Читать книгу "Фавориты Екатерины Великой"

Слава государыни вызывала преклонение перед ней. Граф Александр Иванович Рибопьер, сын адъютанта Потёмкина, впоследствии действительный тайный советник и обер-камергер, объяснял молодому поколению: «Обожание монархини было до того сильно развито в то время, что милость её давала лицам, ею облечённым, неоспоримые права на внимание и почёт общества… Кто не жил в это время, не может составить понятия о том, каково было положение князя Потёмкина или даже князя Зубова. Перед ними преклонялись не из подлости, а по уважению к выбору государыни, по той религиозной привязанности, которую все к ней ощущали»[501]501
  Записки графа Александра Ивановича Рибопьера // РА. 1877. Кн. 1. № 4. С. 476.


[Закрыть].

Молодой любимец стал Екатерине по-настоящему дорог – та даже приняла близко к сердцу его семейную проблему: когда юный брат фаворита Яков без разрешения родителей отправился в Париж с какой-то опытной прелестницей по имени Ленхен, государыня 31 августа 1781 года обратилась к своему давнему корреспонденту и комиссионеру в Париже Гримму:

«Камергер Ланской посылает в Париж своего двоюродного брата подполковника Ланского с курьерским паспортом, потому я кончаю письмо это. Ланской передаст вам его прямо в руки. Прошу вас не оставить его вашими советами и выдавать ему до трёх тысяч червонцев из находящихся у вас моих денег. Будьте ему полезны и тем одолжите почтенную семью, которая теперь в тяжком горе по поводу глупостей, наделанных одним молодым человеком, по увлечению и наущению одного негодяя. Молодой человек этот есть брат камергера Ланского, уехавший, как говорят, без позволения родителей из Дрездена в Париж. С ним отправился некто Фонтен, приезжавший сюда с герцогинею Кингстон. Теперь посылается за ним подполковник Ланской с тем, чтобы поместить его в ученье к какому-нибудь профессору в Лозанне или Болонье. Коли можно, под рукою помогите сыскать нашего повесу. Ему лет 17 или 18 от роду, и нам конечно желательно, чтобы всё это уладилось без всякой огласки. Не знаете ли в Лозанне или Болонье хорошего семейства, которое бы согласилось принять молодого человека на своё попечение?»[502]502
  Письма Екатерины Второй к барону Гримму // РА. 1878. № 9. С. 70.


[Закрыть]

Опытный Гримм и кузен фаворита Василий Ланской уладили щекотливое дело. В декабре того же года императрица написала барону: «Генерал Ланской засвидетельствует вам сам свою признательность, которую он вполне чувствует». Юного Яшу отправили учиться более приличным наукам в швейцарскую Лозанну, а соблазнительница отказалась от данных ей «нежных обязательств» в обмен на две тысячи ливров пожизненного дохода – формально от имени «генерала Ланского», а фактически из личной «денежной шкатулки» самой государыни[503]503
  См.: Там же. С. 71–72.


[Закрыть]. Романтическая история из жизни дворянского семейства в итоге обернулась обретением воспитателя будущего наследника российского престола великого князя Александра Павловича – спутником и наставником повесы в исправительном вояже в Швейцарию и Италию был избран швейцарский адвокат и просветитель Фредерик Сезар Лагарп, после окончания путешествия прибывший с молодым человеком в Россию.

В 1781 году Александр Ланской уже генерал-майор, в 1782-м назначен шефом Смоленского драгунского полка. По сообщению Гарриса, ему было куплено имение якобы за полмиллиона рублей. Документы императорского Кабинета свидетельствуют, что фаворит получил поместье в бывшем Велижском старостве Речи Посполитой с 649 душами; историк В. И. Семевский указал, что Ланской стал обладателем 24 250 десятин земли в Санкт-Петербургском и Ямбургском уездах[504]504
  См.: РГАДА. Ф. 12. Оп. 1. № 216. Л. 5; Семевский В. И. Пожалования населённых имений в царствование Екатерины II. СПб., 1906. С. 45.


[Закрыть]. В 1783 году ему было вручено 18 тысяч рублей «на известные ея величеству расходы»[505]505
  См.: РГАДА. Ф. 14. Оп. 1. № 31. Ч. 12. Л. 296 об.


[Закрыть]; однако нельзя утверждать, что это был щедрый подарок – фаворит мог быть просто посредником для передачи денег другому лицу.

