Читать книгу "Фавориты Екатерины Великой"

«Несообразимое поведение»

Верный Гарновский уже в мае 1788 года доложил светлейшему о распространившемся слухе, что молодая фрейлина княжна Дарья Щербатова «влюблена в Александра Матвеевича и сей взаимно будто бы её любит». На предостережения фаворит отвечал, что подобные сплетни есть «пустые и негодные выдумки». Однако уже в августе Гарновский заверил своего покровителя, что «махание» фаворита с княжной действительно имеет место[601]601
  См.: Гарновский М. А. Указ. соч. С. 169, 201.


[Закрыть].

Изменение отношений фаворита с государыней зафиксировал бесстрастный камер-фурьерский журнал. Первые месяцы 1788 года они были неразлучны: почти ежедневно вместе обедали, играли в карты, присутствовали на вечерних собраниях в Эрмитаже, совершали прогулки в карете. Обычное дачное «препровождение времени» в Царском Селе, куда двор переехал в мае, было прервано с началом войны со Швецией; императрица вернулась в столицу, но не изменила привычного образа жизни. Однако с сентября Дмитриев-Мамонов стал заметно реже появляться за царским столом и чаще пребывать по вечерам в своих покоях. Не случайно уже с лета его имя исчезло из переписки Екатерины с Потёмкиным.

Фаворита как будто начинала раздражать роль птицы в золотой клетке. «Скучно; нет, мне долго здесь быть нельзя», – пожаловался он Гарновскому в июле 1788 года. Адъютант и управляющий светлейшего князя в сентябре сообщил ему, что фаворит впал в «жестокую меланхолию», никого не принимает и даже визиты государыни считает «в совершенную тягость». А в феврале 1789-го камердинер императрицы Захар Зотов рассказал Храповицкому, что «паренёк считает житьё своё тюрьмою, очень скучает».

Александр Матвеевич стал посещать гостеприимный дом своего хорошего знакомого бригадира Ивана Рибопьера, супруга которого приходилась дальней родственницей княжне Щербатовой и принимала живейшее участие в устройстве её судьбы. Встречались они и в дворцовом саду, куда граф проходил через комнаты фрейлины Шкуриной. Для поездок он даже завёл собственную карету, чем возбудил подозрение императрицы.

Потёмкин, очевидно, не придал интрижке значения – или всё же полагался на благоразумие своего протеже. По приезде в столицу весной 1789 года он стал свидетелем очередной ссоры Екатерины с Дмитриевым-Мамоновым и «миротворствовал»[602]602
  См.: Екатерина II: искусство управлять. С. 142.


[Закрыть]. К слову, фрейлина Щербатова была не такой уж завидной партией: ей шёл 27-й год, она не была ни красавицей, ни богатой невестой – императрица знала, что за девушкой числилось 30 тысяч рублей долга. Её отец был отставлен за позорную сдачу Самары Пугачёву, а мать жила отдельно у своих родителей и вскоре умерла, и только хлопотами родственников бедная княжна была взята во дворец.

Позднее сын бригадира Рибопьера, прирождённый придворный, создал в мемуарах захватывающую историю разоблачения Екатериной неверного любимца:

«Мамонов часто бывал у нас и встречался с княжною. Они полюбили друг друга и объяснились, но так, что никто в доме этого не подозревал. Однако ничто не ускользает от придворных взоров, и скоро стали добиваться причины частых к нам поездок Мамонова. Причину эту вскоре открыли, и немедленно о том донесено было государыне. Она долго не верила. Прекрасной душе ея противна была клевета. Врагов Мамонова, однако, это не остановило, и, благодаря частым повторениям, им удалось вселить безпокойство в доверчивое сердце Екатерины. Она решилась сама убедиться в верности доноса. Призвав к себе Мамонова и приступая немедля к делу, она сказала ему: “Я старею, друг мой; будущность твоя крайне меня безпокоит. Хотя великий князь к тебе благосклонен, однако я крайне опасаюсь, чтобы завистники (а у кого их нет при дворе) не имели влияния на переменчивый его нрав. Отец твой богат, я тебя тоже обогатила; но после меня что будет с тобою, если я заранее не подумаю о судьбе твоей? Ты знаешь, что покойная графиня Брюс была лучшим другом моей юности. Умирая, она мне поручила свою единственную дочь. Ей теперь 16 лет, и я имею право располагать ея будущностью. Женись на ней, ты из неё образуешь себе жену по вкусу и будешь одним из первых богачей в Poccии. Женившись, ты здесь поселишься, за тобою останутся все занимаемые тобою должности; ты будешь мне помогать по-прежнему сведениями и умом, который, как сам знаешь, я высоко ценю. Отвечай мне откровенно. Твоё счастие – моё счастие”.

