Текст книги "Вначале будет тьма // Финал"

Где-то под Москвой. 13 дней до финала

«Для нас, производителей смыслов, для нас, давно выросших из коротких штанишек Эрика Берна и прочей эго-шелупони, – порхал по клаве Зоркий, только что не подсвистывая, – всегда было ясно, что национальной идеей России была и остается ИГРА».

Он выглянул в окно. Трудно было представить нечто менее игровое, игривое, нежели совершенно свинцовое небо и ядовитая зелень под ним, грозные тучи сверху и жалобная кротость внизу, – но он-то, давно выросший из штанишек, знал, что все это одна игра. Небо играло в грозность, земля – в кротость. Они давно обо всем договорились.

«О, – писал он с тем пленительным высокомерием, какое из всех мировых вузов дает только Владимирский ордена Дружбы народов институт культуры и художественного творчества, – о, разумеется, это игра не в тошнотворно-хейзинговском или уныло-гадамеровском смысле, и даже не тяжеловесная песнь-пляска утопающего в соплях тпрусского Заратустры, от которой забалдевали и перлись бурлаки социалистического реализма. Нет, это высшая игра палача с жертвой, кошки с мышкой, земщины с опричниной, Кобы с Бухарчиком, головушки с топориком; тот божественный футбол, в который играли головами поверженных на минных полях Абхазии, после чего самого центрфорварда забили без всякого сожаления».

Это был стиль новой кремлевской философии, стиль упоительного футбола гипсовыми головами прошлого – Платона, Гегеля, Эволы, сколько их там было; стиль философии даже не топором, а бутсами. Зоркий выучился этому стильку, почитывая еще в институтские годы «Завистливую газету», где упражнялись в философических штудиях постмодернисты и авангардисты, выползшие на свет из петербургских котельных. Этот стиль претендовал на глобальное высокомерие и шампанскую легкость, хотя от него удушливо разило носками; в этой носканине и заключался высший пилотаж, поскольку власть не должна заботиться об изяществе. Хозяева дискурса, как называлась эта позиция в новой кремлевской философии, предъявляли себя ad hoc, ab ovo и per se. Что это значит, они не знали. На их языке это значило «как есть», во всей первозданной наглости. Хозяин должен пахнуть носками, ибо в этом его право. Это был искусственно-развязный тон страшно зажатого, давно не мытого человека, который в первые минуты еще опасался, что сейчас его погонят туда, куда ему самая прямая дорога, – но никто не возражал, все слушали и кушали за милую душу, и с каждым словом он наглел все упоенней, рыгал все громче, под конец уже откровенно мочился на головы первого ряда. Первый ряд старательно записывал сказанное и гадал по этой блевотине о состоянии верховных внутренностей.

«Игра, – писал Зоркий, – то есть ИГРА в нашем смысле, отличается от прочих прежде всего тем, что для прочих какое-то значение имеет странная претензия быть воином СВЕТА, тогда как мы – воины БЛЕСКА. Блеск русского воина заключается в том, что нам не надо ничего отстаивать, ни о чем заботиться и ничего доказывать. Наш воин не снисходит до оснований и обоснований. Наша игра огромна, смертельна, божественна. К серьезности еще можно было обязать наших предков, когда они кровью и потом метили завоеванные земли». Он стер «завоеванные земли» и вписал «добытые почвы»; слова должны были стоять слегка по касательной, как бы наискосок к смыслу. «Но мы, которым по высшему праву рождения досталось владеть полумиром и встречать одновременный закат слева и рассвет справа, дав ночи полчаса и пинка прочим, – мы вправе мечтательно полеживать и поплевывать, а когда нам придет такая фантазия – поигрывать. Наш футбол не тот, в котором убогим упорством тренировок забивают скучные мячи. Наш футбол тот, в которым божественным произволением бога нашего Хорса одним безупречно точным и легким движением забивают на все и на всех».

