Текст книги "Вначале будет тьма // Финал"

Глава 8
Варианты существования двух русских людей в безвоздушном пространстве без твердой почвы под ногами

Москва. Финал

Сторона A

Поддерживаемый с двух сторон – сверху стальным полузеркальным стержнем и снизу только начавшейся спиралью (спиралью грека из Сиракуз; спиралью грека, погибшего от римлян) – конус иглы поплыл к темнеющему вдалеке финалу. Под ним, что-то невнятно проскрипев, закружился черный диск – как в Австрии, огибая цифру 3, не доходя пробела до четверки, кружились тяжело дышавшие счастливцы. Вокруг было светло и пусто. Впрочем, никто не видел, что было вокруг.

Между основанием тонарма и иглой лежало поле. Зелень тянулась к солнцу. Крик бесновался в «Лужниках». Кричали сваи, ворота и трибуны, кричали люди. Стадион вибрировал вместе с царапающей черный круг иглой. Игрок сборной России по футболу Иван Баламошкин тряс головой и старался не закрыть глаза. Изнутри век Баламошкину мерещились мячи. Мячи были везде. Они летели вокруг поля, поскальзывались на траве, мешаясь под ногами; мячи отскакивали от ресниц, срывались с бровей, пропадали, становясь все меньше, в глубине зрачков. Глаза Ивана Баламошкина видели финал. Голова Ивана Баламошкина трещала. Игла описывала круги вокруг стадиона «Лужники», сужаясь до Ивана.

Первый мяч прилетел ему в колено. Второй – в кисть правой руки. Баламошкина мутило. Сборная России продвигалась вперед. Рим Хализмутдинов, замененный Баламошкиным, сидел на скамейке запасных и соскабливал со лба заиндевевший пот. При определенном повороте головы его лицо напоминало вождя племени гуннов. Мяч пересекал поле по окружности, оставляя на траве темные полосы-канавки. Сейчас мяч вел суровый Мличко. Вратари стояли друг напротив друга, обнимая руками поле. Давыдов, русский вратарь, думал о Поводженчике. Поводженчик, вратарь славонский, икал. Русские защищались. Глыба роденовским Бальзаком посмотрел на солнце: из-за его правого плеча навстречу Аро Гручайнику поскакал Заяц; из-за левого, кривляясь, выбежал Рожев. Мличко перекинул мяч на Гручайника. Подпрыгивая, Заяц деморализовывал врага. Гручайник, деморализованный, попытался отдать пас Джвигчичу – мяч, кружась, вибрируя, пролетел над игроками и наконец снова опустился на черный диск родного поля. Мяч отскочил от травы в метре от Джвигчича (славонец недовольно причмокнул) и влетел в голову держащегося за виски Ивана Баламошкина. Талисман команды взвыл. Игла сорвалась с пластинки.

Сверху не было слышно отдельных звуков – все смешивалось в один вибрирующий шум. Так же не было видно и людей – только красные разводы лиц на поле. И блестящие трибуны. Иван Баламошкин парил над сверкающей поверхностью пластинки, поджав под себя ноги, и жадно хватал губами воздух. Баламошкин прищурил глаза. Его макушка пульсировала и отдавалась во всем теле тягучей, тупой болью. Ивану хотелось подставить голову под струю холодной воды и так замереть. Наверняка это бы ему помогло. «Лужники» кружились вслед за иглой на черной, рассеченной длинными ровными полосами, пластинке. У Баламошкина закружилась голова. Он попытался сосредоточиться – и услышал где-то далеко внизу окрики тренера: «Иван!» И крики Царя, Феева, Заяца. И все звали его. Все кричали: «Иван».

«Интересно. Чего они раскричались-то так», – подумал Иван. Он попытался остановить взгляд на мяче. Мяч был слишком мелким. Игла продиралась по пространству поля, размечая пунктиры будущих движений футболистов. Основание ручки возвышалось над «Лужниками», нервно вздыхая, двигаясь вверх и вниз. Иван Баламошкин подумал об ушах Нготомбо – они так же смешно опускались вверх и вниз. Он хихикнул. Голова все еще кружилась. Баламошкин посмотрел выше – от немного загнутого края диска, прорываясь сквозь канавки поля, он поднял глаза на центр пластинки. Солнце ударило ему в голову. Там, где кончалась углубленная спираль, между одним полукружьем и другим был разбит огромный парк. Баламошкин протер глаза и хмыкнул: «Ну если тут парк, значит, тут должны быть люди. А так кто парк сделал-то? Зайцы, что ли?» Баламошкин удовлетворенно покачал головой, вспомнив про Александра Заяца, и, прогибаясь под флюиды «Лужников», вальяжно полетел к видневшемуся вдалеке огромному дубу, уходившему ветвями далеко вверх – намного выше, чем Иван мог разглядеть. Голова дробилась от боли.

В парке стояла ночь. На дорожках были рассыпаны красные листья клена, дважды разрезанные посередине; лиственницы возвышались около редких фонарей – и далеко, насколько простирался взгляд, не было видно никого живого. Только откуда-то издалека, как будто из совсем другого мира, из-под тонарма, там, где игла соприкасалась с поверхностью пластинки и поле было разделено на борозды-канавки, только оттуда иногда до слуха Ивана Баламошкина доносились редкие скрипы забившейся под конус иглы пыли – а вместе с ней футболистов, болельщиков и всего финала. Баламошкин шел по парку и смотрел по сторонам. Воздух отпустил его – Иван попытался еще раз взлететь, поджав под себя ноги, но только поскользнулся и ударился коленкой о шуршащий гравий. «Зато теперь равномерно зудит. Как пчелы», – подумал Баламошкин. В парке не было ни одного знакомого куста.

