Текст книги "Вначале будет тьма // Финал"

Перу, горный перевал близ Мачу-Пикчу.

13 дней до финала

Ав машине ему приснился сон. И во сне он сразу же вспомнил, что уже видел его однажды, и вспомнил когда: много лет назад, в ночь последней ссоры с Иркой. Тогда он думал, что все плохое, что может с ним случиться, уже случилось. Сон, странный и тягостный, был рисованным в технике «Ежика в тумане», и в нем почти ничего не происходило, да и место было лишь одно: тесная комната со схематичным конусом лампы под потолком, цедящим мутно-желтый ватный свет. Комнату заполняли огромные безликие мужчины в глухих песочных плащах и низко надвинутых шляпах; от их одинаковых бесформенных фигур так и несло преступлением и неумолимой последовательной жестокостью. Они тесно обступали со всех сторон маленький круглый столик, в центре которого мерцал хрупкий кувшинчик с мертвым белым цветком, а слева и справа от него лежали плоские тарелки и коротенькие вилки с ножами, стояли толстые рюмочки с чем-то темно-красным.

За столиком, болезненно выпрямив спины, боясь пошевелиться, сидели мальчик и девочка, худые и бледные, с испуганными точками глаз. Медленно и неумолимо мужчины в плащах придвигали детей все ближе и ближе друг к другу, отрезали и подкладывали им на тарелки куски мяса совершенно подозрительного вида.

Еремеев знал наверняка – знал так, как это бывает только в кошмарах, – что вот-вот произойдет что-то ужасное и непоправимое. Знал, но ничего не мог сделать, чтобы помочь детям, не мог даже крикнуть, чтобы их предупредить: руки завязли в невидимом густом киселе, а вместо крика из горла сочился лишь жалкий скулеж. И тогда он заплакал – третий раз в своей взрослой жизни. Заплакал горько, безнадежно и беззвучно, слезами, не приносящими облегчения, стиснув во сне зубы.

Машину подбросило на особенно крутом ухабе, голову Еремеева стукнуло обо что-то железное, и он открыл мокрые глаза, не понимая, где находится. Увиденное заставило его похолодеть: окна джипа были наглухо залеплены ватой того самого тускло-желтого цвета, и на одно невыносимое мгновение им овладело чувство, которое, должно быть, испытывают люди, сходящие с ума: осознание того, что настигший его кошмар не возник вдруг неизвестно откуда, а был всегда, с самого начала – просто он, Еремеев, до сих пор как-то ухитрялся в упор его не видеть. И раз кошмар этот не имеет начала, то и не закончится уже никогда. А потом он поймал в зеркале заднего вида вежливо-вопросительный взгляд водителя, всмотрелся вперед через лобовое стекло и разглядел сквозь густую желтоватую мглу серое полотно дороги, круто берущей вверх и вправо, закручиваясь вдоль отвесной скалы, тоже едва различимой. Еще через несколько секунд старая машина, натужно ревя и бренча всеми незакрепленными деталями, прошла через невидимую стену, и взору Еремеева внезапно открылись чистое небо с потускневшим, безопасным для глаз кругом закатного солнца над самым горизонтом – огромное, почти бескрайнее, – и сине-зеленая долина глубоко внизу, на которую уже легли глубокие тени. Обернувшись, он увидел сквозь амбразуру окошка дугу горной дороги, зажатой меж склонами и пропадающей в плотных клубах тумана, окрашенного вечерним солнцем в цвет его кошмара. И понял, что никакой это не туман, а настоящее облако, медленно перекатывающее свое пустотное тело через перевал на пути к Мачу-Пикчу.

Город появился, когда водитель, осторожно газуя, миновал очередной тугой виток дороги среди скал – появился весь и сразу. Собственно, городом его можно было назвать лишь с большой натяжкой: десятка три приземистых, косолапых каменных домов в два-три этажа, надежно вросших в крутые узкие улицы. Через несколько минут машина въехала на микроскопическую площадь с часовней чуть выше окружающих домов, фонтаном размером с уличную поилку и неопознанной статуей в натуральный размер. Коренастая фигура в старинном камзоле сжимала в одной руке что-то похожее на свиток, а другой, казалось, грозила небу, которое, вспомнил Еремеев, было здесь ближе почти на три километра. Спугнув стайку чумазых детей, шумно пинавших мяч вокруг фонтана – удивительно, но мяч был новенький, ярко-белый, с какой-то неизвестной разноцветной эмблемой, – водитель остановил джип в центре площади. Еремеев распахнул дверь, спрыгнул с подножки – и едва не упал на выпуклые камни мостовой: ноги вдруг не захотели его слушаться, а голова стала огромной и пустой, как облако на перевале. Сильные руки подхватили его, легонько встряхнули и утвердили на земной поверхности.

