Текст книги "Вначале будет тьма // Финал"

Они не стали выходить на Монастырском причале. Получилось немного в обход, по грязной и пыльной дороге. Группа людей в серых балахонах прошла по Сельдяному мысу и свернула на Приморскую, медленно двигаясь в сторону монастыря. Впереди всех, едва поднимая ноги от земли, ступал грузный и, очевидно, очень древний старик. Он осторожно перекатывал живот слева направо и делал шаркающий шаг левой ногой, затем живот плыл справа налево, и теперь уже правая нога продвигалась на несколько сантиметров вперед. При каждом шаге в разные стороны разлетались комья грязи. Еще трое участников этой серой процессии шли от вожака в паре метров сзади и не спешили его обгонять. Один из них, который и шага сделать не мог без того, чтобы не выкинуть какое-нибудь коленце, поднял правую, согнутую в локте, руку вверх и изображал походку старика, явно насмехаясь и призывая товарищей разделить с ним веселье.

Второй, из-под капюшона которого выглядывали густые седые усы, не одобрял потехи вертлявого и строго поглядывал на него, когда тот был особенно надоедлив. То ли он не считал нужным потешаться над стариком, то ли ему не нравились шутки вертлявого, а возможно, радоваться жизни мешали два тяжеленных чемодана, которые он нес преувеличенно осторожно и заботливо. Короткий шаг уставшего человека сопровождал уверенный стук каблуков, которому на этой дороге – с покрытием из грязи и многочисленных луж – взяться было просто неоткуда. Странность эта, впрочем, не привлекала внимания его спутников. Время от времени усатый останавливался, ставил чемоданы на придорожную траву и быстро проводил мягкой губкой по красивым лакированным ботинкам.

У третьего в руках был то ли посох, то ли обычная толстая палка. Он как будто и не шел даже, а плыл над землей. Глаза, как это бывает у слепых, были плотно прикрыты, – ведь они часто за неимением надобности и просто чтобы не пугать окружающих закрывают этот ставший бесполезным канал информации. Удивительно, но третий не пользовался палкой, чтобы избежать столкновения с каким-нибудь препятствием, и не поднимал голову вверх – еще один типичный для слепого жест. Наоборот, движения его были уверенны, и даже мелкие камни, там и сям валявшиеся на дороге, он обходил с грацией танцора искусных и загадочных восточных танцев.

Не доходя до монастыря, у огромного треугольного валуна, который лежал на пересечении улицы и переулка, путники повернули направо и остановились у подъезда двухэтажного деревянного дома. Над входом горела, переливаясь разноцветными огнями, таинственная вывеска «Перунов скит».

– Вот точь-в-точь как во сне: «Перунов скит». – Насмешливый обежал вожака и, стоя перед подъездом, медленно перечитал вслух название гостиницы. Не от сомнения, а как бы наслаждаясь тем фактом, что сон оказался явью. После чего повернулся к остальным, и в его широкой улыбке и высоко поднятых бровях явственно читалось: «А я что говорил!»

– Ну раз узнал, открой нам эту дверочку, любезный. А то эти чемоданчики удлинят мои руки до самой земли.

– Кринжово. – Сиплый голос старика выдавал усталость и раздражение. – Мы мало что знаем про это место. По правилам, надо было слухача запускать. Опасность звуковых волн никто не отменял. Эх… если бы не спешка… Рискуем, ребятки, рискуем…

– Дон, – усатый заискивающе склонил голову и сделал такое движение, как будто хотел поклониться еще ниже и поцеловать главарю руку, но в последний момент потряс чемоданами и виновато посмотрел на сжимающие увесистую дубовую трость толстые пальцы в алмазных перстнях, – я полностью разделяю ваше беспокойство. Мы сильно рискуем. Но Депардье… Он настолько уверен. И пусть он чувствует только поверхностные колебания, все-таки его второй – человек. Он общается с ними без переводчиков. Дон, при вашей-то силе… Простите меня, но вы бы почувствовали угрозу задолго до нашего прибытия на эту святую землю. Ну а если что-то пойдет не так, мы успеем принять меры.

