревогам нравственности, прискорбию религии и крикам человечества! И сколько нанесли они этому печальному человечеству таких ударов, которые отзовутся только в потомстве?»

Наступавшая «эпоха непрерываемого прогресса» представлялась Зубову «бедственным избытком света, столь гибельным для рода человеческого». Разве можно, вопрошал он, новые знания и представления доверить «целой массе народа»? «Если с нашим просвещением мы будем иметь их тягости, а они с своими тягостями – наше просвещение, то они не захотят более работать, а мы не захотим жить». Чтобы мнимый прогресс не привёл общество в тупик, для народа всегда должны оставаться «семь дней в неделе – шесть для труда; один для отдыха и религии и ни одного для философии»[983]983
  Цит. по: Лебедев П. С. Опыт разработки новейшей русской истории по неизданным источникам. СПб., 1863. С. 294–299.


[Закрыть].

В сочинённых им «Considerations politiques generales» («Общих политических соображениях») князь перекраивал карту Европы: «Бранденбургский дом» переселял на левый берег Рейна с новой столицей в Касселе, а прежнюю Пруссию и державу Габсбургов (как и неупомянутую Османскую империю) упразднял совсем, поскольку Берлин и Вена вместе с Константинополем, Петербургом, Москвой и Астраханью становились столицами… необъятной Российской империи с годичным присутствием императора в каждой из них поочерёдно. Князь предлагал дозволить сохранить в новых владениях «почётные чины и двор той страны», но предусматривал «верховное правление одно и нераздельное». Копенгаген, Стокгольм, Гамбург, Прага с Варшавой, Триест, Варна, Бухарест и Салоники подобной чести не удостаивались, становясь городами «второй» и «третьей степени» наравне с Киевом, Ярославлем, Тулой, а также с Самаркандом, Бухарой и Хивой, к слову, ещё не присоединёнными к России[984]984
  См.: Там же. С. 301–304.


[Закрыть].

Внезапно оказавшегося в центре политической жизни Европы Зубова, похоже, понесло в безудержное прожектёрство. Но к тому времени его государственная карьера закатилась навсегда.

Провинциальные радости и печали

В начале 1802 года Платон Зубов отбыл за границу. Он направился в Вену, где был тепло принят в доме российского посла графа Андрея Кирилловича Разумовского. Там его догнала неприятная история, берущая начало ещё в 1795 году, когда при дворе Екатерины II появился Жозеф де Сакс, он же Йозеф Ксаверий граф фон дер Лаузиц – сын бывшего регента Саксонии Франца Ксаверия от морганатического брака с придворной дамой-итальянкой и внук польского короля Августа III. Храбрец и дуэлянт был милостиво принят императрицей. Но однажды в театре он повздорил с семёновским прапорщиком князем Николаем Щербатовым, дал ему пощёчину, получил удар палкой и угодил в полицию за драку в общественном месте. Он написал фавориту, но вместо ответа был выслан из России. Виновником скандала и высылки он считал именно Зубова.

Теперь же де Сакс явился в Вену и потребовал сатисфакции. Генерал и дипломат Шарль Жозеф де Линь, вызвавшийся быть секундантом князя, пытался примирить противников. Зубов заверял, что к столкновению с Щербатовым отношения не имел, а о высылке полковника распорядилась сама императрица. Но де Сакс настоял на поединке. О настроении князя перед дуэлью свидетельствует сохранившийся черновик его письма Александру I. Автор сообщил: «Долг чести призывает меня в Теплиц», – пообещал «предстать пред вас и открыть вам лично все гнусныи покушении, которые до сих пор благодаря Бога обратились им же (кому? – И. К.) в срам», и поклялся, что никого не оскорблял, «поступал и делал всё то, чтобы могло предупредить или отвратить крайне неприятное дело сие»; уведомил, что едет князь Щербатов, и оправдывался: он не хочет, чтобы подумали, будто молодой офицер «выслан сюда по моему настоянию»[985]985
  ОПИ ГИМ. Ф. 242. Оп. 2. № 81. Л. 1–1 об.