Мамонов слушал, ничего не отвечая. Он не подозревал, что нежные слова эти были ловушкою, и, увлекаемый страстью, которую он питал или, вернее, которую ему казалось, что он питал к княжне Щербатовой, бросился к ногам государыни и воскликнул с увлечением: “Так как ваше величество желаете моего счастья и решаетесь женить меня и удалить от себя, то дозвольте мне жениться на той, которую люблю”. Нежная и страстная, но в то же время всегда владевшая собою, Екатерина промолвила только: “И так это правда?” Мамонов понял, что себя предал, что окончательно упал в глазах государыни и что не может более при ней оставаться и должен покинуть дворец. Быть может, он почувствовал уже тогда раскаяние. Смущённый, уничтоженный, он выбежал из комнаты…»[603]603
  Цит. по: Записки графа Александра Ивановича Рибопьера // РА. 1877. Кн. 1. № 4. С. 467.


[Закрыть]

На деле всё оказалось не столь романтично. 21 июня, через месяц с небольшим после отъезда светлейшего князя в армию, Гарновский проинформировал его о произошедшей во дворце «перемене»: сам фаворит объявил ему об отвращении к придворной жизни, получении от царицы разрешения жениться на княжне Щербатовой и своём «увольнении» от должности. Беседу двух протеже Потёмкина несколько раз прерывали «приходы частые Захара (Зотова. – И. К.) с записками, хождение графа к государыне, откуда он выходил либо притворно весел, либо задумчив, и посещения государыни».

Гарновский доложил, что сам видел отправленное Екатериной 16 июня письмо фавориту на французском языке с предложением взять в жёны единственную наследницу генерал-адъютанта и генерал-аншефа Я. А. Брюса:

«Желая всегда тебе и фамилии твоей благодетельствовать и видя, сколько ты теперь состоянием своим скучаешь, я намерена иначе счастье тебе устроить. Дочь графа Брюса составляет в России первейшую, богатейшую и знатнейшую партию. Женись на ней. На будущей неделе граф Брюс будет дежурным. Я велю, чтобы и дочь его с ним была. Анна Никитична (Нарышкина, статс-дама и близкая подруга императрицы. – И. К.) употребит все силы свои привести дело сие к желаемому концу. Я буду помогать, а притом ты и в службе остаться можешь»[604]604
  Цит. по: Гарновский М. А. Указ. соч. С. 233.


[Закрыть].

В тот же день у Екатерины состоялся долгий и тяжёлый разговор с фаворитом: «…после обеда двери у графа заперты были для всех. Государыня была у него более 4 часов. Слёзы текли тут и потом в своих комнатах потоками. После сего была у графа Анна Никитична. Но ничто не могло его склонить ни здесь остаться, ни на женитьбу с графинею Брюсовою».

Сама Екатерина только спустя десять дней смогла подробно описать старому другу случившийся афронт: «…граф Мамонов пришёл сказать мне, что я обращаюсь с ним не так хорошо, как прежде, что я не отвечала на вопросы, которые он мне задавал за столом, что он недоволен тем, что множество людей, заметивших это, переглядывалось между собой и что он тяготится ролью, которую играет». В ответ государыня призвала его вспомнить, «что он делал с сентября месяца, чтобы произвести эту перемену… подавил все мои чувства и что, если эти чувства не остались прежними, он должен пенять на себя, так как задушил их, так сказать, обеими руками».