Председатель развел руки и громко нараспев произнес:

– Two beginnings two ends gray – crow from the porch away – water sprinkled on the door – give protection furthermore – bird stand there firm uphold – rock inaugurate turn bolt[27]27
  Два начала два конца – серый ворон прочь с крыльца – окропилась дверь водицей – на защиту встала птица – камень твой пришел черед – оборот наоборот (англ.).


[Закрыть]¹.

И двинулся к услужливо открытой вертлявым входной двери.

Посреди вестибюля возвышался каменный стол. Точнее сказать, это был огромный камень, только сверху обработанный и блестевший ровной поверхностью. Он как бы вырос из пола и по форме напоминал исполинский пень в лесу. Гладкий, с отлично видными годовыми кольцами. На столе располагался только один предмет – отлитый из бронзы казанок со стеклянным колпаком. Жидкостный компас, точнейший магнитный прибор. В центре его блестела алюминиевая картушка.

Председатель уселся в северное кресло. Керри в западное. Михалков в восточное. Кресло, которое, если верить стрелке, располагалось с южной стороны, занял Китано. Палку он положил себе на колени. Брандо раскрыл походный саквояж, который всю дорогу до «Перунова скита» прятался в складках его балахона, и достал из него пузатую бутыль внушительных размеров. Темное стекло в свете разлапистой хрустальной люстры казалось матовым. Горлышко перекрывала серая сургучная печать. Этикетки не было.

– У нас мало времени, господа. Начнем.

Председатель на удивление легко, с подкруткой подбросил бутыль над столом. Сверкнули две молнии, полетели куски сургуча, с легким «чпок» пробка вышла из горлышка, и сосуд плавно соскользнул по лезвию меча прямо в руки Брандо. В комнате густо запахло миндалем. А на коленях Китано опять лежала просто палка.

Разлив жидкость по пяти бокалам, старик торжественно произнес:

– После долгих лет познания и испытаний мы как никогда близки к одному из поворотных моментов в мировой истории. Милостью и волей Повелителя Голиафа и создателей мы приняли наших вторых в максиме и абсолюте. Объединив силу первых и вторых, мы осознали предназначение каждого. Совместный циркадный сон привел нас сегодня в это место, для того чтобы мы, Избранные, решили судьбу Земли еще раз. Да свершится.

С этими словами Брандо приподнял бокал и постучал им по столешнице три раза. Керри, Михалков и Китано приподняли свои бокалы, хором произнесли:

– Да свершится!

И тоже три раза стукнули бокалами по столу.

– Я, Кремень, складываю первого и второго. Я, Кремень, кладу на этот благословенный алтарь силу и мужество. – Брандо взял свой бокал и на этот раз не стал стучать им по столу, а залпом опустошил и бросил через правое плечо на пол. Стакан разбился.

– Я, Мяч, складываю первого и второго. Я, Мяч, кладу на этот благословенный алтарь быстроту и решимость. – Керри в точности повторил ритуал.

– Я, Спесь, складываю первого и второго. Я, Спесь, кладу на этот благословенный алтарь желание и превосходство. – Выпитый Михалковым бокал ударился о стену, и матовые брызги темного стекла бисером разлетелись по комнате.

– Я, Червь, складываю первого и второго. Я, Червь, кладу на этот благословенный алтарь начало и конец. – Китано выпил, открыл глаза и посмотрел на свой бокал. И только после этого тоже бросил его через правое плечо.

– Я, Депардье, складываю первого и второго. Я, Депардье, кладу на этот благословенный алтарь похоть и пьянство. – Максим Львович Леопардов сплюнул в писсуар лужниковского туалета серо-кремовую слюну.

Пятый, пустой бокал на каменном столе завибрировал и разломился на несколько кусков. Зазвенела и погасла на секунду люстра. Послышался гул, похожий на гул поезда, проносящегося мимо и улетающего дальше в тоннель «Гиперлупа». Председатель кивнул. Он приподнялся и с силой ударил тростью по полу:

– Да свершится. Теперь нам остается только ждать. И надеяться. Джимми, принеси еще бокалы.

Никто из собравшихся не заметил, как из перстня на указательном пальце правой руки Председателя во время удара посоха выпал средний по размерам, не более карата, бриллиант и закатился под основание алтарного стола.