[Закрыть]. Обычно аккуратный почерк князя неразборчив, фразы повторяются, изложение путаное…

Дуэль состоялась в окрестностях Теплица (ныне – чешский курорт Теплице). По свидетельству состоявшего при российском посольстве камергера Александра Рибопьера, князь Платон повёл себя не лучшим образом:

«Тогда убедился я, как мало было твёрдости духа в этом баловне счастия. Правда, он шёл на поединок, но он не мог иначе поступить после полученных им от шевалье публичных оскорблений, и на поединок этот он шёл, как слабая женщина, приговорённая к мучительной операции… Зубов дрался крайне смешно: прежде чем взяться за шпагу, он стал на колена, долго молился; потом, наступая на шевалье, он наткнулся рукою на его шпагу и, чувствуя, что получил царапину, объявил, что долее не может драться. Шевалье, нанеся ему удар, воскликнул: вы мне надоели!»[986]986
  Записки графа Александра Ивановича Рибопьера. С. 499.


[Закрыть]

Де Линь же рассказывал, что Зубов держался бодро, хотя и получил глубокую рану. Было ли так или иначе, но ситуация для инициатора дуэли завершилась трагически: прибывший в Теплиц Щербатов послал ему вызов; противники дрались на том же месте, но на пистолетах, и де Сакс был убит[987]987
  См.: Васильчиков А. А. Семейство Разумовских: В 5 т. Т. 3. СПб., 1882. С. 430.


[Закрыть].

Платон Александрович поспешил ретироваться. Некоторое время прожив в Москве, в 1803 году он прибыл в Петербург. В обществе говорили, что Зубов желал вернуться на службу, однако император более в нём не нуждался. Князь отправился в свои литовские владения. Иногда наезжал в Фетиньино, где угощал местное общество, и в Москву – в 1809 году провёл три месяца у матери и устроил бал. Александр I немилости к Зубову не проявлял и снисходил до личного общения. В сентябре 1805 года князь принимал его величество в витебском имении Усвят, в том же доме, где некогда во время путешествий останавливалась Екатерина II. В честь императорского посещения Платон Александрович воздвиг в имении обелиск с надписью: «Великий государь император Александр I присутствием своим сентября 11 дня 1805 года ознаменовал память двукратного присутствия 1780 и 1786 годов великия государыни императрицы Екатерины II, на сём месте облаготворившей присоединением под державу свою народов отторженных, ныне блаженствующих»[988]988
  Цит. по: Жихарев С. П. Записки современника: Воспоминания старого театрала: В 2 т. Т. 1. Л., 1989. С. 122.


[Закрыть]. Посвящение намекало, что гостеприимный хозяин и сам участвовал в присоединении «блаженствующих народов»…

В другой раз Александр побывал у князя в Шавлях (Шяуляе) в июне 1807 года по пути на переговоры с Наполеоном в Тильзит и остался недоволен царившим в доме запустением и «невероятной грязью»[989]989
  См.: Записки графа Александра Ивановича Рибопьера. С. 505.


[Закрыть]. Н. Н. Новосильцевым через лифляндского военного губернатора А. П. Тормасова был передан выговор:

«Государь император, в проезд свой чрез Шавельской повет, быв очевидным свидетелем бедственного положения принадлежащих генералу от инфантерии князю Зубову крестьян, из которых большая часть, оставив поля свои необработанными, снискивают себе пропитание мирским подаянием; некоторые же, по свидетельству жителей, умирают от болезней, происходящих единственно от дурной и недостаточной пищи, – высочайше отозваться соизволил, что ежели честь и самый долг, законами налагаемый, требует, дабы и беднейшие из помещиков кормили и призирали крестьян своих в трудные и безплодные годы, то тем более предосудительно одному из богатейших доводить их до такой крайности. Посему повелено мне сообщить вашему высокопревосходительству, дабы вы, милостивый государь мой, сделали надлежащее внушение князю Зубову о принятии в самоскорейшем времени нужных мер для снабжения крестьян его потребным количеством хлеба, как на прокормление оных до нового урожая, так и на посев их полей; в противном же случае его императорское величество, в защиту страждущего человечества, не преминет обратить на него всю строгость законов»[990]990
  Цит. по: Бычков А. Ф. Письмо Н. Н. Новосильцева к военному губернатору, управлявшему Киевскою и Минскою губерниями, генералу от кавалерии А. П. Тормасову // РС. 1870. № 9. С. 304.


[Закрыть].