Екатерина развлекалась ведением переписки с Гриммом от имени своего любимца. Эти послания полны изящных любезностей и светских новостей – об отъезде из России композитора Джованни Паизиелло, о живущем у Ланского архитекторе Джакомо Кваренги, о прибытии выписанных из-за границы лакея и парикмахера, о читаемых сочинениях «из-под пера» Бенджамина Франклина…

Фаворит стал непременным украшением свиты императрицы во время её дворцовых выходов. Заезжий немецкий путешественник, не принадлежавший к высшему обществу, описал один из вечерних эрмитажных балов в сентябре 1781 года:

«Непосредственно за монархиней следовал её камергер г-н фон Ланской (Landskoy) или, как его здесь все зовут, фаворит, быть может, красивейший мужчина, какого я в жизни видел. Он высокого роста, прекрасно сложён, лицом более смуглый, чем белый. Он брюнет, но при этом с лица нисколько томный, что встречается, говорят, только у белокурых. В его появлении достоинство, его взгляд многообещающий; однако некоторые уверяли меня, что его ум нисколько не отвечает благоприятному впечатлению. Так как он на этом посту удержался уже некоторое время (более четырёх лет), то некоторые, знающие придворные обстоятельства лучше чужих, узнающих запросто, выводят из того известную умственную слабость. Они говорят: всякий, кто на этом посту долго и бестревожно пребывает, подобно Ланскому, должен быть или особенно хитёр и притворен, или же другие вельможи его не боятся: они должны знать его таковым, что он никогда не станет на их пути, таковым, что не чувствует высокого почёта и не способен на интригу, поддерживаемый милостью монархини… Между этими кавалергардами возвысился он вскоре так, что почти ежемесячно был производим: он теперь генерал-майор, шеф пикинёрного полка, кавалер Белого орла и действительный камергер. У него много имений с крепостными крестьянами, полученных от монархини как доказательство её удовольствия, и тем он возвысил свою фамилию».

Молодой красавец стал необходимым персонажем спектакля, где в роскошных декорациях в окружении сановных вельмож в орденах и лентах блистала императрица с великосветскими дамами, производя ошеломляющее впечатление на гостей:

«Бриллианты, жемчуг, золото и серебро на царице, на придворных дамах, на жёнах многих кавалеров и даже на мужчинах превосходят всякое представление. У некоторых были аксельбанты, пуговицы, рукоятки сабель, нагрудные звёзды и пр. в драгоценных камнях… Уже с самого начала находилось много женщин, которые почти совсем непринуждённо частию прохаживались или стояли, частию сидели и разговаривали с кавалерами. Великолепие бриллиантов и дамских нарядов неописуемо. После того, как мы также взад и вперёд прошлись и любовались блеском драгоценных булавок и других ожерелий на головах и на грудях, направились в открытую и весьма поместительную для танцев залу. В этой зале также находилось множество персон, в особенности иностранных министров, и несколько чужеземцев, которые потом были представлены императрице».

Любимец тоже был экипирован вполне достойно; оставшиеся после него бриллианты были оценены в 234 тысячи рублей. Сама государыня уже давно не танцевала, а проводила время за игрой в карты, не забывая о тех, кому надо было уделить внимание. Фаворит же обязан был безотлучно находиться рядом с повелительницей и покидать собрание вместе с ней:

«Кавалеры её партии несколько раз чередовались. Она так сидела за карточным столом, что видела в лицо танцующих. Камергер фон Ланской стоял большую часть времени за её стулом. Не только во время раздачи карт, но и даже во время игры разговаривала она с ласковым лицом то с тем, то с другим из игравших и вокруг стоящими персонами… В 8 часов поднялась императрица со своего стула, поклонилась всему обществу, и тотчас же весь её штат стал в порядок. Она удалилась, словно как в процессии. Танцы прекратились, и все разошлись»[506]506
  Екатерина Великая по рассказу современника-немца // РА. 1911. № 7. С. 327–328.


[Закрыть].

Иногда пятидесятилетняя, но всё ещё активная и весёлая императрица покидала дворец, чтобы посетить публичные мероприятия: «В Большом каменном театре каждый четверг г. Морсаньи давал маскерады: платили за вход по одному рублю, и которые как все знатные обоего пола посещали, так и вся публика, маскированные и без масок. Императрица неоднократно инкогнито бывала, замаскировавшись, с фаворитом своим А. Д. Ланским, статс-дамою графинею Браницкой и камер-фрейлиною Протасовой»[507]507
  Энгельгардт Л. Н. Указ. соч. С. 46.


[Закрыть].

Екатерина не могла не оценить по достоинству преданность и усердие своего нового любимца, выгодно отличавшие его от прежних избранников. Но ещё больше удовольствия ей, должно быть, доставляло его увлечение изящными искусствами, чудесно гармонировавшее с её собственными вкусами. Вопрос, был ли это искренний интерес или желание потрафить августейшей наставнице, оставим открытым.

