Текст книги "Вначале будет тьма // Финал"

Очень приятно и значимо, что на матче присутствовал Председатель Правительства Российской Федерации. Стало уже удивительной традицией, что он приносит удачу нашей сборной. Об этом говорили многие болельщики, покидавшие вчера стадион после триумфа их кумиров. Меня умилил рассказ одного мальчика, который заметил, что Премьер так переживал за нашу сборную, что после гола тевтонцев чуть не заплакал. Что ж, милости просим на полуфинал, уважаемый Премьер. И тогда, возможно, нам не надо будет плакать. Мы хотим праздновать. Эта сказка должна иметь продолжение».

Москва. 21 день до финала

Он появился на свет не вовремя. Его родители только что бежали из одной из стран Средней Азии, в которой русские после развала Союза перестали быть братьями. Родина, впрочем, тоже не особо их ждала, и девятиметровая комната в бараке на окраине небольшого волжского городка стала их новым домом. Потеряв все, они пытались как-то освоиться на новом месте, поэтому рождение Ярослава хоть и примиряло их с произошедшей несправедливостью, но было совсем некстати. Отец никак не мог найти постоянную работу и мотался по калымам и приработкам. Потом и мама, отсидев в декрете положенные полтора года, устроилась медсестрой в больницу. А Ярослава устроили в ясли.

То ли те волнения, которые пришлось пережить его маме во время беременности, то ли просто характер, с которым он родился, но Ярослав был очень неудобным ребенком. Сначала соседи выговаривали маме за его крикливость. Потом воспитатели в саду жаловались на его поведение. А первый день в школе вообще начался со скандала. Кто надоумил Ярослава нажать на красную кнопку сигнализации, он так и не сказал. А может, ему самому пришла в голову эта светлая идея. Но вместо торжественной линейки и первого урока о Мире всех эвакуировали. Зато школьный двор заполнили пожарные и милицейские машины. В общем, со школой не заладилось с самого начала, и за Ярославом закрепилось выражение «тюрьма по нему плачет». Правда, психологи и врачи говорили, что это гиперактивность, рекомендовали родителям направить энергию сына «в нужное русло». Таким образом в жизни Ярослава появился бассейн. Но плавать от бортика к бортику было просто пыткой! Конечно же лишняя энергия уходила, и, возможно, даже в нужное русло, но вместе с ней уходила и радость. Промучившись полгода, Ярослав заболел пиелонефритом, после чего с бассейном было покончено. Зато появилось то, что завладело им целиком.

Он и раньше видел этих парней. Каждый раз, когда он шел на тренировку, они гоняли мяч на пустыре за бассейном. Уже тогда ему хотелось играть с ними, но, во-первых, за руку его держала мама, а во-вторых, они были много старше его. Это потом, когда человеку уже за двадцать, разница в пять лет постепенно стирается, однако в детстве это пропасть. У мальчишек на пустыре пробивались усы, они курили, нарочито развязно говорили про девчонок и называли всех, кто хоть на пару лет младше их, «малой». Но за Ярославом, когда он все-таки пересилил свой страх и стал ходить на пустырь в надежде, что его возьмут в игру, закрепилась другая кличка. Они звали его Ярик, неизменно пристраивая в начало буквы «Ху». Откликаться на Ярика с подобной пристройкой, конечно же, обидно, но играть с ними было гораздо важнее. Хотя первое время он не играл, а бегал за улетевшим с поля мячом. Он облазил абсолютно все углы вокруг пустыря. Нырял в крапиву, спускался в темную, вечно сырую и заваленную мусором балку. Но страшнее всего была Кобра – женщина, огород которой находился рядом с полем. Во дворе у нее жил огромный черный пес. Он злобно лаял и готов был в любой момент сорваться с длинной цепи. Да и сама Кобра бросала в Ярослава что попадется под руку. Перемены произошли в конце лета, когда одного из футболистов родители увезли на море. Тогда Ярослава взяли в команду, после чего ни одна игра без него больше не обходилась. Очень быстро отпала ненавистная пристройка «Ху», а Ярик модифицировался в Яр.