Он встал, отслеживая себя в огромном вертикальном зеркале, и с вечной своей божественной легкостью принялся боксировать – незримый противник с лицом ненасытного обидчика, давнего мучителя, одноклассника Шнырева, упал и уполз. На смену ему пришел доцент Братиков, отправивший Зоркого на пересдачу на той самой истории западной философии. Братиков тряхнул брыльями, брыкнул ногами, бросился прочь с жалобным блеяньем. На смену ему пришел основатель Финатепа, опальный олигарх Обаковский, обожаемый и ненавистный учитель, заигравшийся в парламентскую республику. Обаковский долго не сдавался, но Зоркий пустил в ход ноги, косматые копыта кентавра, полугорца, полуравнинца, – и потоптал обнаглевшего. Следующий противник был слишком могуч, чтобы боксировать за работой. С ним он разделается завтра в спортзале, личном спортзале, где можно рычать и кричать сколько душе угодно, – там он угробит Мечина и возглавит Росвсе, но покамест не время.

«Наша ИГРА, – писал Зоркий, отдышавшись, – сочетает буйные пиры славянства и застолья викингов, пьяную удаль шансона и трезвую брезгливость мокрушника. Я не дипломат и потому скажу прямо: нам есть что поставить на карту, и мы готовы бесконечно поднимать ставку, ибо не дорожим ничем, будь это даже то драгоценное НИЧТО, которое у нас вместо сердца. Я не дипломат, и все мы не дипломаты. Мы можем сказать вам с великолепной прямотой СИЛЫ: весь мир – только футбольный мяч в русской игре, и у нас он не будет порхать, как у ничтожного фигляра Чарли. Он полетит точно в лузу и взорвется радугой фруктовых ароматов. Не думайте, что останетесь живы в русской игре, и молитесь вашим карликовым богам лишь о том, чтобы русские не вышли на поле. Вернее, об этом вы могли молиться еще вчера. Но сегодня русская сборная снова в большой игре, и форвард уже разбегается».

Он перечитал написанное. Да, это было круче, чем могло бы присниться Круханову и Просанову, вместе взятым. Завтра, подумал он, завтра это будет единственным содержанием фейсбука. Не будет площадки, на которой бы не стали – завистливо, брюзгливо, восторженно – расшифровывать каждую его запятую, которых он ставил, подстраховываясь, даже слишком много. Избыток запятых и кавычек – верная черта лакейского стиля; но он почитал его царственным.

«Русский футбол, – писал Зоркий, подытоживая, – это игра воинов, не снисходящих до труда; игра легкая, как смерть, и сладкая, как пытка. Это игра без правил, потому что правила устанавливаем мы. Вы будете играть по нашим правилам, ибо в игру вступили русские – единственная нация, не знавшая поражений. Иногда нам лень было играть, но, раз вступив в игру, мы не проигрывали ни разу. Мы устали быть первыми, но что же делать, если соперничать по-прежнему не с кем? Прочие рождены трудиться или маяться, размножаться или хлопотливо властвовать; мы рождены играть, обесценивая все ваши потуги одним своим присутствием. Мы играем. Всем остальным остается болеть, потому что больных мы, может быть, пощадим. А если когда-то вам показалось, что мы на коленях, – ах, оставьте: мы просто ненадолго присели перешнуровать бутсы».

«Первыми же строчками, – писал политолог Урылин, потея, пыхтя и задыхаясь от подобострастия, – Зоркий отсекает дешевого читателя, не способного разобраться в пространстве генерируемых им смыслей. (“Смысли” были его личным неологизмом, на Клязьме уже работал лагерь молодого пропагандиста “Площадка смыслей”, где каждое утро начиналось со стрельбы по пластмассовым врагам народа.) Чередование фраз с четным и нечетным количеством слов как бэ намекает на вечное русское чередование оттепелей и заморозков, но если это чередование так вечно, может быть, оно так нам и надо? Да! Нам надо! Мы всегда знали, что наша национальная идея – игра, но что наша национальная идея – футбол, открылось нам только сейчас, когда наша ослепительная Сборная, чередуя натужно-надрывные игры с порхающе-воздушными, вкатила мяч победы на высшую ступень Олимпа, и у этого Сизифа все получится!» Колонка Урылина в «Известиях» сопровождалась рисунком – назвать его карикатурой не поворачивался язык: Сборная в полном составе под водительством Еремеева вкатывала на крутую зеленую гору гигантский мяч, сносящий и подминающий на пути флажки прежних чемпионов. Полоса авторских мнений вышла под общей шапкой «Футбольная Россия». Зоркий был о себе высокого мнения, о да; и все-таки не ждал ничего подобного.