В ответ на предложение руки «самой богатой наследницы в империи» императрица неожиданно получила «письменное признание от графа Мамонова»: «…он мне сознался, что вот уже год как он влюблён в княжну Щербатову, испрашивая у меня формального разрешения на брак с ней». Эта написанная дрожащей рукой записка сохранилась в бумагах Екатерины:

«…и признаться вам с моей стороны должен во всём, меня бы Бог наказал, естли б не поступил искренна. Состояние моё и моей семьи вам известно, мы бедны, но не пальщусь на багатство и одолженным кроме вас не только Брюсу, никаму не намерен быть. Естли вы желаите основать мою жизнь, позвольте мне жениться на фрейлине кнежне Щербатовой… она мне попрекать богатством не будет, а я не буду распутнюю жизнь вести и стану жить вмести с моими родителями. Бог судья тем, которыя нас до того довели. Уверять вас нечево, что всё останится скрытно, вы меня довольно знаите. Цалую ваши ручки и ножки, и сам не вижу, что пишу»[605]605
  РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 86. Л. 20.


[Закрыть].

Поражённая императрица в письме Потёмкину от 29 июня призналась:

«…я разинула рот от изумления и ещё не пришла в себя, как он вошёл в мою комнату и упал к моим ногам, признавшись во всей интриге, свиданиях, переписке и секретничании с ней. Я сказала ему, чтоб он делал то, что хочет, что я ничему не противлюсь, а только лишь огорчена тем, что всё это продолжалось целый год. Вместо того чтобы обманывать меня, ему следовало объявить правду, и что, если бы он сделал это, он избавил бы меня, себя самого от многих огорчений и неприятностей»[606]606
  Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 355–356.


[Закрыть].

Наутро после разговора государыня получила очередное послание неверного любимца:

«Уведомьте, матушка, ради Бога, здаровы ли вы и как провадили ночь. Я часа конечно не уснул, то жар, то лихарадку чювствовал, и такия спазмы были, что почти дышать не мог. Сказанное мне два раза, что вы уже не чювствуите того ко мне, что прежде, так же и предложение жениться решило меня открыться вам вчерашнего. Бог один ведает, в каком я теперь положении и сколь принимаемое участие ваше в несчастных обстоятельствах моих преисполняли сердце моё вечною к вам благодарностию…»[607]607
  РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 86. Л. 24.


[Закрыть]

Из письма следует, что Екатерина, не желая оказаться в унизительном положении брошенки, стала демонстрировать, что ей самой капризный фаворит уже надоел. Но что теперь делать с наглецом? Его нетрудно прогнать из дворца и из столицы на службу в какую-нибудь Богом забытую провинцию; но какую почву для пересудов это дало бы светскому обществу! Екатерина не могла себе позволить быть смешной – и решила быть великодушной.

Если верить Гарновскому, «беспокойствия» завершились лишь 18-го числа[608]608
  См.: Гарновский М. А. Указ. соч. С. 234–235.


[Закрыть], а два дня спустя, согласно дневнику Храповицкого, государыня «пред вечерним выходом» устроила при закрытых дверях обручение молодых и «желала добра новой паре». Новоиспечённые жених и невеста просили на коленях прощения и, «несмотря на милостивое к ним снисхождение, были в превеличайшей трусости, ибо обоим приключился обморок»[609]609
  Екатерина II: искусство управлять. С. 163.


[Закрыть]. Но несмотря на это происшествие, обед состоялся в положенное время «при обыкновенной во время стола духовой музыке», а вечером императрица со свитой «изволила шествовать в сад прогуливаться». Придворная жизнь должна была продолжаться…

Потёмкин же досады не скрывал и, желая утешить Екатерину, не щадил своего протеже:

«Это – смесь безразличия и эгоизма. Из-за этого последнего он сделался Нарциссом до крайней степени. Не думая ни о ком, кроме себя, он требовал всего, никому не платя взаимностью. Будучи ленив, он забывал даже приличия. Цена неважна, но коль скоро если что-то ему нравилось, это должно было, по его мнению, иметь баснословную цену. Вот – права княгини Щербатовой. Можно ли так глупо и столь странно себя оказать всему свету? Как вещи открываются, тогда лутче следы видны: амуришка этот давний. Я, слыша прошлого году, что он из-за стола посылывал ей фрукты, тотчас сметил, но, не имев точных улик, не мог утверждать перед тобою, матушка. Однако ж намекнул. Мне жаль было тебя, кормилица, видеть, а паче несносна была его грубость и притворные болезни. Будьте уверены, что он скучит своей дульцинеею, и так уже тяжело ему было платить: за нею долгу тридцать тысяч, а он деньги очень жалует. Их шайка была наполнена фальши, и сколько плели они разных притворств скрывать интригу»[610]610
  Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 361.