Он не мог объяснить своего ощущения мяча и знал, что этому невозможно научиться. Это сродни езде на велосипеде, которой тоже научиться нельзя, а надо просто поймать равновесие и быть единым целым с рулем и парой колес. Так и мяч надо просто чувствовать и в момент удара ощущать его как часть самого себя. О своем знании он особо не распространялся, но к мячу относился как к живому существу. Однажды на пустырь пришел усатый мужик, который оказался тренером по футболу, и, посмотрев игру, пригласил Ярослава и еще двух пацанов в секцию.

А потом была спортивная школа в областном городе, куда тренер сам отвез Ярослава на просмотр и куда его сразу же приняли. Затем – футбольная школа «Волжанин» и училище Олимпийского резерва. И наконец, турнир в Ульяновске в составе сборной Поволжья, где на Ярослава обратили внимание скауты из центрального клуба. Он переехал в Москву.

Мама наконец-то научилась носить шубу и не думать о деньгах. Папа научился курить сигары и разбираться в марках коньяка. И единственной их заботой теперь стала женитьба сына. Всякий раз, увидев его фото в обнимку с очередной красавицей, родители спрашивали, когда он их познакомит и когда уже они смогут нянчить внуков. Но Ярослав был далек от подобных мыслей. Женщины давно водили вокруг него хороводы, как и вокруг любого мужика с деньгами. И чем выше поднимался Ярослав в футбольном рейтинге, тем шире становился хоровод и отборнее красавицы. Сначала он принимал за чистую монету их заинтересованно-зовущие взгляды, но однажды слегка обжегшись (красавица переметнулась к более ранжированному футболисту), стал просто пользоваться их доступностью. Потому как какой мужик этим не воспользуется.

Чем Ярослава зацепила она, он так и не понял. И не такая уж красивая. Обычный женский набор и еще что-то. И вот это «что-то» делало ее не такой, как все. Два дня после их первой ночи он ходил с дебильной улыбкой на губах, которая никак не мешала хорошо играть. А после того как она исчезла, выбросила его, как наскучившего щенка, и даже не объяснила причины, его губы плотно сомкнулись. Играть же он стал как никогда раньше, потому что только на поле мог выплеснуть раздиравшую его злость, нежность и опять злость. И чемпионат был для него как нельзя кстати. Казалось, Ярослав не понимал, что команда проходит все дальше и дальше по турнирной сетке. Соперников различал только по цвету формы и иноязычным окрикам. Тренировки сменялись игрой, игра – забытьем, и снова тренировки. Главным для него стало непреодолимое желание всадить мяч в ворота.

Москва. Финал

После потрясений начала 90-х в спортивную журналистику ворвалась целая группа до того никому не известных, молодых и жадных до славы, крикливых и уверенных только в собственной правоте ноунеймов: выпускники непрофильных московских вузов, не состоявшиеся в других проектах журналисты, прошедшие конкурс на замещение вакантной должности любители, травмированные физкультурники и бывшие учителя – одним словом, шантрапа. Все они, перебивая и высмеивая друг друга, участвовали в многочисленных спортивных шоу; комментировали все – от футбола до фигурного катания; одевались либо подчеркнуто богато, либо подчеркнуто вычурно, и главным здесь было «подчеркнуто». Даже среди этой пестроты выделялся темпераментом, ростом и уверенностью один из них – смелый и зубастый Георгий Басов. Он тогда еще не набрал солидности, часто ошибался и говорил глупости. Однако говорил их с такой уверенностью, что даже опытные специалисты иногда путались в его схемах и оценках того или иного спортсмена.