В письме Гримму в июне 1782 года она очертила круг интересов 24-летнего гвардейца, недавно вступившего в «должность»:

«…этот молодой человек при всём уме своём и при уменьи себя держать легко приходит в восторг; притом же душа у него горячая. Чтобы дать понятие об этом молодом человеке, скажу вам, что князь Орлов отозвался о нём одному из друзей своих: “Вы увидите, какого человека она из него сделает! Тут поглощается всё”. В течение зимы он начал поглощать поэтов и поэмы; на другую зиму многих историков. Романы нам наводят скуку, и мы жадно берёмся за Альгаротти[508]508
  Франческо Альгаротти (1712–1764) – итальянский писатель и литературный критик, автор записок «Путешествие в Россию» на основе дневника 1739 года; составил для саксонского курфюрста собрание картин, легшее в основу Дрезденской галереи.


[Закрыть] и его товарищей. Не предаваясь изучению, мы приобретём знаний без числа и любим водиться лишь с тем, что есть наилучшего и наиболее поучительного. Кроме того, мы строим и садим (в царскосельском парке. – И. К.), мы благотворительны, веселонравны, честны и мягкосердечны»[509]509
  Письма Екатерины Второй к барону Гримму. С. 77.


[Закрыть].

В другом письме тому же адресату, в мае 1784 года, написанном от имени самого Ланского, Екатерина, назвавшая себя его секретарём, она рассказала, как под её руководством происходило его приобщение к прекрасному:

«Из внимания к доброму вашему мнению о секретаре моём, который за излишнюю болтливость подвергся было моей немилости, я снова взял его к себе, и он самолично чертит настоящие строки. Я велел ему засвидетельствовать вам, что мною ежедневно делаются извлечения изо всего, что я читаю. Сюда входит всё, что мне покажется полезного и приятного, и секретарь мой утверждает, что извлечения сии драгоценны, представляя собою квинтэссенцию полезного и приятного из прочитанных мною книг. Кроме того, он говорит, что выбор мой недурён и что сими извлечениями я лучше всего изображаю себя самого. Так отзывается мой секретарь; я же тут ни при чём, не хвастаю и продолжаю идти своим путём. Я люблю то, что люблю, и любимое кажется мне хорошим. Секретарь мой говорит, что оно в самом деле не только хорошо, но и превосходно и само по себе, и относительно вкуса и выбора»[510]510
  Там же. С. 96.


[Закрыть].

Похоже, что «милому Саше» приходилось, как нерадивому студенту, делать конспекты прочитанных сочинений из купленной для его развития библиотеки и предъявлять их для оценки своей наставнице. Что же касается таких благих качеств, как «весёлонравие», честность и мягкосердечие, их демонстрация свидетельствует, что фаворит усвоил установленные государыней правила для людей в «случае» и неуклонно им следовал.

Вот только насколько искренне вчерашнего конногвардейца интересовали его новые занятия? Картёж, дежурства при повелительнице и маскарады вполне вписывались в образ жизни молодого придворного, как и изобретение нового напитка – крепкого пунша «a la Lanskoi»: «Vehiculum[511]511
  Наполнитель (мед. лат.).


[Закрыть] было токайское, вместо лимонного сока – сок ананаса; к этому ещё прибавлялся арак (анисовая водка. – И. К.)»[512]512
  Из записок доктора Вейкарта // Русский архив. 1886. № 3. С. 241.


[Закрыть]. А вот его истинное отношение к античной истории, поэзии, музыке, садовому искусству и другим хобби государыни вроде увлечения российскими древностями или собирания гемм, мы, похоже, никогда не узнаем. Кажется, со временем он вошёл во вкус – или, по крайней мере, проявлял по этой части усердие, чем вызвал восхищение своей наставницы. В 1781 году он купил у почтенного бизнесмена и капеллана английской церкви в Петербурге Джона Кинга (увы, неизвестно, по какой цене и за чей счёт) коллекцию старинных английских монет[513]513
  См.: Кросс Э. Британцы в Петербурге: XVIII век. СПб., 2005. С. 123.


[Закрыть].

А Екатерина не могла нарадоваться на прилежного ученика. В декабре 1782 года она сообщила Гримму, что молодой человек настолько подружился с учёным посланником Неаполитанского королевства Муцио да Гаэта герцогом Сан-Никола, что тот при выезде из дома запирал гостя в своей библиотеке, чтобы вновь увидеть его там по возвращении. Чуть позже она написала тому же адресату: «…генералу Ланскому смерть как хочется иметь головку Грёза[514]514
  Жан-Батист Грёз (1725–1805) – французский художник, один из крупнейших портретистов и жанристов эпохи Просвещения.


[Закрыть]; если вы ему достанете с неё маленькую копию на эмали, он станет прыгать, как коза, и цвет лица его, всегда прекрасный, оживится ещё более, а из глаз, и без того подобных двум факелам, посыплются искры»[515]515
  Письма Екатерины Второй к барону Гримму. С. 83, 84.


[Закрыть].