«Комсомолка» вышла на следующий день с ухарским расследованием «Ведь были схватки!» – словно речь шла о родах, а между тем там доказывалось, что футбол – русская национальная игра, украденная англосаксами так же, как и наша лапта. Лапту они переименовали в бейсбол, а изначальное древнерусское имя футбола было шалыга, о чем свидетельствовали иллюстрированные записки Гейслера Кристиана Готлиба Генриха; тут же инженер Шалыгин, спешно отысканный и расспрошенный, сообщал, что прадед его еще помнил своего прадеда, вратаря в древнем русском городе Козельске, где футбольная традиция отмечалась с XV века, и первым чемпионом города и области, отмеченным в монастырской летописи, была команда «Дюди», состоявшая из лучших козельских дюбельщиков. Козельский дюбель, ласково замечал корреспондент, и посейчас высоко ценится среди коллекционеров. Что особенно любезно русскому духу, в командах шалыжников женщины-богатырши играли наравне с мужчинами, особенно же часто их ставили на ворота; пропустившая мяч вратарша обязана была публично заголиться, откуда и произошло выражение «гол как сокол», а также сам термин «гол», похищенный все теми же англосаксами. Главреду «Комсомолки» позвонили от Зоркого и отечески намекнули, что это уж чересчур, но в подкладке разговора чувствовалось – так держать. «Юнгвардия» выступила с инициативой чемпионата по шалыге. На гербе Козельска вместо центрального щита-тарча появился тряпичный мяч, на котором угадывалась Россия, а других государств не было.

Прочитав это, Зоркий подошел к зеркалу и со стоном страсти обвился вокруг себя.

Москва. 18 дней до финала

Хелена толкала тележку по безлюдному коридору. Левое переднее колесико, как назло, заедало и повизгивало. Кафельные плиты пола будто переняли цвет у неподвижных плоских облаков, не пропустивших ни луча солнца за ту февральскую неделю, что она провела в Москве. Освещение тоже действовало на нервы – ей казалось, само здание изнывает от никак не кончавшейся за его стенами зимы, хотя снаружи пылал июнь.

Рядом со скамейкой у правой стены торчала раскидистая искусственная пальма. На массивном кашпо красовался герб Российского футбольного союза: трехцветный мяч был таким крупным, что двухголовая геральдическая птица над ним походила на растопырившуюся ворону-мутанта. Хелена села под аляповатыми полимерными листьями и достала смартфон. В нем не было ни фотографий, ни переписок, ни контактов, благо номер для экстренного вызова она заучила наизусть. Из приложений имелись установленные ночью карты и такси. Хелена открыла сайт газеты Fordømte Tider и нашла статью «Doping mesterskab»[3]3
  Чемпионат по допингу (дат.)


[Закрыть].

В обзорной части автор, Лауритц Бентсен, живописал фармакодинамику разнообразных запрещенных препаратов, не брезгуя межвидовыми сопоставлениями: «…как если бы, скажем, такса мгновенно вырыла яму и перехватила барсука, вместо того чтобы лезть за ним в нору». Аналогия, ущемлявшая права животных и унижавшая достоинство спортсменов, оскорбила Хелену. «А ведь читатели находят это остроумным», – неприязненно подумала она.

Покончив с теорией, Бентсен переходил в атаку. «Вещества, повышающие скорость, силу и выносливость, применяются и в разгар чемпионата», – утверждал он, ссылаясь на заявление «анонимной группы специалистов по машинному обучению». Они якобы загрузили показатели каждого игрока нынешнего мундиаля в нейросеть VeriFIFA и сравнили их с двумя предыдущими сезонами. «Первые же полученные выкладки позволили предположить, что успехи русской сборной в популярнейшем первенстве планеты обусловлены не одной бешеной волей к победе и вульгарной жадностью до премий».