Тараканы мешали. Отвлекали от гипотезы о разномерных многообразиях и попытались стащить карандаш. Григорий Яковлевич Перельман карандаш спас, а затем быстро, пока не забыл, стал записывать решение.

Сидящий на Никольской башне сокол забеспокоился, заклекотал и резко взмыл в воздух.

Степан Яхов, пациент психиатрической больницы номер девять города Хвоба, придумал стихотворение:

 
Как только ты мечты предашь,
Погаснет солнце, мир исчезнет.
Сломаю крылья, кану в бездне.
И все.
Шабаш.
И демонтаж.
 

А в Троицком соборе в Соловецкой Марчуговской пустыни сами собой зазвонили колокола.

Москва. Финал

Ветер нам в спину… Дует… Повезло… Правая нога – раз, два, три… Левая нога – раз, два, три… На удачу. Нет, не суеверие. Никто не увидит. Типа нервное… На удачу… Держим-держим-держим… Нет, не все равно. Не только игра… На тебе все, Витя, держится. Крути их, крути… Двигаемся хорошо… Лютик физикой их не зря… Столько, сколько надо. Ровно столько. Работают, хотя наелись по самое не хочу… Так-так-так, замена еще есть. Подождем. Не время… Сколько там осталось? Ага…

Тринадцать… Но надо быстрее…

Без замен. В перерыве посмотрю. Перед дополнительным. Если доживем… Держим-держим-держим… Давид… Царь… Баламоша… Куда? Эй! Томба… Остап… Правая рука, сука, щемит. Все эти травмы. Натирай не натирай. Массируй не массируй. Плечо вылетало. Локтем втыкался. Лучевую ломал. К дождю всегда ноет. Не играю давно. Возраст. Ну конечно. «Есть в возрасте любом хорошее…» Будет тебе, Виктор Петрович, хорошее… Как всем, так и тебе… Что, в сущности, твоя жизнь? Дети есть… Нормальные… Вика не звонит. Совсем. Даже сейчас. Я не виноват, сама выбирала… Перебесится… Жена. Три. Дом. Два. Машины. У каждого. Не считается. Книжку написал. «Судьба Тренера». 507 страниц…

Держим-держим-держим… Раз, два, три… Раз, два, три… Мличко… Наполи… Тридцать пять миллионов… Поводженчик… Юве… Пятьдесят миллионов… Конопчич… Бавария… Пятьдесят семь миллионов…

Двенадцать минут…

Крути их, крути… Вот так они Европу и взяли. Здоровенные, полкоманды – метр девяносто и выше. Четко и без вопросов доказали тевтонцам, что их номер – шестнадцатый. А мы все еще держимся… Дюжий… «Арсенал»… Тридцать пять миллионов… Джвигчич… Опорник… «Реал»… Был же выбор на «под нападающего», был… Лешка Крутой из «Газнефти», Захичелаев из «Динамо», Иванов из «Нарзана»… Тут уже команда выбирала. Вовремя я у Мурачеллы подсмотрел… Все в Гугл-доксе высказались. Проголосовали. Опля! Коллективная ответственность, ничего не попишешь! Демократия, короче, в действии… Кого еще можно было взять? Кашкадава… травмирован… Сарматов… сам бы придушил… Кондрайчук… сильно Твиттер любит… «Подорожники»… ну да…

Одиннадцать одиннадцать…

Гера звонит. Регулярно. В Калининграде – то еще счастье играть. Совет? Только сам. Только зубами. Никого не слушать. Агент, да. Вот с Кольшей надо будет поговорить. Переподписать на год. А потом с юристом. Так, сам пусть, сам… Вытяну я Геру, интересно? А куда я денусь! Все отцы так. И я так. Кстати, да, надо ему сказать про креотинин. И к сестре заедет. Раз, два, три… С правой начал? Или с левой?