Поначалу казалось, что вся эта бригада новичков ненадолго задержится в эфире. Зрители доверяли давно известным и испытанным комментаторам, голос и манеры которых были привычны, они не раздражали, потому что им не надо было хайповать, они дополняли картинку, а не пытались поярче показать собственное «я». Один из «новой волны» так и писал в своих статьях «я» – с большой буквы: «А что? Почему в английском языке Я пишется с большой буквы, а в русском с маленькой? Мы что, уважаем себя меньше, чем англичане уважают себя? Или еще хуже – мы уважаем англичан больше, чем себя?» Георгий Басов любил вставлять в репортажи свое мнение о политике. Ему нравилось время возможностей. Острый на язык, Георгий мог поддеть кого угодно, не считаясь с рангом, опытом и заслугами. Он бежал по тонкому льду и не проваливался, судился с целыми командами и выигрывал, рисковал, и риск оправдывался. Любители спорта по всей стране – дальнобойщики и охранники, торговцы на рынке и строители, музыканты и ученые – обсуждали очередную его эскападу и удивлялись. «А Жорик вчера опять отмочил, – говорил один любитель другому, – на “Геракл” наехал! Неужели и на этот раз ему все с рук сойдет?» – «Еще как сойдет», – отвечал другой. «Завтра ему матч с ККК комментировать, говорят. Он же не остановится. Суд-то выиграл. Глумиться будет. Неужели они это просто так оставят?» – «Они просто так не оставят». Но Басову даже грозные владельцы армейской дружины, казалось, были нипочем. Его ненавидели болельщики всех команд. А он троллил их, специально прохаживаясь перед фанатскими трибунами и размахивая знаменитой бейсболкой в знак приветствия. Он шел своей, не пройденной пока еще никем в этой стране, дорогой.

Когда карьера Басова пошла в гору, он познакомился с Власом и Никой Зрачок, супругами, которые на тот момент пытались выпускать газету «Тоже», специализируясь на статьях о коррупционерах, чиновниках-алкоголиках и тупом плебсе. Зрачки везде ходили с кучей бумаг и документов, подавали иски к любому, кто смел им перечить или даже, не дай бог, ссорился с правдорубами. Они были относительно молоды, но в общении настолько неприятны, что никто не мог запомнить их в лицо – люди старались отворачиваться при встрече. С Басовым Влас и Ника, однако, удивительнейшим образом поладили, пропускали совместно стаканчик-другой и вели длинные разговоры о проблемной российской политике и мировой закулисе, имея одно только определение для должностных лиц любого ранга – тараканы. Так и говорили: «А Иван Иванович, таракан такой, заработал на взятках три миллиона». Или: «Эти тараканы, наше правительство, любят в тихом месте собираться и зелень делить».

Зрачки жили с Басовым в одном доме, буквально через стенку. Их совместные беседы за старинным, бабушкиным еще, тульским самоваром давали Георгию возможность, как ему казалось, не отрываться от народа. Впрочем, внешний вид дома, облезлый и грязный, не мог радовать взошедшую звезду футбольной журналистики. Гирлянды трусов на бельевых веревках во дворе казались эротичными только подросткам. Соседские дети так и норовили познакомиться с внутренностями его новенького «Пежо». И Басов, как только зарплата на телевидении перешла в разряд «неплохо», переехал, купив квартиру в Хамовниках. Появившаяся сразу словно из ниоткуда красавица-жена дополнила антураж неплохой трешки на двадцать первом этаже. Встречи со Зрачками стали редки.