Всякий раз, продираясь через писанину Бентсена, Хелена недоумевала, как он ухитрился заползти по карьерной лестнице на ступеньку главного редактора. Очевидно, для этой должности не требовались ни хороший слог, ни принципы. Она презирала своего начальника и назначивший его совет директоров, но удвоение аудитории и пятикратный рост цитируемости издания под руководством этого пройдохи отрицать было нельзя. Как и определенные бытовые преимущества: зарплата радовала, а многие однокашники позеленели от зависти, когда ее пригласили в Fordømte Tider.

Завершалась статья «роковыми» вопросами: «Что стало с духом честного состязания? И что интересует нас больше: спорт или детективный триллер в хранилище допинговых проб?» Хелена фыркнула. Но куда сильнее стилистических излишеств ее покоробил откровенно слабый заход про нейросеть. Она подозревала, что в реальности не существует ни алгоритма, ни таинственной группы, чтобы его создать.

Тем не менее Хелена перешла по гиперссылке и попала в фейсбук-сообщество Data Science For Fair Play. Свежий пост о VeriFIFA Бентсен тупо скопировал, добавив цветистых оборотов. Ниже висели несколько недавних публикаций с простым перечислением громких жульничеств при трансферах и желтых историй, не имевших отношения к Кубку мира. Количество подписчиков паблика не дотягивало и до пары сотен, лайков было наперечет.

Несмотря на убожество первоисточника, статьей за 16 часов поделились – Хелена вернулась на сайт газеты и просуммировала цифры – 315 920 пользователей. А поскольку это была прелюдия к материалу получше – с вещественными, а не мнимыми статистическими доказательствами, – резонанс воодушевлял. Но и угнетал.

В конце коридора внезапно отворились двери. Двое вошедших были в футбольной форме. Когда они поравнялись с пальмой, Хелена наугад бесшумно сфотографировала их. Увлеченные диалогом спортсмены ничего не заметили. «Да ладно, тот барагозит, этот моросит, норм», – за непонятной фразой последовал смех.

Хелена знала, как выглядят капитан российской сборной Царьков, вратарь Давыдов, форвард Остапченко и даже главный тренер Еремеев, а фамилии этих двоих пришлось искать. Она по-русски набрала в смартфоне запрос «сборная фото» и идентифицировала Колчанова и Хализмутдинова. Сделанный ею снимок оказался кривым, но на удивление резким – сквозь сиюминутную веселость на лицах футболистов проступала абсолютная уверенность в своих силах. Это настораживало.

«Почему они не на поле?! – спохватилась Хелена. – Для перерыва в тренировке рановато. Неужели ошибка?» Кончики ее ушей запылали, в затылке ударил беззвучный колокол. Весь план был под угрозой. Она вскочила и потянула тележку обратно. Словно сигнализация, опять завизжало колесико.

Чтобы подавить тревогу, Хелена сосредоточилась на злости по поводу решающей беседы с Бентсеном. Припомнила, как нарастало отвращение, пока он излагал ей свой замысел. В эту похабную авантюру она ввязалась, потому что ей захотелось докопаться до истины, не будучи мразью, как ее босс. Теперь она устыдилась тогдашней инфантильной мотивации.

У нужной двери Хелена испугалась, что с той стороны – Колчанов и Хализмутдинов. Сердце рванулось, уши слегка заложило. Она задержала дыхание, постучала и через три секунды заглянула – никого. Оставив предупреждение, она завезла тележку и развернула ее боком ко входу как дополнительное препятствие. Тишина и запах миндального освежителя успокоили ее. Она прошлась вдоль внутренних дверей и удостоверилась в отсутствии свидетелей. Это не отменяло унизительности положения, но отступать было поздно. Увольнения Хелена не боялась, а слабость себе не простила бы.