Карьеров… Болтун его профессия: «Наши болельщики, они как глас Божий – такое ни одному тренеру не придумать, что они с трибун подсказывают». Хорошо бы ему научиться не только с закрытыми глазами максимально концентрироваться… Ладно хоть дал нормально с Президентом поговорить. Стол шикарный. Надо узнать, где такой же достать. Не в «Икее» же…

Десять тридцать семь…

Лежать. Не надо вставать. Англосаксы, как всегда. Свистят через раз… Врача на поле… Мельников, не торопись. Чемоданчик большой. Поле мокрое. Андрей, дай им воды попить. Устали. Славонцы дышат тяжело. Пусть тоже попьют. Атака за нами будет. Разыграть! Держим-держим-держим… Бей! Еще! Твоюжмать… Поводженчик… Юве… Пятьдесят миллионов… Ограш…

Зариф… Где ты сейчас? Футбол смотришь? В Начевани есть спортбары, где футбол можно посмотреть. Но ты наверняка дома смотришь. Это мой матч, Зариф. И я их сделаю. Я их так сделаю, что десятилетиями вспоминать будут. Я на этом стадионе в финале Кубка гол забил. После реконструкции многое поменялось… Запах травы такой же… Зариф… Жалко… Менталитет другой, разумеется, но такое не забудешь… Встреча в аэропорту… Совместная работа… Свободное время… Зариф… Как ты смеялась над моим новым халатом!

Девять и одна…

Ну наконец-то! Спокойнее… Милай, пусть фраера от этого нежно блеют… А я так почти каждую игру теперь летаю… Как тогда, в детстве… Расслабься, Витя, все хорошо… Вот оно, поле, прямо под тобой… Молодец, качественно поработал… Казаркин активен в центре. Удачная замена… Давыдов далековато из ворот вышел… Справится… Перекос на правый фланг. Нормально… Андрей, страхуй за Вальком. Все правильно делает, но медленно. А там Гручайник… «Барса»… Шестьдесят миллионов… Если качнет Валька, за ним никого… Крути их, Витя, крути… Они тоже люди. Хоть и лица у них нехорошие. Ох, нехорошие…

На чемпионате Царь из защитника «Газнефти» монстра сделал. В него верить надо… Я верил… Валек лажал в каждой игре перед турниром. Я-то видел почему… И как только рядом Царь оказался, пазл сложился… В «Комспорте» написали, что ПСЖ готов его за пятнадцать купить. Врут. Там понимают, что его вместе с Царем брать надо. А это невозможно… Басов в него не верил… Видео свое дебильное на ютуб выложил… «Кто подставил Валика Рожева»… Дурак ты, Жорик! Он самого Гручайника съел… Почти… Царь! Страхуй! Фффууу…

Восемь сорок девять…

Все… Сели… Силы закончились… Даже не на исходе… Просто закончились… Лютик хоть и бог физики, но не всемогущий… Побегай тут с этими лосями… Листик бы коки всем… Смешно… Кокки-какки… Перу, да… Это потом-потом… Прижались… Сил нет… Нету сил… Заряд остался… Крути их, Витя, крути… Они тоже люди. У них тоже мышцы и связки… Держим-держим-держим…

Кто? Какой звонок? Какая Виктория Викторовна? Потом, скажи ей, пусть потом… Нет! Стой! Дай сюда! Алло! Да… Да… Да… И я… Ты даже не представляешь, как я тебя… Обязательно… Пока-пока… Виктория Викторовна… Не зря… Все не зря… Телефон… Отдай телефон… КАЗАР, НЕ СПИ! О чем он все время думает? ГОРИШЬ! Финал же… Финал…

Вот… Гручайник… «Барса»… Шестьдесят миллионов… Простил… В упор бил… Ваня орет… Пусть орет… Толку от этого сейчас мало, но хоть славонцев попугает… Правая нога – раз, два, три… Левая нога – раз, два, три…

Восемь сорок девять… Стоп! Как так? А… Девятнадцать…

Егор Карьеров, пресс-секретарь… Куда полез? Ты! Ты с «Гераклом» вмешался… Как я просил ничего не трогать… «Народная команда… Пора выигрывать… Сам…» Ну раз Сам, тогда сам с усам… Какие планы строили… Сезон нужен был еще, чтобы всем короны посбивать… Нет, подавай все сейчас, и побыстрее… И десять раз подряд… Молодежь только-только голову поднимать начала… Если бы Кашкадава не травмировался, сейчас бы играл вместо Царя… Хмм… А вот тут бабушка надвое сказала… Ага, приехала и сказала… У Джабы зрение отличное, но неширокое… Андрей все поле видит… Опытный, типа шахматист…