Перед работой Георгий Басов требовательно осматривал комментаторскую. Потолок, стены, стол – все должно быть белым, чистым и удобным. Надежным. В одной руке комментатора всегда можно было увидеть смартфон. Несмотря на запреты телевизионных начальников, он твиттил во время матча, отвечал на эсэмэски, мониторил sportrops.ru. Манера прижимать при этом мобильник к груди делала его похожим на тираннозавра, можно было рассмеяться, просто наблюдая за комичными и быстрыми движениями пальцев великана на маленьком телефончике. Эта комичность, впрочем, не должна была обманывать – в гневе Георгий избегал полутонов, пожирая собеседника взглядом, полным справедливой ненависти к налажавшему коллеге. Мог орать, а мог говорить шепотом – результат был одинаков. Басов боготворил испанский чемпионат, а к российскому относился снисходительно, заслуженно считая, что звездами в России не становятся, ими становятся на Западе. Рабочее место мгновенно перенимало его специфический запах – любимый еще со студенческих времен аромат туалетной воды Chanel Allure Homme Sport, смешанный в невыразимый букет с фетором пота крупного человека, жареной курицы и, крайне редко, виски.

Пока заканчивались последние приготовления к матчу, футболисты основного состава активно разминались, а мальчишки, подающие мячи, носились как угорелые за ними по всему заполью, Георгий Басов разглядывал арену будущего сражения и отмечал для себя, что вот, мол, поле как поле, то же, что и везде. Белые ворота с колышущейся от попадающих в нее мячей сеткой, белая разметка на зеленом газоне, белые майки фотокорреспондентов, нацеливающих огромные объективы на тех, кто в тот момент считался звездой. Та же неприятная черная-желтая форма пятерки судей, так же постукивают бутсами вратари по штангам, очищая спортивную обувь от забившейся между шипами травы и грязи, то же волнующееся море фанатов, горланящих свои песни и кричалки с заунывным понижением интонации в конце каждой фразы: «МЫ-ПО-БЕ-дииим…» KissCam выхватывает из толпы болельщиков парочки, которые по логике организаторов почему-то сразу же должны начать бешено целоваться, изображая страсть, подчеркивая интерес к происходящему на поле. И шутки у операторов были стандартные, повторяющиеся раз за разом: иногда на огромных экранах появлялись два молодых человека или две девушки, а то и комбинации из трех-четырех. Спортивная мода не успела пока выработать правила поведения в подобных случаях, поэтому люди реагировали по-разному. Кто-то обнимался, кто-то недоуменно смотрел на соседей. Журналист снисходительно наблюдал всю эту до мельчайшей детали привычную картину, понимая, что от него у этой жизни секретов нет.

Привычкой Георгия давно уже стало общение с обслуживающим персоналом той или иной команды. На мировом чемпионате исполнить такой трюк представлялось серьезной проблемой, а вот во внутреннем первенстве дело это было плевое. Журналист любил вот так вот, запросто, пообщаться с работниками подносящего, трущего и достающего труда. Немало можно было узнать из этих коротких диалогов: «А что, Кождыбуза готов сегодня бровку пахать?» – «Да что ты! Три шва еще с ноги не сняли. В заявку на всякий случай вписали – если уж совсем прижмет». Эти любовно собранные и тщательно отсортированные крупицы информации Басов вставлял в репортажи с особым смаком, бравируя и выставляя напоказ никому якобы не доступные сведения. И неважно, что они не всегда совпадали с действительностью, что собеседники могли и специально обмануть сующего везде свой нос Жору, он умел их использовать с гениальной точностью и уместностью недоучившегося филолога. И, это признавали все, его выстрелы крайне редко были холостыми.