[Закрыть].

Надо полагать, граф Безбородко, ранее даже боявшийся являться на доклад в покои государыни, когда там был его противник, был доволен таким исходом. Он проинформировал С. Р. Воронцова, что свадьба состоялась в воскресенье 1 июля: «Невеста убрана была, по обычаю, у государыни, но сама ея величество на браке не присутствовала. Третьего дня ночью они уехали в подмосковную»[611]611
  Бумаги графов Александра и Семёна Романовичей Воронцовых. С. 164.


[Закрыть]. Венчание происходило «в придворной церкви, куда, по желанию его (молодожёна. – И. К.), во время бракосочетания, кроме на свадьбу и потом к ужину малого числа приглашённых особ, никого не пускали»[612]612
  Гарновский М. А. Указ. соч. С. 236.


[Закрыть].

Прощальный подарок Екатерины был поистине царским: 23 июня она пожаловала любимцу 2250 душ и секретно повелела выдать ему 100 тысяч рублей из Кабинета; спустя четыре дня он расписался в получении всей суммы ассигнациями[613]613
  См.: Екатерина II: искусство управлять. С. 164; РГИА. Ф. 468. Оп. 39. № 77. Л. 1–2.


[Закрыть]. На следующий день после свадьбы отставленный фаворит явился попрощаться к благодетельнице и в полночь покинул императорскую резиденцию, отбывая в официальный «отпуск» – формально на год. Безбородко откровенно злорадствовал: «Всем он твердил, что ещё служить и делами править возвратится; но не так, кажется, разстался». Завадовский тоже не скрывал своего отношения к униженному товарищу по несчастью:

«Мамонов отходит от двора новым образом: женится на сих днях на фре[й]лине княжне Щербатовой, девке весьма обыкновенной, ни красы, ни прочих дарований не имеющей, в которую больше года он влюбился, и тайна в том только была для одной. <…> Как ни есть, но все рады, что сей человек перестал быть фаворитом. Надменное и самолюбивое животное, исполнен был злости и коварства. Лицем похож он на Калмыка или Башкирца, только глаза выпуклые и больше обыкновенных сей породе. Взят будучи из офицеров, достиг он такой силы, что все дела проходили чрез его руки, которых он и разуметь не мог. Лица кичливого и надменного не слагал он ни на минуту. Говорил по-францу[з]ски, занимался театром, и по сим признакам приписывали ему и воспитание, и универсальный ум. Малейший луч смысла в фаворите кажется горящим солнцем. Не бывши в состоянии по следам идти князя (Потёмкина. – И. К.), подражал только он его лени и увальчивости. Общего нашего приятеля, гр[афа] Ал. Андреевича (Безбородко. – И. К.), навсегда дискредитировали; легко ему в том было успеть, ибо общество и жизнь его снабдевали к тому способами преизобильно»[614]614
  Письма графа П. В. Завадовского к братьям графам Воронцовым // Архив князя Воронцова. Кн. 12. М., 1877. С. 63.


[Закрыть].

Похоже, Дмитриев-Мамонов скоро понял свою ошибку – если верить Екатерине, обмолвившейся, что новобрачный «имел желание остаться со своею женою при дворе по-прежнему». Во всяком случае, в июне 1790 года он из Дубровиц формально поблагодарил императрицу за продление своего «отпуска», но при этом намекнул на готовность к службе: «Теперь лишён будучи целый год счастия видеть ваше величество и всякого случая изъявить вам, сколь я преисполнен благодарностию за неизчисленныя щедроты ваши ко мне, позвольте, всемилостивейшая государыня, хотя сими строками привести себя в память вашу»[615]615
  Из бумаг А. В. Храповицкого // Старина и новизна. Кн. 15. СПб., 1911. С. 5.


[Закрыть].