Когда к славонцам готовились, отдельно про травмы говорили. По разбору получалось, что у них полкоманды на уколах играет. А ведь вон как по полю летают… У одного ахилл, у другого перелом… Завтра в планы скаутам поставлю… Завтра…

Восемь ровно…

Зариф… Познакомились случайно… В аэропорту… Бежала по проходу на каблучках своих, смешная такая… Чемоданы столкнулись, ее раскрылся, все вывалилось… Футболки, рубашки, платье с вышивкой, серебряный пояс… Брошюры какие-то… Нижнее белье… Покраснела так, растерялась… Вокруг все стоят, пялятся… Я помог… Спрашивал потом, куда она так летела… Не помню, говорит, будто ветер подхватил и понес к выходу… Вроде на такси хотела побыстрее в город… Встречались много, в рестораны ходили, в гости к друзьям… Оказалось, она знает кого-то из моих, а я из ее… Легкая и веселая, душа любой компании… Крутила Escort Original всегда и так смешно говорила «первоклассный купаж», слегка картавила, а «ж» выговаривала губами. Табачный вкус всегда чувствовался, но не мешал… Fine Cut, понимаешь… На рынке однажды халат понравился, плотный такой, я взял. Принес – Зариф смеется: «Совсем кавказский мужчина стал. Архалук купил». Целый месяц подначивала… Кинжал советовала завести… И на тренировки так ходить… Чтоб уважали… Я себе представляю… А Зариф красавица… Б…! Пенальти! Не успел Валек за Гручайником… «Барса»… Шестьдесят миллионов… Пробросил мяч, выскочил на рандеву с вратарем… Давыдов броском в ноги… отбил… но мяч, сука, полетел к линии штрафной на Баламошу… а там двое его «приняли»… получилось, он красиво снес одного из них на газон… Желтая карточка… Хорошо, конечно, что не красная… Но что толку-то… Гручайник вон с Дюжим обнимаются в нашей штрафной… Они уже считают, что мы проиграли… Обступили со всех сторон… Лыбятся…

Пять и пять… Так мало…

Правая рука повисла плетью… Болит и ноет… Андрей, Мельников, посмотри… Три серьезные травмы… И все на правую руку… Натирай-натирай… Массируй-массируй. Плечо посмотри еще… Будет тебе, Витя, хорошее… Как всем, так и тебе… Ну, Ваня, крути его, крути… Держим-держим-держим… Правая нога – раз, два, три… Левая нога – раз, два, три…

Москва. Финал

Ночь путала Петербург. Менялись местами улицы, проспекты, арки, тупики. Бывшее днем ясно видимым и четко различимым к ночи теряло все свои черты. Люди рассеивались по домам, на тротуарах исчезали лужи. Грязно-желтые лампочки, освещавшие Петербург, казались грубой и нескладной пародией на солнце. Звезды исчезли, от луны остался только полумесяц. Ночь была слышна во всем. Ее глухо бормотал под нос холодный ветер, ее скрипели шины одинаковых машин, ее пели пьяные во внутренних дворах. Всех она путала, кружила, изменяла – как изменяет каждый раз любого, стоит тому только подойти к окну. Так изменялся парк и все в нем: кроны деревьев, ветви, сучья; дрозды и белки; два человека, шедшие друг за другом, – молодая девушка и уже давно не молодой мужчина. Она держала руки за спиной и шла немного впереди. Она улыбалась. Он мял в кармане пальто бархатную коробочку. Он подбирал слова. Она – виолончелистка, победительница конкурса Чайковского, «…девушка, выхватившая пистолет и одним выстрелом уложившая всех стариков, в том числе и…». Он – Президент России.

В стране все было хорошо. Никто не угрожал извне, некого было бояться изнутри. Каждая проблема была решена так, как хотелось каждому жителю страны. В тюрьмах сидели все убийцы, обманщики и воры – непойманных в России не осталось. Больше не было жалоб – все были совершенно всем довольны.