В смартфоне она загрузила видеохостинг и подключилась к созданному накануне закрытому каналу. Если с ней что-то случится, через шесть часов Пернилла получит отложенное письмо с инструкцией и обнародует запись. Бентсен не был в курсе этой подстраховки.

Хелена запустила трансляцию и примостила гаджет на тележке. Надев резиновые перчатки, она достала спрятанный под тряпками прозрачный пакет, перед камерой надорвала его и извлекла два черных цилиндра и прямоугольник плотной бумаги с рукописными английскими словами, который сразу положила назад. Затем вынула из волос шпильку, нанесла ею несколько царапин на бока цилиндров и приблизила их к объективу. Шпильку она вернула в прическу, цилиндры зажала в правой руке, левой взяла синий мешок для мусора и по диагонали двинулась через помещение.

Это видео должно было стать вторым.

С первым Хелена ознакомилась на компьютере Бентсена в его кабинете за закрытыми жалюзи. 3D-принтер в кадре напечатал сначала какую-то решеточку, а вскоре – точнее, с перемоткой записи – что-то вроде хоккейной шайбы, но большей высоты, меньшего диаметра и с ячеистой структурой. Мужские руки, обтянутые белесым, запотевшим с изнанки латексом, защелкнули решетку на шайбе и полили этот цилиндрический конструктор тонкой струйкой «фанты». Газировка пролилась насквозь, но когда решетку сняли, выяснилось, что часть жидкости сохранилась внутри приспособления.

После этого руки собрали два таких же свеженапечатанных комплекта, черным маркером написали на белой карточке «Fair Play»[4]4
  Честная игра (англ.)


[Закрыть], поместили все предметы в пакет из бесцветного полиэтилена и запаяли его с помощью специальной машинки. Экран потемнел, и Хелена поинтересовалась:

– Чьи руки в кадре?

– Неважно. Эти штуки мог изготовить любой, кто обладает навыками 3D-моделирования и располагает оборудованием.

– Хм. Пока не увидела ролик, надеялась, вы шутите.

– Нисколько.

– И что, вы считаете это нормальным?

– Что вы, собственно, подразумеваете под нормальностью? Напомню, мы вознамерились уличить в обмане тех, чей цинизм и коварство не знают границ. Для достижения подобных целей мы не всегда вольны выбирать приятные нам средства.

– Давайте начистоту, Лауритц. Зачем это нам?

– Милое дитя, вы всюду выискиваете подоплеку. Будьте проще! Плох тот журналист, который не гоняется за разоблачениями. Если коротко, некий инсайдер вызвался помочь нам с доступом в закулисье чемпионата. Вы сами упустили бы такое?

– А что им движет, этим инсайдером?

– Не жажда мести, судя по тому, сколько он затребовал за свои услуги.

– Похоже на шпионский фильм.

– Вы не задумывались, почему этот жанр не выходит из моды?

– На низкопробный шпионский фильм.

– Пройдемся по плану. Вы поедете в Москву как туристка, поживете там несколько дней в свое удовольствие. Потом под прикрытием проникнете на базу русской сборной. Пропуском, одеждой и прочим необходимым вас снабдят.

– Кто?

– Поверьте, чем меньше вы будете осведомлены о таких деталях, тем лучше. Так вот, на базе вы добудете улики, зафиксировав процесс на видео. Улики и носитель с видео вы спрячете, их вывезут из России и доставят в Штаты для анализа. Вы спокойно доберетесь домой, и мы сделаем достоянием общественности видеозаписи и результаты тестов.

– Почему не в Лозанну? Это ближе.

– Не исключено, что сотрудникам ВАДА промыли мозги, запугали их, элементарно подкупили. Американские эксперты не хуже, покрывать русских или торговаться с ними они не будут.

– Их все равно обвинят в предвзятости.

– Когда дело получит огласку, это спровоцирует череду новых проверок, и от них русским не отвертеться.

– Гениально.

– Что касается непосредственно нашей профильной деятельности, я напишу своеобразный тизер, открывающий тему, вы по возвращении напишете плизер. Впоследствии с вас полноценный лонгрид. Такова наша стратегия.

– Целиком основанная на вашей вере в то, что улики существуют.