– Это от высоты. Дышите глубже, пройдет, – смуглый сухопарый водитель, до этого лишь пожимавший плечами в ответ на все попытки Еремеева заговорить с ним сначала на ломаном английском, а потом испанском, теперь чисто говорил по-русски, смягчая окончания слов. – Вас ждут, – он махнул рукой в сторону крохотного одноэтажного здания, стоящего на краю площади с противоположной от ратуши стороны. Даже на фоне соседних домишек оно выделялось какой-то особенно разлапистой, основательной неуклюжестью. – Вещи и документы надо оставить здесь. В сумке.

Еремеев кивнул, кинул спортивную сумку на заднее сиденье, захлопнул дверцу. Головокружение действительно быстро отступало – вместе с желтым кошмаром. К ноге его, как толстый доверчивый щенок, прижался белый мяч. Он собрался было пинком вернуть его детворе, но потом передумал, наклонился, поднял, получая физическое удовольствие от прикосновения к упругой кожаной поверхности, и легонько навесил в сторону самой перепачканной футбольной команды на свете.

Он совершенно не боялся предстоящей встречи, хоть и не знал, что и кто его там ждет. Но торопиться в дом ему не хотелось. Еремеева вдруг охватило острое чувство физической реальности, правильности, обусловленности всего на свете: то, что происходило с ним, происходило именно с ним, с его сознанием, неотделимым от тела, и происходило это в конкретный момент в конкретной точке пространства. Каждая причина имела свое, раз и навсегда определенное следствие, и Еремеев точно знал, что где-то далеко от него Волга совершенно точно впадает в Каспийское море, что жизнь конечна, а лошади кушают овес и сено. И это было хорошо.

Он с наслаждением умылся в ледяном фонтане, погрузив лицо прямо в чашу, пригладил намокшие волосы, провел кончиком пальца по шершавой пуговице каменного камзола. И зашагал к маленькому дому с покатой крышей, окна которого в наступивших уже сумерках неярко мерцали оранжевым.

Чем ближе подходил Еремеев, тем более странным выглядел дом. Входная дверь, довольно грубо сваренная из металла, по неясным причинам была вынесена из плоскости фасада в крохотное, буквально метр на метр, подобие подъезда. А ее причудливая бронзовая ручка, выполненная в виде то ли птичьей, то ли драконьей лапы, не поворачивалась, как этого можно было ожидать, а сдвигалась вниз в вертикальной прорези. Еремеев протянул уже было руку, но тут его внимание привлекло окно слева от входа, сквозь которое, как оказалось, даже вблизи нельзя было ничего разглядеть, кроме бесформенных бликов оранжевого света. Подойдя вплотную, он понял, в чем дело: поверхность стекла, гораздо более массивного, чем обычное оконное, покрывала выпуклая волнистая рябь, а в его толще застыли мириады пузырьков. Среди них что-то едва заметно поблескивало. Присмотревшись, он разглядел мелкую, с ячейками в полсантиметра, сеть из тончайшей металлической проволоки.

Хмыкнув про себя, Еремеев решил до времени выкинуть из головы все непонятности и решительно потянул ручку вниз. Клацнув, дверь распахнулась, и он, едва втиснувшись в крошечное квадратное пространство, тускло освещенное лампой накаливания, тут же натолкнулся на вторую дверь – точную копию первой, только ручку на ней надо было сдвигать уже вверх. Рядом был прикреплен лист бумаги с размашистой надписью по-русски: «Закройте первую дверь». Сообразив, что оказался в каком-то подобии шлюза, он захлопнул дверь сзади и, подавив легкий приступ клаустрофобии, потянул вверх ручку перед собой. Скрытые механизмы заскрежетали, а потом вторая дверь неожиданно легко открылась, и Еремеев вошел в помещение с низким потолком, едва освещенное тем самым зыбким оранжевым светом, который он видел снаружи.