В тот день, когда Президент сказал: «Попался, голубчик!» – и выловил последнего оставшегося в стране коррупционера, он зашел в свой кабинет, заперся на ключ, сел в кресло и закричал. Он кричал громко – Президента было слышно во всем Кремле, и даже стоявшие намного дальше туристы из Китая, фотографировавшиеся со статуей Владимира с крестом, слышали этот жуткий долгий крик. Впоследствии администрация объяснила это испытанием новых самолетов (хотя в народе устоялся слух о духе президентства, воющем в зависимости от атмосферного фронта и предсказаний гороскопов). К Президенту стучались, бились в дверь, но он не в силах был не только ответить – он, казалось, не в силах был даже подойти к замку. Крестившимся помощникам не оставалось ничего, кроме как стоять за дверью и бледнеть. Крик стих только глубокой ночью, и в ту же самую секунду Президент вызвал к себе пресс-секретаря Карьерова. Они шептались до утра. Отвечая на расспросы много позднее, после первых слухов, Карьеров неизменно пояснял, что дело у президента было личное, и, улыбаясь одними усами, добавлял – музыкальное.

Проходили часы, дни и недели. Президент снова стал обыкновенным Президентом, и в его обыкновении было быть справедливым, проницательным и мудрым – то есть попросту лучшим. Тот день забылся. Но со временем близкие Президенту люди стали замечать, что у него, при той же манере разговаривать и хитро улыбаться, изменилось выражение глаз – как будто все, что раньше Президент делал, исходя из принципов и глубочайших убеждений, теперь он делал с механической точностью затормозившего, но бессознательно, по правилам инерции, продолжающего движение автомобиля. В голове у него больше не осталось места ни для экономического кризиса, ни для экстренного съезда НАТО. Все мысли Президента бесконечно возвращались к двадцати годам, прожитым в одном и том же кресле. Все мысли Президента откатывались назад. Каждый час в кабинете или перед очередным министром равнялся дню, проведенному за этот (и предыдущий, и тот, что был до предыдущего) президентский срок. Так постепенно, медленно и тяжело Президент возвращал себя назад. Он вспоминал чиновников и президентов других стран, вспоминал жалобы на него в газетах и в соцсетях (и постоянное вранье, что он их не читает). Как вода в фонтанах Петергофа, текли назад все двадцать лет в одном и том же кресле. Сменялись люди, лица, слова и вечно забывавшиеся имена, как будто преследовавшие его всегда и бывшие везде. За эти двадцать лет Президент слышал все имена на свете – сейчас они ему не были нужны. Он искал только одно лицо и одно имя – свое. И нигде Президент не мог его найти. В каждом воспоминании и в каждой своей мысли он видел только Президента.

Вернулся Президент к самому началу во время сна – ему приснились в первый раз услышанные слова: «Поздравляем, господин Президент». Тогда пропало его имя, тогда остался только Президент. В ту ночь он встал с постели, подошел к окну и тихо, глядя на неродную и никогда не бывшую ему в действительности близкой Москву, произнес: «Я не люблю этого». На окне появился холодный отпечаток его слов и сразу начал таять. Президент России лег обратно в постель. За стенами гудели машины, люди, шумел город. Но ничего из этого не мешало Президенту. Засыпая, он не думал о людях, лицах, именах. Засыпая, он думал только о любви.

Парк, в котором ночью с молодой девушкой гулял Президент, находился на перекрестке двух поэтов, сводя вместе в топонимике безмятежной идиллии улицу Маяковского и улицу Некрасова. Последняя, рассеченная посередине меловым пунктиром, начавшись с магазинов платьев, салонов обуви и небольших кафе, продолжалась до вечнозеленой, как будто луговой, черты, шла параллельно ей и обводила тонким контуром ее пространство по окружности. Дальше дорога под прямым углом уходила в улицу Маяковского – улицу узкую до неприличия, отгороженную, однако, от тротуара, как будто в виде извинения, аккуратным металлическим забором.

У этого парка не было видимого входа, так же как не было ни одного заметного выхода – и вместе с тем каждый житель Петербурга хоть краем уха да слышал о нем. Красные клены в этом парке чередовались с повислыми березами, стелившимися под ногами гуляющих в виде пологих лиственных ковров. Самый высокий и древний дуб уходил бурыми ветвями далеко в небо, истончаясь и растворяясь, еще не доходя до кроны, в окружной дороге светлым запахом и чистым светом. В этот парк не попадали просто так, стоимость входного билета равнялась причине посещения, длительность пребывания – значимости причины. Срок Президента в парке определили двадцатью годами, хотя сам он об этом, конечно, знать не мог. По ощущениям он был там только полчаса.