В посланиях Гримму Екатерина не скупилась на лестные отзывы о любимце: он добр, «обладает изысканными чувствами, и великий разум и справедливость никогда не покидают его». А как прекрасно он сумел выдрессировать её пёсика Тезея – «из него вышло существо гордое, смышлёное и во всех отношениях благовоспитанное». А ещё фаворит умел делать силуэты (модное увлечение той эпохи) и однажды якобы так искусно нарисовал профиль государыни, что по нему был сделан её новый портрет на серебряном рубле, о чём августейшая модель с гордостью сообщила барону в сентябре 1783 года[516]516
  См.: Письма императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796) // Сборник РИО. Т. 23. СПб., 1878. С. 289.


[Закрыть]. Именно Ланской настоял на покупке коллекции («кабинета») известного французского художника Пьера Антуана Бодуэна, благодаря чему в Эрмитаж поступили 119 картин преимущественно фламандской и голландской живописных школ.

В апреле 1783 года Екатерина с восхищением известила своего постоянного корреспондента, что её друг каждое утро «рыскает по всем мастерским и у него есть свои козлы отпущения, которых он заставляет работать, словно каторжников»[517]517
  Письма Екатерины Второй к барону Гримму. С. 89, 92.


[Закрыть]. Кто были эти «каторжники», не вполне понятно, но к неожиданному концу своей короткой жизни Ланской собрал немалую коллекцию картин, статуй, бюстов и медалей. Предмет его особой страсти составляли античные камеи. Когда в августе того же года он узнал, что Гримму не удалось приобрести желанную коллекцию, «с ним чуть не сделался обморок, и он едва не задохся».

Фаворит прочно обосновался в дворцовых покоях. Гельбиг, кажется, искренне полагал, что его влияние «было опасно для всех», ведь «его значение в глазах императрицы, которую он никогда не покидал, было безгранично» и даже якобы представляло угрозу для самого Потёмкина. Однако государственные вопросы Екатерина обсуждала и решала именно с Потёмкиным, Ланской же должен был разделять интеллектуальные и художественные увлечения государыни и оживлять её окружение.

Однако его придворный «кредит» рос на глазах. Камер-фурьерский журнал 1783 года свидетельствует, что фаворит постоянно находился рядом с императрицей: обедал и ужинал с ней, осматривал обои и ковры работы французских мастеров, играл в карты, ездил на прогулки в карете и верхом, сопровождал в поездке 15–26 июня в Фридрихсгам (ныне финский город Хамина) на встречу с прибывшим инкогнито под именем графа Готландского шведским королём Густавом III. Во время свидания король пожаловал ему шведский орден Северной Звезды. Екатерина же наградила своего героя в 1782 году орденом Святого Александра Невского, а в мае 1783-го – Святой Анны[518]518
  См.: Бантыш-Каменский Д. Н. Списки кавалерам российских орденов 1699–1796 Святого Андрея Первозванного, Святой Екатерины, Святого Александра Невского и Святой Анны. М., 2018. С. 151, 235.


[Закрыть]. Кроме того, он получил польские ордена Святого Станислава и Белого Орла.

В дополнение к апартаментам в Зимнем и царскосельском дворцах Екатерина подарила избраннику «угольной» дом «против Зимнего дворца» «как он есть, дабы сам оный достроить мог» (сейчас это перестроенное Карло Росси и выходящее на Невский проспект угловое здание Главного штаба). В 1784 году на его переделку под наблюдением Д. Кваренги она пожаловала из Кабинета 96 517 рублей[519]519
  См.: РГАДА. Ф. 10. Оп. 1. № 301а. Л. 11.


[Закрыть]. Работа закипела, и в мае императрица написала Гримму, что «господа Ланской и Гваренги вместе строят, ломают, перестраивают» новый дом фаворита «в итальянском стиле». Окна, двери и паркет делались по эскизам архитектора Юрия Фельтена придворным мебельщиком Христианом Мейером[520]520
  См.: Герес Б. Христиан Мейер – главный придворный поставщик Екатерины II // Россия – Германия: Пространство общения: Материалы X Царскосельской конференции. СПб., 2004. С. 121.


[Закрыть]. Фаворит владел ещё двумя домами – на престижной Миллионной улице столицы, купленным у купца Позднякова, и в Царском Селе (там гроб с его телом находился перед похоронами).

В 1782 году Екатерина передарила фавориту с согласия прежнего владельца – Потёмкина – волость Велье в Псковской губернии с шестью тысячами душ[521]521
  См.: Васильев М. Е., Васильев Г. М. История старинного псковского села Велье. Великие Луки, 2001. С. 18, 22.