Судя по всему, комната, в которой оказался Еремеев, была единственной в доме. Десять на десять метров, не больше, обшитая панелями из темного дерева, потолочную балку поддерживают две квадратные деревянные колонны. Стены почти сплошь заклеены газетными вырезками; среди них попадались и совсем старые, побуревшие от времени, и сравнительно новые, успевшие лишь немного пожелтеть. Разобрать, что на них написано и на каком языке, он с ходу не смог: слишком уж тусклым и неверным был свет. Еремеев с удивлением понял, что все освещение комнаты состоит из четырех развешанных по стенам старинных ламп – то ли керосиновых, то ли и вовсе масляных.

Стены слева и справа были без окон, посередине левой, в окружении газетных вырезок, висела большая, в натуральный размер, репродукция картины, которую Еремеев сразу же узнал, несмотря на плохое освещение: это была «Зимняя ночь» Альфонса Мухи. В центре правой стены напротив картины горел большой дровяной камин, скорее даже очаг, такой, каким его рисовали в иллюстрациях к старинным сказкам; на огне стоял большой глиняный горшок, в котором что-то побулькивало. Слева от очага на невысоких козлах, накрытых широкой доской, было несколько глиняных кружек и примерно десяток початых разнокалиберных бутылок. Их содержимое, как и газеты на стенах, различалось цветом от красно-бурого до почти прозрачного, – видимо, это был импровизированный бар. Кроме кружек и бутылок, на доске лежало несколько пучков каких-то сушеных трав и стояла деревянная плошка с крупными белыми яйцами. А в углу за козлами неподвижно сидел в массивном деревянном кресле огромный жирный старик. Несмотря на жару, которую Еремеев уже начинал ощущать, он был закутан в старое пончо с едва различимым от грязи ромбическим орнаментом. Глаза старика были закрыты, а огромная выпуклая плешь, обрамленная длинными засаленными прядями седых волос, жирно поблескивала в свете очага. Безжалостная глубокая старость гротескно исказила его черты, преувеличила сверх всякой меры: огромный нос, толстые брыли щек, мохнатые брови, набрякшие складчатые веки, необъятный подбородок, – но странным образом даже сейчас было ясно, что когда-то эта разбухшая туша была породистым самцом. Еремеев вдруг понял, что хорошо знает этого человека, что в прошлом он не раз и не два его видел. Ему бросилась в глаза еще одна деталь: на стене рядом со стариком, совершенно не гармонируя с окружением, торчала большая желтая кнопка-шляпка, то ли пластиковая, то ли резиновая. Такими вызывают грузовые лифты или поднимают служебные двери в больших магазинах. От кнопки уходил в потолок толстый черный провод.

Основное пространство комнаты занимал длинный стол, сделанный, похоже, когда-то очень давно из того же темного дерева, что и стенные панели. Справа он метра не доставал до старика с его самодельным баром, а слева упирался в стену прямо под картиной. За столом сидели четверо. Двое расположились бок о бок в дальнем левом углу, под картиной, лицом к гостю – они о чем-то тихо и увлеченно беседовали, не обращая на тренера никакого внимания. Света в их углу почти не было, и Еремеев, только что вошедший с кирпично-красной, засвеченной последними минутами заката улицы, не мог разобрать никаких черт этой парочки. Зато третий человек, тоже сидящий лицом к двери, но уже в середине стола, напротив Еремеева, оказался прямо под лампой. Это был немолодой мужчина с мрачным, вытянутым худым лицом и очень высоким лбом. Зачесанные наверх длинные волосы с легкой проседью делил пополам небрежный пробор, придавая хозяину сходство то ли с престарелым хиппи, то ли с начинающим родновером, а густая неухоженная борода и усы были уже сплошь седыми. Он растопырил пятерню в кратком приветственном жесте, неожиданно манерном, и Еремеева немедленно накрыло второе за несколько секунд острое ощущение дежавю. Черт возьми, этого он знал тоже! Это же… это… имя мучительно вертелось на языке, но он никак не мог ухватить его и вспомнить.