Девушка наклонилась и тихо запела себе что-то под нос. Президент кашлянул, прислушиваясь. Тихо шумели листья. Он протер лысую голову, и на мгновение рука Президента побелела.

– Красивая.

– Кто красивая? Что вы там в нос себе бурчите? – Девушка обернулась. На ее волосы падали крупные призмы света.

– Ночь. Ночь красивая.

– Ночь?.. И ночь красивая.

– Сядем?

– Давайте сядем.

Президент поморщился, но, пропустив девушку на скамейку, сел рядом. Мимо никто не проходил. Коробочка в кармане Президента щекотала его пальцы бархатом, и ощущение это протекало вверх по нервным окончаниям, замирало на мгновение в районе шеи, но неизменно доходило до глаз – смотревших на руки девушки, которая села рядом с ним. Руки легко лежали на ее коленях.

– А вы сегодня ведете себя как-то… Как-то странно!

– И вы. То есть не так. Вы – чудесная. Как ночь.

– Как ночь? Послушайте, ну это, наверное, уже температура!

– Ночь красивая.

Никогда в жизни до этого Президент так не боялся. Он смутно помнил свое первое предложение – тогда только закончилась учеба, он всего несколько лет как вернулся из Москвы в родной холодный Ленинград. Тогда действительно еще было «рука об руку», действительно был «великий долг». А потом все рассыпалось. И великий долг, и рука об руку. Президент не любил вспоминать о первом браке. Поэтому, не зная, что сказать, он начал вспоминать о другой своей первой встрече.

Впервые он увидел ее на награждении. В Кремлевском дворце Президент, как каждый год до этого, встречал, подбадривал и поощрял молодых красивых музыкантов. В тот день в его голове стучали молотки, но со стороны заметить это было невозможно. Когда после нескольких брюнетов в смокингах к нему подошла она и пожала ему руку, Президент заметил, что его руки, руки до того касавшиеся, казалось бы, всего, к чему можно было прикоснуться, его собственные руки теперь дрожат. Президент списал это на тяжелый день и перед сном выпил таблетку аспирина. Прошло время, а аспирин так и не подействовал.

Вызвав Карьерова в ночь, названную в народе «ночью крика», Президент пять минут смотрел на него красными слепыми глазами, а затем приказал запереть дверь. Стоявшая снаружи охрана мимикой и жестами попыталась уговорить Карьерова оставить щелку – но пресс-секретарь в ответ лишь пожал плечами. Президент молча показал Карьерову на кресло напротив своего стола и отошел в угол, к окну. Он заложил за спину руки и уперся лбом в стекло. Пресс-секретарь остался стоять. Так они молчали еще пять минут. Наконец Карьеров не вытерпел:

– Как ваше самочувствие?..

– Есть к вам одно дело, – перебил его Президент.

– Да?

– Оно касается… Оно личного характера.

– Прекрасно понимаю.

– Да?

– Да.

Президент говорил порывисто, коротко – и все в стекло. Поэтому Карьерову, желавшему услышать каждое слово Президента, приходилось щуриться.

– Да… Карьеров, – услышав свое имя, пресс-секретарь вытянулся в струнку и втянул живот, – вы помните музыкантов?

– Музыкантов, господин Президент?

– Ну да, молодых. Руки… Жали.

– Руки жали?

– Да.

Ничего подобного пресс-секретарю Карьерову в голову решительно не приходило.

– Ах, музыкантов! Ну конечно!

– Виолончель.

– Виолончель, господин Президент?

– Виолончелистка. Найди мне ее.

И он нашел.