[Закрыть] (сама она побывала там двумя годами ранее), оценённую при возвращении в казну после его смерти в 400 тысяч рублей. Здесь Александр Дмитриевич намеревался построить дворец; проект был заказан Кваренги, но так и остался неосуществлённым. В родовом имении, селе Посадникове Новоржевского уезда Псковской губернии с семью сотнями душ, по заказу Ланского Фельтен спроектировал копию петербургской Чесменской церкви – её строительство завершилось в 1784 году.

Не скупилась государыня и на ювелирные безделушки для любимца. Реестры драгоценностей царской «комнаты» свидетельствуют, что после скоропостижной смерти фаворита Екатерина выкупила у его семьи бриллиантовые орденские звёзды, изготовленные в двух экземлярах – большие и малые, и прочие его украшения: три бриллиантовые петлицы «на шляпу» (за 6000, 3500 и 2300 рублей), часы с бриллиантами (8500 рублей; перешли к Г. А. Потёмкину), генерал-адъютантскую трость с вензелем и бриллиантами (1200 рублей) с двумя бриллиантовыми «кистями» (2000 рублей); инкрустированные бриллиантами перстень со своим портретом (2200 рублей), подзорную трубу (2000 рублей), три табакерки (2000, 1800 и 1000 рублей), какой-то «сувенир капуциновой» (250 рублей), три «наперника» – футляра для перьев (2600, 650 и 300 рублей); «бралиянтовое на шляпу бордюро с петлицею, пуговицею, бурдалу и кисточкою», оценённое в 22 000 рублей[522]522
  См.: РГАДА. Ф. 1239. Оп. 3. № 61802. Л. 1 об—3 об.


[Закрыть]. Надо полагать, красавец-адъютант выглядел во всём этом сверкающем великолепии, как новогодняя ёлка…

Ланской обзавёлся приличествующим положению штатом прислуги, куда входили «вольные»: камердинер Сергей Крылов, парикмахер Франц Борегар, егерь, «арап», калмык, два скорохода и два гусара – и крепостные: три лакея, ещё один парикмахер Егор Фёдоров, управляющий и кофишенк[523]523
  См.: Там же. Ф. 10. Оп. 1. № 301а. Л. 22, 22 об., 24.


[Закрыть].

В 1782 году по заказу царицы Дмитрий Григорьевич Левицкий написал парадный портрет Ланского, предназначавшийся для неё самой. Художник должен был изобразить «милого Сашу» таким, каким его хотела видеть Екатерина. Никогда не бывавший на войне фаворит предстаёт настоящим «екатерининским орлом» – бравым генералом в красном артиллерийском мундире, со шпагой и офицерским шарфом. Однако другие военные атрибуты – поле битвы в качестве фона, барабаны, знамёна, пушки – отсутствуют. Нет и боевых наград – только два почётных польских ордена: Святого Станислава на шее и крест Белого Орла на бедре.

Военный образ явно контрастирует с обликом утончённого придворного – с румяным (или нарумяненным) лицом, в модном парике, с кружевными манжетами, изящной тростью вместо подзорной трубы или маршальского жезла. Фаворит расслабленно опирается на пьедестал с мраморным бюстом его повелительницы. Именно такой кавалер – достойный, но всё же не армейский бурбон, а изящный и воспитанный – должен был быть близок уму и сердцу монархини. Правда, маститые искусствоведы разглядели в его «пустых глазах» «ничтожность и тщеславие»[524]524
  См.: Гершензон-Чегодаева Н. М. Дмитрий Григорьевич Левицкий. М., 1964. С. 250–251.


[Закрыть]…

Видимо, заказчица осталась довольна портретом – не расставалась с ним до самой смерти. Для неё Ланской навсегда остался верным и понимающим другом, поддерживавшим её в повседневной жизни; любимым учеником, не в пример чуждому её интересам собственному сыну.

«Невознаградимая потеря»

1784 год начался для фаворита вполне удачно. Во время ежегодного январского маскарада, устраивавшегося во дворце для дворянства и купечества, Екатерина прошла «чрез все те покои, где собраниe было масок; возвратясь же ея императорское величество в кавалергардскую комнату, изволила сесть играть в карты, приглася к тому цесарского министра графа Кобенцль, графа Александра Сергеевича Строгонова и Александра Дмитриевича Ланского». Парадные выходы, балы и куртаги перемежались прогулками в санях или «дежурной карете»; за ними следовали эрмитажные вечера и «пребывание до обыкновенного времени» избранного общества в личных апартаментах императрицы.

Первого февраля Екатерина с Ланским выехала в Царское Село, где они отобедали в его покоях в нижнем этаже дворцового крыла, ныне называемого Зубовским корпусом. По возвращении, на следующий день, государыня пожаловала любимцу звание генерал-адъютанта и чин генерал-поручика. 6 марта Ланской был произведён в поручики Кавалергардского корпуса[525]525
  См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал 1784 года. СПб., 1884. С. 69; Там же. Приложения. С. 57; Сборник биографий кавалергардов. Т. 2. С. 146.