Георгий не совсем сориентировался в нулевых с их новыми правилами и двойными сплошными, продолжая словесные упражнения в критике и не только. Он, то ли по беспечности, то ли из-за распухшего за годы успешной карьеры эго, заехал туда, куда было нельзя, обоими колесами. Расплата была быстрой и точной – отстранение от телевизора на разные периоды, в зависимости от тяжести содеянного. Когда забывают промелькнувшую в «Голосе» или «Евровидении» певицу, когда не помнят имени спортсмена-керлингиста, которым восхищались вот только вчера, когда убирают отовсюду любое упоминание об отставленном губернаторе, это кажется абсолютно естественным и понятным, а в некоторых случаях и необходимым. Но когда звезду журналистики перестают узнавать в метро, это катастрофа. Жизнь научила Басова бороться. И он выплыл. Один бог знает, как это ему удалось. Но удалось же – и вот он уже снова блистал и выступал. Язык его заострился, формулировки отличались особой изящностью. Минные поля цензуры задевали его все с той же периодичностью, но уже не несли в себе разрушительных потрясений, как будто их взрывы Георгий научился гасить и сводить на нет. Эмоциональность и подача материала принесли еще более широкую славу. И Басов раскрывал себя все с новых сторон. Он снимался в кино, работал музыкальным редактором на известном радио, вел политические шоу. Правда, не на центральных каналах. Георгий высмеивал карикатурных чиновников, особенно доставалось самовлюбленным городским главам: «Город украсился старанием Главы N? Это он сам так сказал? Или это его жена так говорит?» В этот момент на экране появлялся дом-дворец: «Это великолепно! А чей же это особнячок, не побоюсь этого слова, хотел бы я спросить?» Не в эфире, но в частных беседах Жора прикладывал и Премьера, и Президента за узурпацию свободы мнения в стране, слыл либералом, выступал против присоединения Полуострова к России. Ходили слухи, что он дружил с самим Папайевым и поддерживал того материально. Однако кто в наше время верит слухам? Кто в наше время вообще чему бы то ни было верит? Да и в какое время во что бы то ни было верили?

Басов, не стесняясь, «топил» за «Геракл» и топи́л другие команды. Его так называемые наезды на гераклитов ни в какое сравнение не шли с тем, что он позволял себе в отношении ККК и питерских. В каждом своем видео Жора как заклинание, как мантру, как НЛП произносил милые его сердцу слова: «Главное не матч, а то, как его комментируют». Совершенно дурацкая фраза, обернутая им в фантик из энергичных сравнений и фразеологизмов, которые он придумывал на ходу, как какой-то словесный циркач, вдруг приобретала смысл, завораживала. И дальше в том же духе: «Это не игра! Это фантастика! В самом худшем смысле! Как? Как ему удается это проделывать раз за разом?! Ну серьезно! Вы же сами все видели. Вы – Свидетели и-Егора! Я не знаю, что надо делать, чтобы тебя раз за разом ставили на матч после такого. Может быть, в Питере воздух как-то по-особенному преломляется? Оглянитесь вокруг – среди ваших друзей тоже есть такой. Он – или она, и это забавнее и, бесспорно, сексуальнее – на торжественном приеме обязательно возьмет самый жирный бутерброд и, опять-таки обязательно, уронит его на самого большого начальника. Еще и шампанское ему на брюки прольет. Егор Трясинин – это Джа-Джа Бинкс в магазине фарфора, это латентный журавль в навсегда прилипшем к нему образе синицы, это медведь в постели Белоснежки, с ней или без нее. Свидетели и-Егора, вы видели, как он подправлял мяч, летящий в ворота? Вы видели, в какую сторону этот мяч потом полетел?! Это же гениально! Это достойно Оскара!»

Как Георгий попал на финал? Очень просто. При обсуждении кандидатуры на финальный репортаж выбор на нем остановили как раз из-за его славы. Эта карта разыгрывалась при поражении не менее выгодно, чем при победе. Догадывался об этом Басов или нет, неважно. Согласился сразу. За день до матча начал было готовить одежду и застрял на галстуке. Душа просила красный с футбольными мячами. Строгость светло-серого костюма требовала синий. А ведь был еще и зеленый, под цвет газона. Георгий одевался и раздевался, мерил разные галстуки с разными костюмами, прикладывал запонки к ботинкам, которые перешнуровывал тремя известными ему способами. Один раз ему позвонили. После разговора руки затянули узел на левом ботинке, и шнурок лопнул. Чертыхаясь и кляня себя за неуклюжесть, Басов полез за запасным и сильно прищемил дверцей пальцы на правой руке. От боли и досады плюхнулся в кресло. И услышал глухой хруст треснувшего стекла. Извлек из-под себя любимый планшет и захотел чего-нибудь выпить. Но перед матчем, особенно перед таким важным, это делать категорически нельзя, – урок, полученный за все время работы: голова на следующий день согласованно с языком работать отказывалась, и телезрители в такие дни слышали много странного. Георгий загрустил и пошел на кухню делать бутерброд. Многоэтажный. С колбасой. И огурцами. И майонезом.