Приведённое письмо послужило основанием для характеристики Зубова как скупого и жестокого помещика. Однако история имела продолжение. Историку Н. К. Шильдеру были известны (к сожалению, источник он не указал) три рескрипта Александра I, отправленные в 1808 году литовскому генерал-губернатору А. М. Римскому-Корсакову. Первым, от 27 марта, приказывалось взять «под казённый присмотр» имение Зубова и «экономию» тайного советника Хоминского, где также была отмечена скудость крестьян. Но уже на следующий день было высочайше предписано сначала отправить комиссию для выяснения реального положения крепостных Зубова. Наконец, третий рескрипт, от 4 июля, констатировал: посланные генерал-губернатором чиновники убедились, что крестьяне князя обеспечены зерном; обвинения же в адрес их владельца оказались «ложным показанием» бывшего управляющего Криднера[991]991
  См.: ОР РНБ. Ф. 859. Карт. 29. № 17. Л. 27–28, 29–30, 31.


[Закрыть].

Едва ли Платон Александрович особо угнетал своих крепостных. Скорее всего, сентиментальный император сначала поверил в навет о доведении мужиков до «крайности» и выказал человеколюбие, но затем всё же решил проверить информацию и отменил уже назначенную «грозу». Добавим, что бедственному положению крестьян могло способствовать перемещение войск через эту территорию в кампанию 1806–1807 годов.

Князь по полгода проводил в своих литовских имениях, потом переезжал в Курляндию. В Рундальском дворце, перешедшем к нему после смерти Валериана (1804), он жил широко: с сонмом слуг, оркестром, оранжереей, балами для соседей-дворян и праздниками для крестьян. Белый зал дворца был украшен огромной копией портрета хозяина кисти Лампи – в генеральском мундире, красующегося на фоне боевого коня, ядер и пушек, с волнующимся на заднем плане Чёрным морем, когда-то находившимся в его ведении…

Бывший фаворит получил, наконец, свободу личной жизни, нашёл себе «хорошенькую панну» – бедную шляхтяночку Софью Пришилионскую, но связывать себя узами брака не спешил, а вместо государственных забот отдавался любимому музицированию.

В Отечественную войну французы и их союзники устроили в Рундале госпиталь, а в саду хоронили умерших. По возвращении в феврале 1813 году Зубов нашёл дворец разграбленным и захламлённым. До слёз огорчила его потеря подарка императрицы – библиотеки в несколько тысяч томов. После завершения ремонта жизнь потянулась прежним порядком. Князь Платон квартировал то в любимом замке, то в местечке Янишки (нынешний литовский Йонишкис) – центре своих шавельских владений; несколько раз приезжал в Петербург, а затем опять возвращался в Рундале. Принимал у себя племянников – детей покойного брата Николая. Коротал дни на природе с любимым карликом Иваном Якубовским, вместе с которым был запечатлён неизвестным художником на полотне «Охотник с соколом», попавшем в собрание Владимиро-Суздальского историко-архитектурного и художественного музея-заповедника из родового имения Зубовых Фетиньина[992]992
  См.: Шлыкова М. Э. Осень фаворита. «Охотник с соколом»: Загадка картины // Живая история: памятники и музеи Владимиро-Суздальского историко-архитектурного и художественного музея-заповедника. М., 2000. С. 213–216.


[Закрыть].

Князю, сумевшему дважды встать у руля великой державы, теперь пришлось вести жизнь провинциального помещика. Он, конечно, был знатен и богат, но одинок и никому не нужен, поскольку в блеске славы не нажил верных друзей. «Душа моя, Александр Платонович! Вы еще молоды и грустите; вам ещё рано. Но если б вы знали, какую я имею грусть! Будьте здоровы, я с вами скоро увижусь»[993]993
  Цит. по: Карлик фаворита. С. 136.


[Закрыть], – отвечал он на письмо обеспокоенного его замкнутостью и нездоровьем побочного сына.

В отличие от оставивших немалые долги братьев, Платон Александрович был не только богатым, но и оборотистым помещиком. Из дошедших до нас документов следует, что его литовские владения в 1827 году насчитывали 22 711 душ[994]994
  См.: РГИА. Ф. 942. Оп. 1. № 40. Л. 1–4.


[Закрыть]. К пожалованным землям князь прикупил Плунгяны у графини Потоцкой и два владения у бывшего королевского подкомория Викентия Потоцкого. Кроме того, он владел тремя имениями под Ригой, домом в Шавлях и хлебным амбаром в портовой Либаве (Лиепае).