И тут четвертый из сидевших за столом – спиной к вошедшему, напротив длиннолицего, – с грохотом отодвинул стул, встал (издав при этом отчетливый булькающий звук) и шагнул навстречу, оказавшись высоким грузным мужчиной за шестьдесят в грязноватой белой майке, широких армейских штанах и стоптанных шлепанцах.

Его Еремеев узнал сразу же. Перед ним, раскрыв руки для объятий и сжав в правой ладони два пустых винных бокала, стоял Жерар Депардье.

– Вообще-то со своими напитками сюда нельзя, – отпустив тренера, Депардье кивнул в сторону огромного неподвижного старика в пончо, который, как подумалось вдруг Еремееву, вполне мог быть мертвым уже несколько часов. – Но для меня как для… comment on dit…[7]7
  Как это сказать… (фр.)


[Закрыть] за-слу-женного алькулиста сделали исключение. А я сделаю исключение для вас. Прошу, не отказывайтесь. Entre nous[8]8
  Между нами (фр.)


[Закрыть], – тут он делано понизил голос, – коктейли здесь отвратительные!

Утвердив бокалы на столе, он вытащил из правого кармана своих безразмерных штанов огромную, литра на полтора бутылку темного стекла, ловко вытянул пробку зубами, но не выплюнул на пол, как можно было ожидать после такого гусарского жеста, а вынул изо рта, вытер зачем-то о майку и благовоспитанно положил в тот же карман, откуда только что явилась бутылка. Точными экономными движениями, выдающими огромный опыт, он разлил по бокалам густое красное вино, которое в полутьме комнаты выглядело почти черным. Один бокал оказался наполнен ровно на треть, а второй, в нарушение всех правил винопития, почти доверху.

Между тем Еремеев, окончательно утративший чувство реальности, так основательно владевшее им еще несколько минут назад, вяло прикидывал про себя, насколько невежливо будет выглядеть, если он сейчас вытрет рот. Оказавшись в объятиях Депардье, он, имеющий некоторый опыт общения с галлами, ожидал формальных поцелуев в воздух слева и справа от щек – и тут же получил брежневский влажный засос прямо в губы. Судя по его вкусу, карман в левой штанине актера уже пустовал. То, что Депардье бегло говорит по-русски, лишь немного грассируя и иногда ошибаясь с ударениями, почему-то почти не удивляло Еремеева.

– Santé![9]9
  Ваше здоровье! (фр.)


[Закрыть] – Депардье вложил ему в руку наполненный на треть бокал, поднес ко рту второй и одним движением кадыка уравнял объем вина в обоих. – Перейдем к официальной части. Итак, мы рады приветствовать специального гостя нашего клуба «Глобус». Формальности требуют, чтобы я представил вас остальным, но, полагаю, это излишне. Остаться неузнанными для людей нашей профессии…

Этой подсказки оказалось достаточно. Внутриголовной счетчик абсурда Еремеева, до этого трещавший непрерывно, перешел на слитный ультразвуковой стрекот, хрюкнул и замолчал навсегда. Он узнал всех сидящих за столом. Мрачный бородач напротив был известным американским комедийным актером конца девяностых Джимом Керри; Еремеев особенно любил его в роли козлины-адвоката в фильме «Лжец, лжец».

Что же касается тех двоих в углу… Глаза тренера наконец привыкли к полумраку комнаты, и теперь ему казалось странным, что он не узнал их сразу. Ближе к нему сидел коренастый немолодой азиат с коротко стриженными темными волосами, облаченный поверх белой футболки в мятый пиджак спортивного широкоплечего кроя. В лице его, круглом и набрякшем, с заплывшими узкими глазами и широким носом, было тем не менее что-то отчетливо лисье, утонченно-хитрое и насмешливое. Еремеева он, казалось, полностью игнорировал. Конечно, со времен «Королевских битв» он постарел почти на двадцать лет, но не узнать его было невозможно. А рядом с японцем вдруг блеснули очки в изящной оправе, выступили на мгновение из тени фирменные седые усы, и, кажется, даже промурлыкал что-то приветственное ласковый высокий голос.