– Основанная на моем убеждении, что надо воспользоваться возможностью.

– И подставиться под удар?

– Да, но выгода неоспорима. Совершив мелкое нарушение, мы можем сорвать завесу тайны с преступления глобального масштаба.

– А если обнаружить ничего не удастся?

– А если удастся?

– И тем не менее?

– Не тревожьтесь, дорогая моя, если вдруг они чисты, подадим это как позитивную сенсацию. Мы будем вознаграждены независимо от исхода. О нас узнает весь мир, не говоря о том, что на какой-то период мы станем медиа номер один в Дании. Завидую вашей будущей скандальной славе. И горжусь тем, что способствую восхождению звезды!

– Почему вы так уверены, что я пойду на это?

– О, я вовсе не уверен! Я смиренно надеюсь на вашу добрую волю, превосходно осознавая, что вы не столь высокого мнения обо мне, как я – о вас. Я отдаю себе отчет и в том, что нуждаюсь в вас больше, чем вы – во мне. Вы уникальны, и у вас есть все предпосылки, чтобы выполнить это задание.

– Да? И какие? Я не забыла родной язык – что еще?

– Ваши предки по материнской линии, русские корейцы, наделили вас очаровательными восточными чертами.

– При чем тут мои корни?

– Речь не о происхождении, а о соответствующей внешности. Понимаю ваш гнев, стереотипы раздражают, как ничто другое. Но если мы призваны ниспровергать их, наш долг – уметь ими оперировать, коль скоро они так прочно закрепились в некоторых обществах.

– Надуманное утверждение.

– Отнюдь. Из февральской командировки вы привезли прекрасный материал о том, как рыбки попадают на яхты, но разве иных наблюдений вы в Москве не сделали? Вы не были там с детства – могли свежим взглядом оценить ситуацию с мигрантами. Вы органично впишетесь, акцент, по вашим же словам, у вас есть и так, и никто не будет вникать, какой именно, – довольно и того, что лицо азиатское. Так что вы эффективней, чем кто бы то ни было, провернете нашу дерзкую затею.

– Нашу?

– Безусловно! Однако меня чрезвычайно заботит то, каково вам будет на родине.

– Я не склонна к сантиментам.

– А к риску вы склонны? Если по какой-либо причине операция будет провалена, лихо вытащить вас из полиции, как в низкопробном шпионском фильме, не выйдет. В ожидании официальных представителей нашей страны вам нужно будет стойко молчать. В крайнем случае – упирать на легенду о том, что вы ненормальная фанатка. Хорошенько подумайте, Хелена!

– Я уже хорошенько подумала, Лауритц, и пришла к выводу, что вы держите меня за идиотку.

– Что вы! Напротив! Другая на вашем месте сразу послала бы меня к черту, но у вас есть миссия.

– О чем вы?

– Вы мечтаете что-то изменить в мироустройстве, так? Это и для меня не пустой звук. Да, аудиторные показатели интересуют меня не меньше, чем правда и справедливость, но эти категории в действительности тесно связаны. Если мы поймаем русских со спущенными штанами, будем торжествовать вместе.

– Мы слишком разные, чтобы одинаково трактовать успех.

– Восхищаюсь вашей прямотой!

– Не стоит, правду говорить не страшно.

– Несомненно, ведь вы полагаете, что будущее за вами.

– А за кем оно, по-вашему?

– За вами, разумеется, но это естественный ход вещей, а не ваше завоевание. Такая иллюзия свойственна молодым, особенно разносторонним и деятельным. Вы пропагандируете мультикультурализм, альтерглобализм, феминизм, веганство, осознанно потребляете, волонтерствуете в центрах помощи беженцам – это похвально и ужасно современно. А я, с вашей точки зрения, сексист, эйджист, ксенофоб и вульгарный корпоративный эксплуататор. Угадал?