Князь строил мельницы и скотные дворы, завёл мериносовых овец для своей суконной мануфактуры и открыл винокуренный завод[995]995
  См.: Карлик фаворита. С. 80.


[Закрыть]. Определить размер его немалых доходов сложно – общих цифр в доступных для исследования бумагах нам найти не удалось. К тому же за свои земельные приобретения Зубов выплачивал крупные суммы и оставил долг в два миллиона рублей, который наследники приняли на себя при разделе его имущества в 1827 году[996]996
  См.: РГИА. Ф. 942. Оп. 1. № 40. Л. 4.


[Закрыть].

Бывший фаворит воспитывал племянников – сыновей брата Николая – и даже учредил для них и других дворянских мальчиков нечто вроде пансиона с хорошей военной подготовкой[997]997
  См.: Карлик фаворита. С. 68.


[Закрыть]. От сожительницы он имел шестерых детей, которым дал фамилию Платоновы; всем оставил суммы, обеспечившие их будущее[998]998
  См.: РГИА. Ф. 942. Оп. 1. № 451. Л. 37, 38–39 об.


[Закрыть]. По данным графа Валентина Платоновича Зубова, у его двоюродного прадеда были и другие незаконные отпрыски по фамилии Неведомские; но об их судьбе сведений нет[999]999
  См.: Карлик фаворита. С. 246.


[Закрыть].

Но под конец жизни князь, видимо, влюбился не на шутку – как говорится, седина в бороду… Осенью 1820 года в Вильно он встретил очаровательную барышню Фёклу Валентинович. Княжеский слуга рассказал, что знакомство произошло в некоем публичном заведении:

«Она узнала, что его светлость будет за ней волочиться, тут она более танцевала чрезвычайно смело и с большими грасами. Вот князь увидел и растаял. Польки знают, как себя представить, оне на это ловки. Теперь он узнал, где она живёт. На другой день пошёл и стал глядеть на окошко и белой платок держа в руках обтирая губы; он имел такую привычку. Пани хорунжина, мать, увидала, что он ходит и смотрит на ея дом, выслала человека и велела сказать, чтоб он отошёл прочь, что тут не такия, которых он думает, живут. Вот князь велел человеку сказать, что он не таких мыслей, как она думает, а желает ея видеть и переговорить; вот она и приняла его с большою радостью. “Если ваше светлость желаете на моей цурке (дочке. – И. К.) ожениться, так я очень согласна, а в прочем я никак не соглашусь”. Теперь князь ей сказал, что он желает с ней сочитаться браком, если она желает за его выдти. Она была сговорена, но он не богатой был; вот князь его упросил, чтоб он уступил ему, и заплатил, что он хотел; какой-то шляхтич, пан Чужинский»[1000]1000
  Там же. С. 137.


[Закрыть].

Сменившая жениха паненка перебралась со всем семейством в княжеский дворец, где началась шумная жизнь. Свадьба состоялась 5 мая 1821 года. Но супружество оказалось недолгим – ранним утром 7 апреля 1822 года 54-летний Платон Александрович Зубов скончался в своём замке. По свидетельству его верного слуги-карлика, «князя анатомировали; доктора нашли в нём по телу сложению всё как не надобно лучше и что он мог прожить 90 лет; но нашли в нём сердце совсем высохло от сильной печали, которую не знали никто»[1001]1001
  Там же. С. 141.


[Закрыть].

Последний фаворит великой императрицы упокоился в семейном склепе столичной Троице-Сергиевой пустыни под церковью инвалидного дома. Храм и богадельня до 1917 года содержались на средства семейства Зубовых; там были похоронены его братья, их дети и внуки, жена Николая Наталья Александровна и её племянник – внук великого полководца генерал от инфантерии Александр Аркадьевич Суворов. Храм был закрыт в 1919 году и вскоре разорён; уничтожены и могилы членов фамилии. Перестроенное здание богадельни, сменившее многих хозяев, ныне пустует.