Когда нужно удержать поползшую вдруг по всем швам реальность, человеческий разум проявляет чудеса гибкости. Привычные способы рационализации отказали, и еремеевское подсознание в поисках новых копнуло, видимо, куда-то глубоко в детство. Потому что он вдруг почти дословно вспомнил русскую народную сказку «Кот-воркот, Котофей Котофеевич». Котофей Котофеич из сибирских лесов милостиво улыбался Еремееву из-под ухоженных усов, а вот кругломордая Лиса Патрикеевна в его сторону даже не смотрела – то ли вывернув наизнанку пресловутую японскую вежливость, то ли не желая отвлекаться от важного разговора о том, как им теперь делить бычью и баранью туши. Находка сработала не так чтобы очень: Еремееву сильно захотелось укусить себя за запястье. Вместо этого он жадно приложился к бокалу. Депардье сочувственно причмокнул и деликатно отвел взгляд.

Вино, оказавшееся неожиданно крепким, подействовало быстро: в груди потеплело, комната обрела резкость, словно вошла в фокус. И главное, расхотелось себя кусать.

– Вижу, что мне осталось представить лишь нашего почтенного председателя, – продолжил галл, мягко взяв тренера под локоть. – Как раз его не узнать ничуть не зазорно. Точнее, вы наверняка узнали его самым первым, просто la tête, ваша голова отказалась этому поверить. Давайте попробуем еще раз. Я помогу.

Еремеев повернул голову вправо и вздрогнул: старик в пончо внимательно смотрел на него. Взгляд из-под косматых век был не по-старчески ясным и любопытным.

– Не узнали? Нет? Ah bien…[10]10
  Ну хорошо… (фр.)


[Закрыть] представьте себе, что у толстяка в пасти толстая сигара, а рукой он гладит тощую кошку… Да? Да! Вижу, что узнали! – Депардье комично округлил глаза, очевидно передразнивая Еремеева, одним махом допил вино и тут же вновь наполнил свой бокал из бутылки, не обратив никакого внимания на пустой еремеевский, так и застывший у того в руке строго вертикально. Со стороны могло показаться, что русский тренер замер, стараясь не расплескать какую-то невидимую драгоценную жидкость. – Не понимаю, что вас так удивляет? Изобразить, что человек умер, когда он жив, гораздо проще, чем наоборот. Хотя и второе вполне возможно. И в вашей, да что это я такое говорю, в нашей, в нашей с вами стране об этом знают лучше, чем где-либо еще! Дело в том, что обязанности председателя нашего небольшого клуба требуют полной самоотдачи. А когда у тебя к тому же еще и куча долгов, не считая неприятностей помельче… Кстати, пепел, развеянный над Таити и Долиной Смерти, был самым настоящим. Сала, которое выкачали из этого жирдяя перед инсценировкой, хватило бы еще и на Большой каньон. Не волнуйтесь, – он повысил голос, громко и отчетливо выговаривая слова одно за другим. – Старый cochon[11]11
  Боров (фр.)


[Закрыть] глух, как горшок. Merde![12]12
  Дерьмо! (фр.)


[Закрыть]

Над головой пригнувшегося в последний момент Депардье сверкнула бутылка и с буханьем разлетелась об стену. Еремеев, который выпустил старика из виду буквально на секунду, смотрел на того во все глаза: смежив веки, председатель дремал в своем кресле так же неподвижно и безмятежно, как вначале, только полы его пончо теперь колыхались. А на барной доске не хватало самой большой бутылки. В воздухе густо запахло текилой.

Несколько мгновений в комнате стояла почти полная тишина, оттеняемая лишь бульканьем горшка в очаге и тем тончайшим многоголосым писком, который Еремеев услышал еще снаружи. Потом из русско-японского угла тихо засмеялись на два голоса, высокий и басовитый, и продолжили свой мяукающе-бубнящий разговор.

– И последняя формальность, – Депардье если и был ошарашен воздушной атакой, то совершенно не подавал виду. Отхлебнув из бокала, он заговорщически приобнял Еремеева и подвел к окну справа от двери. Под ногами захрустели осколки, текилой пахло почти невыносимо, но галлу это, похоже, нисколько не мешало. – Вас должны были предупредить о полной конфиденциальности всего, что вы здесь увидите и услышите. Буду с вами предельно откровенен. En fait[13]13
  На самом деле (фр.)