Президент не любил браться за дело, обстоятельно не подготовившись. Поэтому, прежде чем снова встретиться с ней, он изучил ее досье. Там было все – телефоны ее, родителей и брата, профессии всех остальных членов семьи и порода кошки – норвежская лесная. На этом моменте Президент поморщился – он все же предпочитал собак. Там был ее школьный аттестат (сплошь четверки, одна пятерка за физическую культуру и две тройки, нацарапанные, очевидно, поверх неудов – по химии и физике), отзывы преподавателей Консерватории и зачем-то несколько страниц с изображением виолончели. Их Президент перелистнул. Там была вся ее жизнь – и в каждое предложение Президент хотел вставить свою дрожащую руку, больную голову и пустое сердце. У нее, казалось, было все, она сама, казалось, была всем – маленькой девочкой, послушной дочерью, ученицей средней школы и одаренным музыкантом. Президент увидел ее всю целиком – с начала и до сегодняшнего дня. Последние страницы досье составляли адреса и телефоны. Президент читал их невнимательно, по диагонали – его глаза скользнули по цифрам, словам и буквам до имени виолончелистки. Президент захлопнул досье, лег в постель и закрыл глаза. Заснуть в ту ночь он так и не смог. В ту ночь Президент влюбился.

– А теперь как будто бы заснули. Может, у вас что-то случилось?

– Случилось.

– Что? Хотя не договаривайте – будет пошло.

Все звуки – птиц, ветра, голосов – сошлись в одной точке и бесконечно растянулись в Президенте. Так много звуков, что будто бы и ничего не слышно. Президент подумал о том, как год назад, всего какой-то год назад все звуки для него имели свои названия, следствия и причины, все он расставлял по категориям и полкам. В коробочке, от крышки до самого дна, был весь Президент до этого момента, на дне коробочки была надежда. Президент обернулся на виолончелистку. Она смотрела на него и хмурилась. Президент встал на одно колено перед ней (это у него вышло не сразу – на той неделе Президент споткнулся на лестнице в Кремле и с того времени хромал). Девушка нервно засмеялась:

– Может, мне уже милицию вызвать?

– Я хочу…

– Вам помочь встать? – Девушка поднялась со скамейки, но двинуться дальше не смогла.

– Хочу просить…

– Не договаривайте. Что за глупости? Зачем?

Президент холодно посмотрел в глаза виолончелистки и протянул ей коробочку.

– Я хочу просить о своей отставке.

Президент открыл коробочку – и из нее вылетело все, бывшее Президентом. На дне осталась одинокая бумажка; место, где нужно было подписать, было подчеркнуто. Парк захлопнулся над головой Президента, исчезла девушка, исчезли деревья, птицы и скамейки, пропали Ленинград, холод, «ночь крика», Карьеров и разговоры лицом к стеклу. Остался только Президент – на одном колене, с открытой коробочкой в руках.

Во второй раз он увиделся с девушкой практически сразу после прочтения досье – Карьеров устроил встречу в Кремле. Потом были рестораны, парки и кафе. Она влюбилась в него довольно скоро – примерно тогда же, когда он от нее начал уставать. Но все равно из разу в раз он соглашался на встречи и ждал их больше всего на свете. Не из-за нее он любил вылазки из кабинета, а из-за того, что с ней начиналась отдельная от кресла жизнь. Во время работы, на встречах, конференциях или перед очередным министром он уже не мог, как прежде, расставлять по полкам мысли. Все в его голове смешалось в сплошную непонятную черту, бежавшую из кабинета к молодой виолончелистке. Все чаще администрация смотрела на него недоуменно (правда, никто вслух ничего не говорил), пресса все острее про него писала. Президент перестал хитро улыбаться – и вместо этого начал смеяться. Увидев в первый раз смеющегося до икоты Президента, Карьеров вытер пот с лица и про себя начал читать заупокойную молитву. Но Президент этого всего, казалось, не замечал. В кабинете он думал о воле, а вырвавшись на волю старался не думать ни о чем. На воле он гулял, смеялся, свистел под нос тевтонскую эстраду. Так продолжалось несколько месяцев. Со временем, когда вокруг него начали появляться новые люди, все больше смотревшие не на него, а на его кресло, Президент понял, что жить жизнью прошлой, жизнью Джекилла без Хайда, он больше не может. И он решил избавиться от Президента, оставив только парк в Ленинграде. Но срок был и в парке. Точно такой же срок, что был у Президента раньше. Двадцать лет ровно до той минуты – и наверняка не меньше после.