Первая странность случилась во время исполнения гимна. Георгий встал, положил правую руку туда, где по его расчетам у него было сердце, и не пел, но все равно наполнялся ровной энергией силы. И музыка, и слова раньше вызывали только желание злобно пошутить. Но вот встал весь стадион, вот он дружно запел, торжественно гремели литавры, и в груди у Георгия что-то звучно щелкнуло.

Затем, уже ведя матч, он увидел на трибуне Зрачков, сидевших ряду так в двадцатом. Их крупно вывели на большой экран. На головах обоих красовались золотого цвета кокошники, щеки были густо нарумянены, с ушей свисали невероятных размеров серьги-кольца, которые при более близком наведении оказались свившимися петлей золотыми змейками. «Даже они, даже они…» – мысль никак не продолжалась, только с каждым «даже они» темп ее и звук в голове Басова нарастали. И потом на всю страну разлилось:

 
Мы верили, что день придет.
Российский флаг в финале реет гордо.
Всем россиянам нужен счет
Победного могучего аккорда.
И пусть соперник наш мастеровит –
Мы как один за наших встанем.
Когда победный будет гол забит,
Все будем праздновать в фонтане!
 
 
Кокошник, как шелом былинных лет,
Сплотил тунгуса, финна и мордвина.
Он нам защита, символ и ответ,
Источник смысла и адреналина.
Кокошник – милый с молодых ногтей.
И настроение, как птица, взмыло.
Не страшен враг, хоть он сильней, –
Мы верим в нерушимость тыла.
 

В этот момент Зрачки развернули знаменитые лужниковские хот-доги и впились в них так синхронно, что Георгию показалось, он чувствует их запах и вкус.

 
Нам помощь каждого нужна.
Летает мяч над полем крайне низко.
Дружина не совсем дружна,
Пока не съедена твоя сосиска.
Нам Кубок мира нужен позарез.
Поднимем нынче горделиво.
Пусть каждый будет гражданин нетрезв,
Испив из чаши мира пива.
 
 
Кокошник, как шелом былинных лет,
Сплотил тунгуса, финна и мордвина.
Он нам защита, символ и ответ,
Источник смысла и адреналина.
Кокошник – милый с молодых ногтей.
И настроение, как птица, взмыло.
Не страшен враг, хоть он сильней, –
Мы верим в нерушимость тыла.
 

Слова продолжали складываться сами собой, без участия Басова. Он не понимал, что происходит, пытался даже один раз закрыть рот рукой, но не дотянулся.

 
Чтоб Родины героем стать,
Награду получить от Президента,
С дивана слезь, покинь кровать
И не транжирь прекрасного момента.
Футбол – кумир, футбол любим везде.
Мы тут вполне гостеприимны.
Устанет сокол жить в пустом гнезде.
Нас любят! Нам слагают гимны!
 
 
Кокошник, как шелом былинных лет,
Сплотил тунгуса, финна и мордвина.
Он нам защита, символ и ответ,
Источник смысла и адреналина.
Кокошник – милый с молодых ногтей.
И настроение, как птица, взмыло.
Не страшен враг, хоть он сильней, –
Мы верим в нерушимость тыла.
 

Закончив на выдохе, Георгий посмотрел на сидевшего рядом дублера Гену Хайловича, выключил микрофон, громко икнул и попросил стакан воды. Гена молча вышел. Молча принес воду. И опять вышел.