[Закрыть] никаких формальных обязательств никто на вас не накладывает. Если вы решите рассказать об этом кому угодно – это ваше дело, санкций с нашей стороны не последует. Скажу больше, даже предложение, которое вы получите через несколько минут, останется в силе. Впрочем, вы ведь сами понимаете, как будет звучать такая… l’histoire bizzarre[14]14
  Странная история (фр.)


[Закрыть] без доказательств. А доказательств никаких не будет, будьте уверены. Вот посмотрите.

В голосе Депардье зазвучала гордость. Он поднял руку с бокалом и двумя пальцами прикоснулся к стеклу.

– Видите металлическую сетку? Она не только в стеклах, но и в стенах, и в потолке, и в полу. Везде, без единого разрыва. Мы с вами внутри огромной клетки Фарадея, и никакой электронный сигнал через нее не пройдет. Никакие жучки, даже самые коротковолновые, не пробьют эту защиту. Конечно, можно попытаться снимать лазером звуковые колебания с оконных стекол, но только не с этих. То, что через них невозможно увидеть ничего, кроме света, вы уже поняли. А теперь прислонитесь к стеклу ухом. Слышите?

Еремеев прислонился и понял, откуда брался тот странный писк. Его издавало само стекло. Вблизи он звучал совсем иначе: больше всего это было похоже на совокупный шум множества ненастроенных радиоприемников, каждый из которых звучал в несколько иной тональности. Депардье довольно ухмыльнулся.

– Многослойный белый шум, который непрерывно подается на все стекла, полностью маскирует любую звуковую информацию. Здесь можно орать во всю глотку, а снаружи ничего не будет слышно, кроме абсолютно бессмысленного шума. Так что, если хотите покричать, n’hesitez pas[15]15
  Не стесняйтесь (фр.)


[Закрыть]. О, я вижу, ваш бокал пуст. Простите мне мою невнимательность, давайте вернемся к столу. И да, разумеется, я далек от малейших подозрений, но даже если допустить, чисто умозрительно, en théorie[16]16
  В теории (фр.)


[Закрыть], что на вас без вашего, разумеется, ведома повесили какое-нибудь записывающее устройство, то это тоже ничего не даст. Никаких сканеров или рентгенов у нас нет, мы поступаем гораздо проще и эффективнее. Вы заметили, что во всей комнате нет ни одного металлического предмета? Кстати, вы ведь оставили портмоне, документы и телефон в машине? В паспорте есть чип… – Увидев, как Еремеев вытаскивает из кармана сотовый, о котором совершенно позабыл, Депардье невнятно выругался и, бросив взгляд на старика, заговорил быстрее. – Надеюсь, вы к нему не успели сильно привязаться. Советую поскорее бросить на пол, старый говнюк не упустит случая…

В этот момент председатель, не открывая глаз, выпростал левую руку из-под пончо и хлопнул по желтой кнопке. Откуда-то сверху, сквозь потолок, послышалось громкое «жжжах!», и невидимая сила резко дернула телефон из руки Еремеева – вверх и с подкрутом. Он инстинктивно сжал кисть и тут же почувствовал жжение: телефон мгновенно стал горячим, как кипяток. Нет, даже горячее – как скороварка матери, за которую он схватился во втором классе. С полсекунды инстинкт самосохранения боролся в нем с инстинктом собственника, а потом первый победил, и телефон с шипением брякнулся на пол. Экран у него лопнул и выдавился из корпуса, а в образовавшиеся щели полезла, пузырясь, темная смолистая пена. Завоняло горелой проводкой, потянулся голубоватый дымок.

Поставив бокал на стол, Депардье с неожиданной для него ловкостью выхватил из кармана носовой платок размером с небольшую наволочку, сложил в несколько раз, аккуратно ухватил дымящийся телефон за уцелевший угол и закинул в глиняный горшок, стоящий возле двери.