– Лауритц…

– Угадал. Но если я олицетворяю все, что вам так противно, почему вы до сих пор на меня работаете? Когда я начинал карьеру, я тоже был не в восторге от моих шефов, но не грезил о том, чтобы перегрызть им глотки под предлогом борьбы за чьи-то права. Если бы вам ничего за это не было, вы с наслаждением разорвали бы меня на куски хотя бы за мои приятельские отношения с лидером НПД. Он и его люди всего-навсего стоят за то, чтобы не выдавать всем подряд вид на жительство, а вы считаете их фашистами. Насколько это толерантно?

– Слушайте, к чему вы клоните?

– Я хочу, чтобы вы усвоили одну вещь. Умопомрачительно простую. Время бежит быстро, но история не может обогнать саму себя. Политика будет делаться так, как она делается, еще не одно десятилетие, прежде чем ваше поколение возьмет власть во всей полноте. Как оно ею распорядится – отдельный вопрос. Мы с вами, Хелена, как вы верно подметили, очень разные, но это не мешает нам быть неплохой командой. И я не случайно предоставляю вам платформу, ресурс и шанс посодействовать раскрытию мошенничества такого калибра. Итак, ваше слово?

Хотелось врезать стареющему жулику по высокомерной роже, но Хелена решила, что как-нибудь переиграет его, и согласилась на предложенную роль. Бентсен не обратил внимания на убийственное пренебрежение, вложенное ею в утвердительный кивок. Или обратил, но не показал этого, поскольку понимал – в отличие от Хелены, – что конкретно ей предстоит. И не преминул поглумиться – назвал ее «отважной допинг-леди».

Пресловутые музейные объекты сияли чистотой, но внушали омерзение. Хелена подошла к правому и натянула на него мусорный пакет. Затем – так, чтобы манипуляции были видны камере, – вынула из среднего черную сеточку и вставила на ее место первый цилиндр. Потом так же демонстративно достала сеточку из левого и уже занесла над пустым углублением второй цилиндр, когда, громко клацнув, распахнулась входная дверь.

Хелена замерла, прикидывая, как реагировать. У двери тоже замешкались, но лишь на миг. Она обернулась и узнала Евгения Остапченко. Он направился прямо к ней походкой сытого, но хмурого льва, спешившего разобраться с неотложным вопросом на своей территории. Чутье подсказало ей задержаться. Она вставила второй цилиндр, а сеточки сунула в карман.

Остапченко обогнул Хелену, на ходу приспуская трусы, и начал мочиться, еще не подойдя вплотную к среднему писсуару. Она отстранилась, чтобы камера запечатлела эту великолепную фактуру. Лицо Остапченко приобрело умиротворенное выражение, он повел плечами, запрокинул голову, покосился на Хелену и осклабился.

Благодаря многолетней практике тхэквондо она могла сломать ему нос ударом ноги, вырубить гада и сбежать, прихватив образец не только мочи, но и крови. Секунд пять она смаковала воображаемое комбо в слоу-мо, а на шестой громко спросила:

– А можьн ващ афтогрыф, Ифгений?

– Руки заняты, – игриво объяснил Остапченко.

– Я падажьду, – пообещала она и отошла к тележке.

Дожурчав, он с довольным видом шагнул к Хелене. Она сняла перчатки и дала ему блокнот и ручку.

– Как звать, красавица?

– А-до-лат, – по слогам пропела она и хлопнула ресницами так обольстительно, как сама от себя не ожидала.

– Красиво. А это шо-то значит?

– Справидливст.

– О как! Так, А-до-ла-те на память от Евгения Остапченко, – он поставил подпись такого же размера, как текст над ней. – Держи. Сама откуда?

– Ургенч.

– Не знаю такой. Где это?

– Озбекистон.

– А-а. И как тебе Москва?

– Харьщо-о! – призналась она с таким придыханием, какого прежде от себя не слыхала.

– А мне не очень. Ты надолго здесь?

– Лето.

– Плохо в Москве летом.

– Зимой ище хужи!

– Слушь, Алыдат, – он выцепил ручку из ее нагрудного кармана, схватил ее правую руку и написал на ней десять цифр, – вот мой номер. Позвони. Но не раньше шестнадцатого июля! Добро?