Екатерина сделала вид, что намёка не поняла. Похоже, она была сильно уязвлена этой историей, а потому с некоторым злорадством летом и осенью 1789 года писала Потёмкину о «несобразимом поведении» бывшего любимца, «так что самые его ближние его не оправдают»: «О гр[афе] Мам[онове] слух носится, будто он с отцом розно жить станет и старики невесткой недовольны», – а через месяц пересказала сплетню, «будто гр[аф] Мам[онов] с ума сошёл на Москве»: «Естьли это правда, то Бога благодарить надобно, что сие не зделалось прошлого года. Конфузии в речах я в самый день свадьбы приметила, но сие я приписывала странной его тогдашней позиции». Весной следующего года в письме тому же адресату она выразила уверенность, что Дмитриев-Мамонов несчастлив и «бранит» молодую жену[616]616
  Екатерина II и Г. А. Потёмкин. С. 358, 370, 377; Екатерина II: искусство управлять. С. 189.


[Закрыть].

В отличие от Ивана Римского-Корсакова, который бесповоротно предпочёл частную жизнь придворным соблазнам, Александр-третий не оставлял попыток напомнить о себе государыне – не раз писал ей: поздравлял с окончанием войны со шведами, со взятием Измаила, с победным миром с Турцией, намекал на готовность приступить к службе. По случаю наступления 1793 года он отправил Екатерине пространное послание, в коем признавал своё прежнее «легкомыслие» и выражал надежду на возвращение ко двору. Кажется, граф верил, что сможет доказать свою «привязанность к особе» и даже рассчитывал на защиту от возможных «недоброжелающих»:

«Случай, коим по молодости моей и тогдашнему моему легкомыслию удалён я стал по несчастию от вашего величества, тем паче горестнее для меня, что cия минута совершенно переменить могла ваш образ мыслей в разсуждении меня, а одно cиe воображение, признаюсь вам, безпрестанно терзает мою душу. Теперешнее моё положение, будучи столь облагодетельствован вами, хотя было бы и наисчастливейшее, но лишение истинного для меня благополучия вас видеть и та мысль, что ваше величество, может быть, совсем иначе изволите думать, нежели прежде, никогда из головы моей не выходит. Страшусь, чтоб пространным описанием о всём касающемся до меня вас, всемилостивейшая государыня, не обезпокоить, но позвольте уже мне открыть теперь вам прямо сердце моё и моё настоящее по сей день положение. <…>

Отъезжая сюда, я принял смелость вопросить вас, всемилостивейшая государыня, когда и каким образом угодно вам будет, чтоб я приехал в Петербург. На cиe благоволили вы мне сказать, что как я занимаю несколько знатных мест, а особливо будучи ваш генерал-адъютант (сии точные были слова вашего величества), мне можно со временем к должностям моим являться и в оные вступить. Первые годы моего здесь пребывания я был болен, теперь же уже здоровье мое поправилося; но есть ли возможность без особого соизволения вашего принять мне дерзновение пред вами предстать!

В заключение сего прииму смелость доложить вашему величеству и то, что я, не безизвестно вам самим, не имею теперь в Петербурге не токмо друга, ниже какой с кем связи, а могу разве встретить людей мне недоброжелающих. Но cия причина меня остановить не может, естьли я иметь только буду ту ободрительную для себя надежду, что вы изволите меня принять под свой щит, каковую милость я всеконечно стараться буду всеми мерами заслужить; ибо первейшим благополучием себе поставлю, естьли только представится мне случай, в глазах ваших показать вам мою прежнюю приверженность и моё безпредельное к особе вашей ycepдие»[617]617
  Письма графа А. М. Дмитриева-Мамонова к Екатерине II. 1790–1795 // РА. 1865. № 7. С. 856–858; РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 86. Л. 36.


[Закрыть].

В следующем письме бывший фаворит объявил, что готов немедленно оставить семью, «когда только со временем угодна будет вашему величеству моя служба, а сим подастся мне случай при оказании моего усердия и ревности (коими я пылаю) и загладить прежний мой проступок»[618]618
  Письма графа А. М. Дмитриева-Мамонова к Екатерине II. 1790–1795. С. 858; РГАДА. Ф. 5. Оп. 1. № 86. Л. 38.


[Закрыть].