– Песок. Как раз для таких случаев. – Он расправил платок, придирчиво осмотрел, понюхал и, удовлетворенный, запихнул обратно в карман. – Надеюсь, это последнее на сегодня. Вы не обожглись? Позвольте, я посмотрю. Bien, все в порядке. Присядем за стол и перейдем, наконец, к делу. Как говорит один наш общий знакомый, буду краток. Нам нужна от вас одна услуга, вполне выполнимая. Более того, il y a des chances[17]17
  Есть шансы (фр.)


[Закрыть], что вам вообще не придется ничего делать, все случится само собой. За это мы выполним одно ваше желание, которое вы прямо сейчас напишете на листе бумаги. Желание может быть любое реально выполнимое: достать луну с неба мы для вас не сможем. А вот сделать так, чтобы вы ее потрогали, если вдруг захотите… Еще одно условие: при выполнении вашего желания не должен незаслуженно пострадать ни один человек. Например, получить чужую бабу можно, но только при условии, что она сама захочет к вам уйти. Заставить ее мы не имеем права, но можем создать для этого, скажем так, максимально благоприятные условия. Правда, я не помню случаев, когда бы эти условия не сработали. Переживания брошенного мужа при этом не являются проблемой: если он имел глупость считать другого человека, хотя бы и бабу, своей собственностью, то страдает совершенно заслуженно. Ну или совсем уже простой пример: вы желаете много денег. Кстати, не самое плохое желание. Разумеется, кое-кто станет вам завидовать и страдать от этого. Но никакого нарушения, опять же, не будет. Потому что зависть – плохое чувство, недостойное гармонично развитого человека.

Депардье усадил Еремеева на свое место, а сам встал рядом. На столе перед тренером лежали лист бумаги, огрызок синего карандаша и песочные часы в дешевом пластиковом корпусе – всех этих предметов точно не было, когда он вошел. Скорее всего, их вынул откуда-то Керри, пока галл демонстрировал степени защиты дома.

– Подумайте три минуты и напишите свое желание. Это вас ни к чему не обяжет. Если вы откажетесь или не сможете сделать то, о чем мы вас попросим, оно просто останется невыполненным. Нам важно заранее убедиться, что желание выполнимо. После этого мы изложим свою просьбу. Наш опыт показывает, что три минуты – необходимое и достаточное время для того, чтобы человек понял, чего он действительно хочет. Если думать дольше, можно только все испортить. Итак, время пошло. Silence[18]18
  Тишина (фр.).


[Закрыть], господа! – Депардье перевернул часы, поставил на середину стола и отступил на пару шагов. Разговор в углу затих.

В верхней колбе еще оставалась почти половина песка, когда Еремеев закончил писать. Желание было коротким: дюжина слов. Он отложил было карандаш, потом, немного подумав, взял вновь и аккуратно вычеркнул предпоследнее слово. Вернул карандаш на стол и положил часы на бок.

– Génial![19]19
  Гениально! (фр.).


[Закрыть] – Депардье тут же схватил лист, пробежал текст глазами и коротко, но очень внимательно посмотрел на Еремеева. Потом подошел к председателю и, почтительно склонившись, начал шептать ему что-то на ухо. Тот коротко кивнул. Галл аккуратно сложил лист вчетверо и, оставив на доске перед стариком, вернулся к столу. – Желание выполнимо, и второе условие тоже соблюдено. Теперь о том, на какую услугу от вас мы рассчитываем. Итак, Виктор Петрович, мы хотим, чтобы российская сборная проиграла в финальном матче. Как, с каким счетом – неважно. Важно только одно: русские должны проиграть.

Все в комнате молча смотрели на Еремеева: Депардье – с ободряющей улыбкой, двое в углу – с равнодушным интересом, Керри – кажется, с сочувствием. Выражение лица Председателя, совершенно неподвижного, не поддавалось расшифровке; ясно было лишь, что смотрит он очень внимательно. Тонко пели невидимые комары в стеклах и уютно, как-то по-детски побулькивало варево в горшке.