Хелена подняла на него ошеломленный взгляд и энергично покивала. Она была так поглощена подыгрыванием, что ее улыбка достигла нездоровой ширины.

– Ну давай тогда, я погнал.

Остапченко подбежал к двери, рванул ее и был таков. По пути он слегка задел тележку, и этого импульса было достаточно, чтобы стоявший на ребре смартфон упал на пол. Хелена подняла его и ужаснулась количеству и мелкости трещин, но сквозь них было видно, что запись не прервалась. Хотя экран не отзывался на прикосновения, операцию можно было продолжать. Она подкатила тележку к стене, понадежнее поставила гаджет, подперла его большой губкой и поднесла к объективу блокнот и запястье.

То, что Остапченко проигнорировал предупреждение об уборке, было еще простительно. Но при наличии семи свободных кабинок писсуар рядом с Хеленой он явно выбрал нарочно, чтобы помахать перед ней членом. Он не нажал кнопку слива, не помыл руки, трогал этими руками ее вещи и ее саму. В довершение всего он разбил ее смартфон, и она горячо пожелала, чтобы анализ выявил у него что-нибудь запрещенное. Вспомнив, что отделить его мочу от чужой будет невозможно, она успокоила себя тем, что его доли хватит для компрометации всей команды.

Поглядев в зеркало над умывальником, Хелена невольно отметила, как подчеркивало ее фигуру приталенное платье-фартук. Неудивительно, что Остапченко дал ей свой номер. Впрочем, девушка, которую она сегодня подменяла, наверно, удостоилась той же «чести». Хелена намылила руки и яростно потерла запястье. Метка Остапченко не смывалась.

Его токсичная маскулинность сыграла с ним злую шутку. Он велел звонить по окончании чемпионата, то есть точно знал, что будет участвовать в финале, и прокололся на этом. «Вот так и русским дорого обойдется их уверенность в том, что можно хамить, лгать, гадить и не мыть руки после сортира. Кое-кто скоро окунет их в этот сортир головой», – сказала она себе и приосанилась.

Переехав в Данию в девять лет, Хелена жутко скучала по дому и друзьям и мечтала вернуться в Москву. Со временем подростковые заботы потеснили детские воспоминания, а Россия стала для нее страной из книжек и кино. В студенчестве, прочитав другие книги и посмотрев другие фильмы, Хелена начала досадовать на внутреннюю российскую политику и стыдиться внешней и в порядке личного протеста против изменения государственных границ родины официально прибавила к своему имени латинскую букву «H».

И хотя к туалетному шпионажу ее побудила ненависть не к России, а к Бентсену, чем дальше, тем сильнее ее мучило соображение об аморальности сделанного выбора. Струя Остапченко очистила ее совесть. «Прав был главный философ Дании: этическое сводится к относительному в свете абсолютного долга. Но не перед богом – перед собой», – подумала Хелена и подмигнула своему отражению.

Из коридора донеслись голоса. Хелена наскоро замаскировала смартфон тряпкой, вышла, подхватила знак «Идет уборка» и поспешила прочь. Зайдя в подсобку, она не стала включать свет, притворила дверь и принялась наблюдать за коридором. Выход к полю был открыт – люди появлялись из прямоугольника яркого солнечного света.

Дедушка Хелены частенько повторял, что коридоры кончаются стенкой, а тоннели выводят на свет. Как ни пытался он растолковать ей метафору, до определенного возраста она упрямо оспаривала натяжку в первой половине цитаты. Он дразнил ее: «Умение мыслить контринтуитивно тебе так же недоступно, как российское гражданство».

Однако, будучи эмигранткой, Хелена рано осознала условность и шаткость благополучия. Повзрослев, убедилась, что люк на райский чердак нередко вел в подпол, где в лучшем случае хранился всякий хлам, принадлежавший совсем не святому. Но в ее голове не укладывалось, как можно было век за веком сублимировать в литературу, анекдоты и песни ужас от того, что любое помещение запросто превращалось в застенок, и ничего принципиально не менять. Дедушка наставительно издевался: «Тебе необязательно понимать этот кошмар, но полезно о нем помнить».