Государыня отвечала учтиво, но холодно:

«Граф Александр Матвеевич.

В ответ на ваше письмо от 23 марта имею вам сказать, что, хотя с удовольствием вижу поправление вашего здоровья, но нахожу весьма справедливо, по причине кончины матушки вашей, о которой весьма жалею, уволить вас ещё на год для облегчения печали родителя вашего. Не сумневаюсь впрочем о желании вашем быть полезным службе моей и империи, пребывая к вам доброжелательна»[619]619
  Бумаги императрицы Екатерины II, хранящиеся в Государственном архиве Министерства иностранных дел // Сборник РИО. Т. 42. СПб., 1885. С. 233.


[Закрыть].

Александр Матвеевич всё понял правильно, а потому попросил о продлении «отпуска», на что получил милостивое разрешение, действовавшее до самого конца екатерининского царствования[620]620
  См.: Там же. С. 233, 254.


[Закрыть].

Вступивший на престол Павел на бывшего любимца матери зла не держал, 5 апреля 1797 года сделал его российским графом, но ни ко двору, ни на службу не позвал, а отправил в формальную отставку, хоть и с разрешением носить военный мундир – с точки зрения императора это была высшая честь для никогда не воевавшего придворного.

Граф замкнулся в подмосковных Дубровицах, командуя из кабинета своими «подданными» – мужиками и их старостами. «Ярославской моей вотчины села Арефина бурмистру Василию Баранову со крестьяны» – такими словами начинались исходившие от него повеления. Владения были немалыми (полугодовой оброк с одного Арефина составлял 7407 рублей и ещё 225 рублей дохода с мельницы); но хозяин там не появлялся и лишь указывал, кому добавить земли или сдать на оброк мельницу и как отбиваться от местных чиновников, заставлявших крестьян чинить мосты и дороги.

Крепостные же не всегда бывали послушны: оброк присылали мелкими ассигнациями, не выслали вовремя земского стряпчего, нужного барину для хождения по присутственным местам, норовили обмануть. Староста уверял его, что для вызволнения зажиточного мужика Степана Калинина, попавшегося с «фальшивой бумажкой» (ассигнацией), община издержала целых 315 рублей, каковые он и требовал с виновника, а тот уверял, что потрачено было всего 50 рублей. «Для меня очень удивительно и кажется совсем невероятно, – писал Александр Матвеевич, – чтоб вы могли такую большую сумму издержать за хождением сего дела, а после без всякого резона и без позволенеия моего с показанного крестьянина Калинина взыскали сто пятнадцать, а в достальных двухсот рублях не даёте ему никакого сроку, требуя с него вдруг всё сполна, с таким подобострастием хотя лишить всего имения»[621]621
  РГАДА. Ф. 268. Оп. 1. № 17. Л. 1.


[Закрыть].

Дмитриев-Мамонов как будто законсервировался в былом величии: с прислугой был строг и даже учителям детей Марии (1788–1848) и Матвея (1790–1863) не позволял сидеть в своём присутствии, а по праздникам представал в парадном мундире с бриллиантовыми генерал-адъютантскими эполетами и всеми прочими наградами[622]622
  См.: Кичеев П. Г. Из семейной памяти // РА. 1868. № 1. С. 91–92.


[Закрыть]. Он всего на два года пережил супругу, скончавшуюся в 1801-м.

Надпись на его могиле в московском Донском монастыре гласила: «Александр Матвеевич, всероссийской империи и Священной Римской империи граф, генерал-адъютант, кавалергардского корпуса поручик, премьер-маиор Преображенского полка и разных других военных сил начальник, действительный камергер и орденов Св. Александра Невского и Св. Анны и обоих польских кавалер. Родился 19 сентября 1758 года в Петербурге от Матвея Васильевича Дмитриева-Мамонова действительного тайного советника, сенатора и орденов Св. Андрея Первозванного, Св. Александра Невского и Св. Владимира кавалера, и супруги его Анны Ивановны из рода Бобарыкиных, имел сам в супружестве княжну Дарью Феодоровну Щербатову. Кончил жизнь свою, счастьем и горестями делимую, преждевременною смертию в цвете лет своих, в Москве 23 сентября 1803 года».