Как и сам матч, репортаж у Жоры получался рваным и нервическим. Он практически орал в микрофон, заполняя редкие паузы заготовками и воспоминаниями. Славонцы были заметно сильнее Сборной. Их атаки выглядели слаженнее, а оборона, когда дело в редких случаях доходило до нее, спокойно и уверенно отводила угрозу от своих ворот. Гручайник раз за разом напрягал левый фланг обороны россиян. Джвигчич просто не давал дышать нашей средней линии. Счет 2:1. Сборная Славонии позволяла себе играть грамотно и солидно. А зрители… А что зрители? Они тоже устали от картинки на поле, когда на ворота Сборной накатывается лавина за лавиной, и остается только молиться и ждать, что на этот раз мяч опять пролетит мимо или Ваня Давыдов, по-обезьяньи прыгая в рамке, отобьет и этот очередной чрезвычайно опасный удар Дюжего. Сборная устала и прижималась все ближе к своим воротам. Жора смотрел на поле, как шахматист, пытаясь нащупать правильный ход и избавиться от подступающего отчаяния. Тысячи движений мяча и футболистов пролетали в его голове за одну секунду. Взгляд метался от одного игрока к другому. Немного тошнило. Ход не находился. На трибунах становилось все тише и тише.

На 44-й минуте в секторе за воротами Ивана Давыдова внимание Басова привлекло какое-то движение – по ступенькам сектора спускался совсем юный, лет двенадцати, мальчик с блестящей трубой. В этом месте сидела большая группа славонских болельщиков. Они смотрели на мальчика недоуменно и даже снисходительно. Никто его не останавливал, поэтому мальчик дошел до самых перил – последнего предела, отделяющего футбольное поле от зрителей. Мальчик поднял трубу и заиграл. О нет, это был не воинственный марш, не ритмичное подбадривание, не гимн. Жора знал эту мелодию Эдуарда Артемьева с детства. Картинка из фильма на несколько секунд закрыла картинку футбольную. А мальчик все играл и играл… А Шилов все бежал и бежал…

Вместе с музыкой стал нарастать шум трибун. Картинка из фильма дернулась, и перед Басовым снова было поле «Лужников». Прямо в этот момент Роман Глыба в рискованном подкате отобрал мяч у Конопчича и сразу же катнул его освободившемуся от опеки Фееву. Тот, не видя перед собой никого из славонцев, рванул к их воротам. Остапченко увел за собой влево центрального защитника. И Виктор отдал пас на набегающего справа Федю Колчанова. Федор выскочил на Поводженчика один на один.

Время сделалось тягучим и жарким. Трибуны ревели «Давааааай!!!», Федор медленно занес правую для удара, вратарь славонцев сложился в Z, широко разведя руки, Гена Хайлович шептал: «Ну вот-вот-вот-вот-вот…», и нога россиянина наконец коснулась мяча. Тот после подсечки плавно взлетел над голкипером, машущим руками в беспомощной попытке достать коварный снаряд, и за его спиной парашютом опустился в ворота сборной Славонии. Рука арбитра показала на центр поля. 2:2. Свисток слышно не было. На Первом канале, разрывая динамики всех телевизоров страны, летел Жорин крик: «Гооооооооооооооооооооол!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!»

И только после этого на поле выплеснулись стотысячная любовь и стотысячная же ненависть одновременно. Стадион взревел! Ребята бежали к углу штрафной, где Федор уже обнимался с Остапченко и орал что-то зрителям. На экране почему-то появилось изображение из комментаторской, в которой прыгали счастливые Георгий Басов и Геннадий Хайлович. Под комментаторским столом валялась коробка из-под пиццы, а на самом столе видны были пятна кетчупа. Но это только на стоп-кадре.

А в далеком СНТ под Тамбовом, в своей будке сидел старик-охранник и, забыв про все болячки, наливал второй стакан.