– Мент родился! – Галл шумно отодвинул стул, брякнулся на него и потянулся к стоявшей рядом бутылке, уже почти опустошенной. В углу тут же снова зашушукались. – Говорить ничего не нужно. Ответом станут ваши действия. Я откровенно рассказал, что мы от вас хотим и что готовы за это дать, а о наших мотивах мы рассказывать не обязаны. Впрочем, вам я расскажу и о них. Почему? – Депардье вылил остатки вина в свой бокал, с сожалением крутанул бутылку в руке и поставил под стол. – Потому что у нас с вами много общего. Больше, чем у большинства наших гостей, скажем так, и уж гораздо больше, чем у того типа, который был тут два года назад. Вот ему Джим ничего лишнего не рассказывал, только то, что нам от него надо… да тот бы и не понял. И желание у него было такое… очень предсказуемое, не чета вашему. Зато шуму среди местных он наделал. Нет, никаких утечек не было, тут все прекрасно понимают, что, если наш клуб сменит резиденцию, тут же прекратятся и более чем щедрые пожертвования… на благоустройство города. Но между собой они болтают, bien sur[20]20
  Конечно (фр.).


[Закрыть]. А тогда даже в здешнем salon de coiffure[21]21
  Парикмахерская (фр.).


[Закрыть] появилась новая стрижка. Косме привез из долины целый мешок гидроперита, не знаю уж, что он там наплел, но, кажется, тогда постриглись все местные. Представляете: выходишь утром на площадь, а там сразу двадцать… – Депардье вздрогнул и одним махом вылил вино из бокала себе в рот. – Но вы – совсем другое дело. Во-первых, вы, футболисты, по сути те же актеры. Как и мы, вы играете в двухактных пьесах с перерывом на буфет, разве что финалы у вас обычно более предсказуемые. Кроме того, знаете, какое неофициальное название у нашего небольшого общества? Club of ten balls![22]22
  Клуб десяти мячей (англ.), слово balls также широко употребляется в значении «мужские тестикулы».


[Закрыть] Правда, я лично уверен в шести, максимум в семи, – галл громко заржал своей непонятной шутке, и его неожиданно поддержали: из угла донеслись мяуканье и лисий лай, а Председатель отчетливо хрюкнул. Даже Керри изобразил на своем лице подобие улыбки. – Поэтому я прямо отвечу на ваш незаданный вопрос. Да, мы ненавидим Россию. А еще мы ненавидим Соединенные Штаты Америки. Еще как! Ненавидим одрябшую Галлию и ожиревшую Тевтонию. Ненавидим чертовых Англию с Японией и обе Кореи в равной степени. Ненавидим Монако с Ватиканом, этих нанофарисеев. Даже эту загаженную чайками платформу в Северном море, comment s’appelle-t-il[23]23
  Как она называется (фр.).


[Закрыть], Силенд – даже ее мы ненавидим точно так же. Потому суть любого государства в конечном счете – это насилие. Toujours![24]24
  Всегда! (фр.)


[Закрыть] А его raison d’être[25]25
  Смысл существования (фр.).


[Закрыть] – забирать жизни своих граждан. Или хотя бы портить, если забрать пока нет повода. Все остальное – дороги, полиция, социальная медицина, образование – просто побочный эффект, выхлоп, пффф! – Галл шумно выдохнул и потянулся было за бокалом, но, увидев, что тот пуст, всплеснул руками и продолжил, яростно жестикулируя: – Зовите нас анархистами. Мы верим, что государство порочно по самой своей природе… Но при этом мы прекрасно понимаем, что без государства, без этой чудовищной машины тотального подавления, человечеству в его нынешней форме не выжить. Отмените сегодня все страны, сотрите все границы – и завтра вы получите реки крови. А послезавтра – новые границы и новые государства, стоящие на мокрой от крови земле, молодые и поэтому куда более жестокие.

Еремеев заметил шевеление в правом углу: оказывается, Председатель успел подняться со своего монументального кресла и стоял теперь за барной доской. Вынув яйца из деревянной плошки и положив рядом, он брал их по одному и вскрывал с помощью (тут тренера, никогда не отличавшегося излишней чувствительностью, передернуло) длинного заскорузлого ногтя на большом пальце левой руки. Ловко перелив несколько раз желток из одной половинки яйца в другую, он сбрасывал его в плошку, а скорлупки с остатками белка швырял себе под ноги. Покончив с яйцами, старик накрошил в посудину каких-то трав, насыпал сахара и принялся растирать содержимое большой деревянной ложкой. Засаленная бахрома пончо, свисающая у него с руки, обильно окрасилась желтым.