[Закрыть], то есть стал фактическим командиром личной охраны императрицы. Он сразу же приступил к исполнению генерал-адъютантских обязанностей в виде недельного дежурства в очередь с высокочиновными Н. И. Салтыковым, В. П. Мусиным-Пушкиным, Н. В. Репниным, Я. А. Брюсом, Г. А. Потёмкиным[526]526
  См.: РГИА. Ф. 439. Оп. 1. № 46. Л. 8, 9, 16 об., 31.


[Закрыть].

В тот год Екатерина рано (17 апреля) перебралась в Царское Село, где отметила свой день рождения. Она гуляла по парку «в провожании камер-фрейлины, фрейлин, придворных кавалеров и прочих знатных особ», устраивала весёлые обеды «при обыкновенной во время стола духовой музыке», принимала наследника с супругой, внуков и внучек, посмотрела «немецкую комедию» с балетом. 30 мая состоялся концерт знаменитой португальской певицы Луизы Тоди; Екатерина без конца аплодировала, а генерал-адъютант Ланской поднёс от её имени бриллиантовые серьги. 4 июня императрица со свитой прокатилась в фаэтоне к дворцу Потёмкина и продемонстрировала внукам каких-то «цесарцев» и их учёных обезьян, пляшущих под звуки бубна…

Екатерина в письме Гримму в сентябре 1784 года вспоминала: в среду 19 июня фаворит, у которого разболелось горло, объявил ей, «что у него готовится опасная болезнь, от которой он не встанет».

«Я постаралась выбить эту мысль из его головы, и мне показалось даже, что он перестал думать о своей болезни. В половине пятого он ушёл к себе, в шесть я вышла гулять в сад. Он пришёл туда и вместе со мною обошёл вокруг озера. Когда мы вернулись ко мне в комнату, он опять стал жаловаться, но попросил меня сыграть обычную партию в реверси; игра продолжалась недолго, потому что я видела, что он страдает. Когда все ушли, я посоветовала ему пойти к себе и лечь в постель. Он так и сделал и послал за очень хорошим хирургом, который живёт в Царском Селе. Врач нашёл у него перемежающийся пульс и на другой день в семь часов поручил сообщить мне, что он желал бы иметь кого-нибудь из своей братии для совещания. Я послала ему Кельхена и отправила нарочного в Петербург за Вейкардом»[527]527
  Письма Екатерины Второй к барону Гримму. С. 101.


[Закрыть].

Прибывший из Петербурга 20 июня камер-медик Мельхиор Адам Вейкарт заметил, что «лицо и шея больного были красны… предположил у него жабу» и прибегнул к обычному в то время средству – кровопусканию. Доктор считал, что в России людей его профессии не ценят, а их труд плохо оплачивают. Его именитый пациент оказался не лучше – заявил государыне, что лекарства, прописанные ему иноземцем, ни слова не знавшим по-русски, принимать не будет:

«Он был груб и крайне неделикатен со мной. Раз он сорвал с шеи повязку, бросил её на пол и воскликнул: Quel medecin, qui ne peut pas meme me soulager![528]528
  Что за врач, который даже не может мне помочь! (фр.)


[Закрыть] Говорят, он при посторонних сказал, что ему противны моя горбатая спина и толстый нос, вероятно, потому что сам он обладал прекрасным телом и тонким женским носиком. Я молчал совершенно хладнокровно и внутренно смеялся, недоумевая, что мне делать. К каким людям попал ты? – говорил я сам себе и обдумывал, как бы мне удалиться от них. Я пошёл было уже за шляпою, которая лежала на столе, и хотел уйти, как в комнату вошла государыня и села подле Ланского на постель, так что мне уже неловко было уходить. Они разговаривали с государыней по-русски, и я, разумеется, не понимал ни слова. Он ей говорил, вероятно, что послал за другим доктором. Она уговаривала его, насколько я мог догадаться, и, казалось, сделалась совсем недовольна. Наконец, Ланской позвал меня и спросил: “N’est-ce pas, vous-meme vous avez peur de ma maladie?[529]529
  Не правда ли, вы сами боитесь моей болезни? (фр.)


[Закрыть]” В душе я его презирал (ибо мы, люди незначительные, иногда презираем и значительных, особенно если они держатся тем, чем держался Ланской) и отвечал сухо: “Может быть. Я считаю болезнь серьёзною; но надеюсь помочь”. Между тем появились более определённые признаки (слизетечение из носу, упадок сил и др.), на основании которых можно было опасаться гнилой жабы (дифтерии. – И. К.) или злокачественной скарлатины»[530]530
  Из записок доктора Вейкарта. С. 242.


[Закрыть].