Послесловие

Вместе с XVIII столетием подошло к концу время красавцев-фаворитов. «Должность» влиятельного и универсального помощника в делах при не слишком способном государе или государыне эпизодически появлялась ещё в Московском царстве в XVI–XVII веках, а расцвет пережила в послепетровскую эпоху. С одной стороны, имперское величие требовало постоянных трудов, а саможержавная форма правления – каждодневного решения множества вопросов в «ручном режиме», тогда как правительницы огромной страны Екатерина I, Анна Иоанновна, Анна Леопольдовна и Елизавета Петровна компетентностью и трудолюбием не отличались и предпочитали проводить время за занятиями более приятными – охотой, празднествами, театром. С другой стороны, петровская модернизация сломала охраняемый традицией порядок службы и само понятие знатности, открыв дорогу энергичным и способным честолюбцам.

Повести начала XVIII века рисуют образ шляхтича, который мог сделать карьеру, обрести богатство и повидать весь мир. Герой появившейся в кругу царевны Елизаветы «Гистории о некоем шляхетском сыне» в «горячности своего сердца» смел претендовать на взаимную любовь высокородной принцессы, «понеже изредкая красота ваша меня подобно магнит железо влечёт». В такой дерзости теперь не было невозможного: «Как к ней пришёл и влез с улицы во окно и легли спать на одной постеле». Этот литературный образ в «эпоху дворцовых переворотов» стал реальностью – к вершине власти через постель поднялись сомнительного происхождения немец Эрнст Иоганн Бирон, сын простого украинского казака Алексей Разумовский, бравые офицеры Григорий Орлов, Григорий Потёмкин, Платон Зубов.

Кроме того, фаворитизм являлся своеобразным каналом общения с подданными и «демократическим» способом приобщения к элите. «Частая смена фаворитов каждого льстила, видя, что не все были гении, почти все из мелкого дворянства и не получившие тщательного воспитания» – так смотрели современники Екатерины II на «известную должность», обеспечивавшую место в дворцовых покоях. Фаворит мог навредить кому-то в глазах государыни или, наоборот, помочь и воспринимался обществом как естественное средство решения жизненных проблем его близких и друзей.

В долгое екатерининское царствование происходил блистательный закат фаворитизма как особого неформального механизма высшего управления. «Случай» Потёмкина стал исключением, подтверждавшим правило, обусловленным способностями и масштабом личности князя и полным доверием к нему императрицы. В последнее десятилетие своей жизни он едва ли появлялся в постели государыни, но оставался её ближайшим другом и советником, командовал армиями, заселял и обустраивал Новороссию.

Остальные же фавориты на такую высоту не поднялись, да в этом и не было нужды – у императрицы и без них хватало храбрых полководцев и талантливых администраторов. К тому же децентрализация системы управления по реформе 1775 года несколько разгрузила верховную власть от управленческой текучки, а возрастание роли генерал-прокурора и самостоятельно сносившихся с императрицей генерал-губернаторов, а также появление статс-секретарей со своими канцеляриями для коммуникации монарха с правительственными «местами» и многочисленными просителями ослабляли значение фаворитов как докладчиков и получателей доношений и просьб «для препровождения до рук её величества».

К тому же не все избранники императрицы были способны к нелёгкой и ответственной работе. По-настоящему любимого ею Григория Орлова Екатерина долго старалась сделать государственным мужем, но он так и остался лихим офицером, гулякой, охотником и устроителем придворных развлечений. А прошедшие чередой в 1770—1780-х годах фавориты для государственных дел не предназначались.

Видимо, Екатерина, трезвомыслящая в вопросах управления страной, в личной жизни с возрастом стала сентиментальной и в каждом новом любимце видела безусловное совершенство – к примеру, восхищалась красотой и музыкальным даром Римского-Корсакова (тот играл на скрипке и, по компетентному мнению императрицы, был призван служить моделью для живописцев и скульпторов) или творческими способностями Дмитриева-Мамонова, сочинявшего пьесы. Даже необразованный и безалаберный Семён Зорич сумел на короткое время увлечь повелительницу рассказами о своих и чужих военных подвигах.

Избранникам императрицы приходилось зубрить изящную словесность, учиться разбираться в любимых ею «антиках» и камеях, рассуждать о театре и музыке, иметь «тон лучшего общества» и при этом быть «замечательно оригинальными», чтобы не наскучить умной повелительнице. Однако большинство этих качеств нужно не военным или управленцам, а благовоспитанным кавалерам. Молодые генерал-адъютанты не управляли государством, а скрашивали досуг государыни после её напряжённых трудов, когда наступало «для жизни и здравия время отдохновения» Таким образом, при Екатерине II русский фаворитизм ушёл из государственной сферы в придворный круг, что вполне соответствовало общеевропейской тенденции.