Ланской, не доверявший немцу, вызвал своего знакомого полкового врача Соколовского. Тот часто ставил клистиры и заставлял больного пить сырую воду в большом количестве – как полагал Вейкарт, «по правилам императрицы, по правилам, которые ей вбил в голову некий голландский плут и шарлатан Иосси, которого князь Орлов взял под своё покровительство».

В субботу 22 июня состояние больного ухудшилось, и он, писал Вейкарт, «возымел ко мне полнейшее доверие и оказывал всякое внимание, хотя спина у меня была всё так же горбата и нос по-прежнему толст; но сделать что-нибудь со своим горлом он всё-таки не позволял. <…> Сверх того он решительно не принимал никаких лекарств внутрь, ничего для горла и для шеи. Материнская увещания государыни оставались бесплодны».

Доктор уверял, что больной и его покровительница до конца не осознавали серьёзности положения. Похоже, так и было: в первые дни болезни придворная жизнь шла обычным порядком, с обедами под музыку, прогулками по саду, концертом и вечерними посиделками с карточной игрой; только с 22-го числа развлечения прекратились, и государыня почти не выходила из покоев. Однако, по мнению камер-медика, она «имела слишком большое доверие к крепости его (Ланского. – И. К.) натуры»: «“Не бойтесь! – не раз говорила она мне. – Вы не поверите, какую силу имеет в себе этот человек”. Добрая государыня, конечно, не знала, что действие кантарид не было настоящею силою природы и что кантариды-то, вероятно, и способствовали много теперешней болезни»[531]531
  Там же. С. 244.


[Закрыть]. Опытный врач подозревал, что фаворит использовал препарат из насекомого – «шпанской мушки» для повышения потенции, вредный для организма, однако даже накануне смерти больного Екатерина в это не верила. Вейкарт же, недовольный царившим среди придворных «шпионством» и нежеланием других медиков брать на себя ответственность за лечение фаворита, умыл руки.

По словам самой Екатерины, её любимец «дал пустить себе кровь, поставил ноги в воду, пил много воды и другого питья, но не принял никакого лекарства». В понедельник он «стал слабеть с каждой минутой». Развязка наступила на следующий день. В камер-фурьерском журнале была сделана запись: «На сие 25 число по полудни в половине 5-го часа скончался его превосходительство Александр Дмитриевич Ланской, от армии генерал-поручик, ея императорского величества генерал-адъютант, кавалергардского корпуса поручик, действительный камергер и орденов святого Александра Невского, шведского Северные Звезды, голштинского Святыя Анны и польских Белого Орла и Святого Станислава кавалер»[532]532
  Камер-фурьерский церемониальный журнал 1784 года. С. 379.


[Закрыть]. 27-го числа фаворита похоронили там же, в Царском Селе, в деревянной часовне на Софийском городском кладбище к юго-западу от Большого дворца. По проекту Д. Кваренги в 1785 году был заложен, а в 1790-м освящён храм во имя Казанской иконы Божией Матери – мавзолей, где до сих пор находится надгробный памятник фавориту.

Екатерина была безутешна, но нашла в себе силы написать матери своего любимца:

«Ульяна Яковлевна. Вчерась, к крайнему моему прискорбию, Александр Дмитриевич, по пятидневной жестокой болезни, скончался. Зная, сколько поразит вас сие приключение, я желаю, чтоб Бог послал вам крепость перенести печаль сию и сохранил вас безвредно ко утешению всего дома вашего. Будьте впрочем уверены, что я, помня незабвенно его ко мне усердие и преданность, сохраню навсегда моё искреннее доброхотство к вам и ко всем тем, кто ему принадлежали, пребывая вам благосклонна».

Императрица заставила себя выйти на парадный обед 28 июня по случаю своего восшествия на престол, состоявший, впрочем, всего из одной перемены блюд и проходивший без музыки, после чего замкнулась в своих покоях, где обедала в одиночестве «на одном куверте». На людях она не показалась даже по поводу торжества тезоименитства наследника. 2 июля Екатерина дописала отложенное послание Гримму:

«…Когда я начинала это письмо, я была счастлива, и мне было весело, и дни мои проходили так быстро, что я не знала, куда они деваются. Теперь уже не то: я погружена в глубокую скорбь; моего счастья не стало. Я думала, что сама не переживу невознаградимой потери моего лучшего друга, постигшей меня неделю тому назад. Я надеялась, что он будет опорой моей старости: он усердно трудился над своим образованием, делал успехи, усвоил себе мои вкусы. Это был юноша, которого я воспитывала, признательный, с мягкой душой, честный, разделявший мои огорчения, когда оне случались, и радовавшийся моим радостям. Словом, я имею несчастие писать вам рыдая. Генерала Ланского нет более на свете. Злокачественная горячка, в соединении с жабой, свела его в могилу в пять суток, и моя комната, в которой мне прежде было так приятно, превратилась в пустыню. Накануне его смерти я схватила горловую болезнь и жестокую лихорадку; однако со вчерашнего дня я встала с постели, но слаба и до такой степени болезненно расстроена в настоящее время, что не в состоянии видеть человеческого лица без того, чтобы не разрыдаться и не захлебнуться слезами. Не могу ни спать, ни есть; чтение нагоняет на меня тоску, а писать я не в силах. Не знаю, что будет со мной; знаю только, что никогда в жизни я не была так несчастна, как с тех пор, как мой лучший и дорогой друг покинул меня. Я открыла ящик письменного стола, нашла там этот начатый листок, написала эти строки, но затем силы изменяют мне»[533]533
  Письма Екатерины Второй к барону Гримму. С. 99.


[Закрыть].

Умирая, фаворит завещал всё имущество императрице, а она сочла своим долгом распорядиться им в пользу его семьи. 7 июля последовал указ Сенату:

«Покойной генерал-поручик и генерал-адъютант Ланской, пред кончиною своею, в здравой памяти, просил нас о распоряжении, на случай смерти его, имения его, изъявляя нам, между прочим, желание своё, чтоб новостроющийся дом на площади против зимнего дворца и другой, купленный у купца Трофима Познякова, в Луговой-Миллионной, також вотчины Верейская, Сорокинская и Храпская, поступили обратно в казну нашу, всё же прочее нашему соизволению предоставляя, в каковой силе и просительное от него письмо на имя наше заготовлено. В удовлетворение таковому изъяснению пред нами последней его воли всемилостивейше повелеваем.

Первое, купленные у наследников покойного генерала Чичерина в Пензенском и Тамбовском наместничествах деревни, указом нашим от 21 мая сего года покойному генерал-поручику Ланскому пожалованные, отдать в вечное и потомственное владение брату его родному, подполковнику Якову Ланскому.

Второе, Псковской губернии село Корытово с родовыми вотчинами, и именно: в том же наместничестве Посадниковское, да Тверской губернии в Ржевском уезде состоящую, и дом в С.-Петербурге, купленой у портного Гейнемана, оставить в пользу матери означенного генерал-поручика с тем, чтоб она сим ей определяемым владела и управляла по своей воле и имела полную свободу всё оное отдать или завещать кому хочет или иным законным образом употребить, по ея разсмотрению.

Третие, Псковской губернии Сорокинскую вотчину, в С.-Петербурге дом, на площади против зимнего дворца строющийся и другой в Луговой Миллионной, у купца Познякова купленной, отдать в вечное и потомственное владение родной сестре покойного генерал-поручика Ланского, жене полковника Кушелева, Елисавете Кушелевой.

Четвёртое, Псковской губернии вотчину Храпскую отдать в вечное и потомственное владение другой родной сестре, жене коллежского советника и Псковскаго губернского прокурора Михаила Брылкина, Екатерине Брылкиной.

Пятое, деньги наличныя здесь и в деревнях, по сей день оставшияся и получаемыя из казны нашей за купленной в оную столовый серебрянный сервиз, да и вообще все движимыя вещи разделить по равным частям матери, брату и пяти сёстрам родным.

Шестое, приемля, в сходство вышеизображенного прошения, в казну нашу в Псковском наместничестве вотчину, именуемую Велье с деревнями, землями и угодьями и с землями же в С.-Петербургской губернии, пожалованными покойному генерал-поручику Ланскому, жалуем матери и брату и пяти сёстрам его родным за сие имение капитал четыреста тысяч рублей, повелевая разделить всем им по равным частям[534]534
  Деньги за это имение выплачивались родным фаворита в 1785–1789 годах (см.: Куломзин А. Н. Финансовые документы царствования императрицы Екатерины II // Сборник Императорского Русского исторического общества. Т. 28. СПб., 1880. С. 265, 288, 313, 315, 331).


[Закрыть].

Седьмое. Части, назначенные матери и сёстрам, имеют вступить тотчас в их полную волю и распоряжение; но что касается до брата его подполковника Якова Ланского, то до 30-ти лет его возраста недвижимое имение ему не продавать и не закладывать, а с денежных капиталов, на часть его приходящих, отдав оныя в банк Воспитательнаго дома; до истечения тех же 30 лет довольствоваться ему одними получаемыми процентами»[535]535
  Цит. по: После кончины А. Д. Ланского // Русский архив. 1880. Кн. 2. С. 151–152.


[Закрыть].

Из этого указа, между прочим, следует, что фаворит завещал своей благодетельнице не только пожалованное ею Велье, но и ещё несколько полученных им имений в Псковской губернии. Пензенские и тамбовские деревни, видимо, тоже были куплены для него Екатериной, как и дома, и дорогой серебряный сервиз.