Необычное административное возвышение Платона Зубова было вызвано не столько его достоинствами, сколько слабостью старевшей императрицы, после кончины выдающихся сподвижников (Г. А. Потёмкина, А. А. Вяземского, З. Г. Чернышёва, Я. А. Брюса) нуждавшейся в опоре.

Бумаги Зубова свидетельствуют, что через него передавали свои предложения и получали «высочайшие повеления» высокопоставленные администраторы и даже генерал-прокурор А. Н. Самойлов. На его имя шли доклады из губерний и поток прошений: о награждении и прощении, о чинах, об отпуске, о «месте», о «представлении её императорскому величеству». Екатерина как будто стремилась слепить из своего последнего фаворита нового Потёмкина, но парадоксальным образом полагала, что он может многого достичь на государственном поприще, потому что «беспристрастен и не имеет собственного мнения». Похоже, на закате дней, находясь в ореоле славы, императрица перестала считать достоинствами инициативность и самостоятельность суждений. Зубов и впрямь не стремился предложить или провести в жизнь ответственные решения, а реального военного и административного опыта приобрести не мог из-за невозможности отлучиться от двора. Адресованные ему записочки императрицы показывают, что «всемогущий» любимец прежде всего был её секретарём, которого она постоянно нагружала всевозможными поручениями.

Из семерых любимцев императрицы, переживших свою покровительницу, только Зубов и Завадовский смогли вновь приблизиться к вершине власти: первый после недолгой опалы при Павле I в царствование его сына вошёл в состав совещательного Непременного совета, второй стал первым министром народного просвещения и занимался законотворчеством.

С уходом в прошлое «века Екатерины» сошли с исторической сцены и фавориты. Указ Павла I об изменении порядка престолонаследия (1797) сделал практически невозможным восхождение на трон «дамских персон», а следовательно, и их влиятельных любимцев. Реформы системы управления и рост бюрократического аппарата (в 1796–1857 годах количество чиновников увеличилось в 5,5 раза) оттеснили «случайных людей» от кормила власти. Последней фигурой такого рода можно, пожалуй, считать графа Алексея Андреевича Аракчеева, выдвинувшегося ещё при Павле: в 1815–1825 годах он фактически руководил Государственным советом и Комитетом министров, являлся единственным докладчиком императору по делам большинства министерств и ведомств. Но внешнее величие не означало реальной передачи власти всесильному временщику: граф получал от Александра I инструкции и даже черновики ответов на деловые бумаги и прошения, которые переписывал от своего имени, оставляя государя в тени.

Не исчезли и фрейлины-фаворитки – Мария Нарышкина при Александре I, Варвара Нелидова при Николае I; Екатерина Долгорукова даже смогла стать светлейшей княгиней Юрьевской – морганатической супругой Александра II. Но ни одна из них в политику не вмешивалась, разве что могла замолвить слово за друзей или знакомых или передать чью-то просьбу.

После Аракчеева, пожалуй, только генерал от кавалерии граф Михаил Тариэлович Лорис-Меликов короткое время (1880–1881) имел особые полномочия в качестве главы Верховной распорядительной комиссии по охранению государственного порядка и общественного спокойствия – чрезвычайного государственного органа, созданного в условиях постоянных покушений революционеров на жизнь монарха. Он намеревался включить в состав Государственного совета представителей от земств и городских дум для обсуждения законопроектов. Александр II принял предложение «первого министра» как раз накануне гибели в результате покушения, осуществлённого народовольцами, а новый император Александр III отправил «диктатора» в отставку.

Однако сохранение самого принципа самодержавия и участия придворной «камарильи» в решении вопросов внутренней и внешней политики оставляло возможность для появления императорских любимцев. Примером может служить карьера «возжигателя дворцовых лампад» Григория Распутина – не в смысле его присутствия в императорской опочивальне, а в смысле влияния на августейшую семью. Под конец династии фаворитизм вернулся – но уже как фарс: «случайным человеком» стал не образованный и остроумный молодой офицер, а простой русский мужик…