Когда-то давно, еще в детстве, Иван любил гулять по деревне и считать березы. Они росли совсем недалеко от его дома – в роще у магазина с мигающей цифрой 4 и тремя другими цифрами, не мигавшими. Их Баламошкин не помнил. Каждую березу в деревне он знал наизусть, до самой старой корки, до самого помятого листка. Каждой березе он давал свое собственное имя. Других деревьев он не знал.

«Ты грустная. У тебя эти, листья, вниз смотрят. Горбач. Горбун. Будешь Семкой. Семки грустные всегда почти». Баламошкин переводил взгляд с кроны на крону и не мог остановиться. Боль раздирала его голову. Иван задержал широкие ладони на висках. Мысль о яде пронеслась в его голове.

Баламошкин медленно продвигался в глубь парка. Над кронами уже взошла полупрозрачная луна. Ни одной березы не видел Иван. Он видел клены, сосны, изредка дубы (хотя, конечно, по именам он их не знал). Иван Баламошкин грустил. Ему отчаянно хотелось назад – на поле. К своим, к футболу, к «Лужникам». Весь он остался на поверхности пластинки. Игла скользила по Москве. Москва изредка поскрипывала ей в ответ.

– Здравствуй, Иван.

Баламошкин с силой разжал глаза и тупо посмотрел вперед. Перед ним, исчезая ветвями где-то среди облаков, возвышался тонкий, как будто потерявший без солнечного света все цвета, черно-белый ствол. Верное слово продиралось в голову Баламошкину долго – появившись где-то у пальцев ног, оно ползло по промокшей от пота форме через колени, живот, спину и сквозь кисти рук. Только разлившись по всему телу Баламошкина, оно добралось до его мозгов. Иван улыбнулся, обнажив неровные желтые зубы. «Сашка», – мысленно протянул Баламошкин. Наконец он опустил глаза. На скамейке под березой сидел небольшой человек в костюме – опрятный, улыбающийся и совершенно лысый. Иван узнал его даже несмотря на боль.

– Ой.

– Здравствуй, Иван, – повторил Президент России.

– Здра, – Баламошкин запнулся, – здра-авствуйте…

Президент улыбался. Ногу он закинул на ногу, поверх лежали замком руки. Иван Баламошкин стоял перед Президентом и чувствовал, как его нижняя челюсть медленно отрывается от верхней.

– А вы… Вы разве не там? – Баламошкин показал пальцем на видневшуюся вдалеке иглу.

– Нет. Я соскочил.

Баламошкин хрюкнул.

– А это… Почему?

– У меня тут встреча, Ваня, – Президент подмигнул.

Баламошкин моргнул в ответ.

– Вы меня знаете?

– Знаю? Я твой фанат.

Президент говорил отрывисто и быстро. Налетел ветер, с березы сорвалась пара листьев и упала на гравий. Баламошкин широко улыбнулся и сразу же схватился за виски́.

– Ну и что ты тут делаешь?

– Не знаю. Я тут как вообще оказался – меня мяч по башке торкнул, ну я и это. Воспарил.

– Воспарил?

– Воспарил.

– Интересно. А почему воспарил?

– Так говорю же, – Баламошкин недоуменно развел руками, – мячом. По башке.

– Нет, это ясно. Я говорю, почему! – Президент поднял указательный палец. Баламошкин проследил глазами вверх, пока не закружилась голова. – Имею в виду причину. Высшую. Ты пластинку видел?

– С иглой которая?

– С иглой.

– Видал.

– Как думаешь, правда?

Баламошкин закрыл глаза. Мячи пролетели перед ним вслед за Конопчичем, за Еремеевым, наполнили веки, «Лужники», черный блестящий диск. Боль расползлась по Баламошкину. Он сглотнул и мутно посмотрел на Президента.

– Да что ваша правда вообще такое?

Президент поманил Баламошкина пальцем. Тот подошел, нагнул голову и вновь услышал тихий уверенный голос:

– У тебя голова болит. Вот – правда. Ты видеть ничего уже не можешь. Ты со мной разговариваешь, а тебе даже глаза открывать сложно. Я тебя мучаю, – Баламошкин хотел покачать головой, но не решился, – а ты сказать мне этого не можешь. Правда – что ты только к березе своей хочешь. К Сашке. И – назад. На поле. К своим. Правда же?

Баламошкин только медленно кивнул.

– Ну вот. Но я могу помочь.

Стало прохладно. Дымные облака закрыли луну, в парке остался свет только от фонарей. Вдалеке кричали трибуны. Президент вытащил из кармана упаковку аспирина (в другом его кармане виднелись очертания какого-то небольшого квадратного предмета), достал одну таблетку и протянул Баламошкину.

– Пей, Вань.

– А вода?

– Ну извини. Воды нет.

Иван проглотил таблетку.

– Через полчаса даже мутить не будет, – Президент кротко улыбнулся. – Ну что. Теперь дуй.

– А как? – Баламошкин хлюпнул носом.

– Мяч же у тебя?

– У меня.

– Так пасуй.

– Пасовать?

– Пасовать.

Баламошкин посмотрел под ноги. Перед ним, сверкая черными квадратами на белом фоне, лежал мяч. Иван отошел от него на два шага.

– Вы это… Подвиньтесь, пожалуйста.

– Ничего. Не впервой.

– Спасибо, господин Президент.

– Пасуй, Ваня! Пасуй!

Президент, улыбаясь, кивнул Ивану. Отойдя еще на несколько шагов, Баламошкин разбежался и ударил по мячу. Пролетев над сверкающей лысиной Президента через кроны деревьев, фонари, через листья самого большого дуба мимо дорожек, трибун, мимо «Лужников» и мимо самого финала, мяч ударился о ствол березы и отскочил прямо в голову Ивану Баламошкину.

– Пасуй, Ваня! Пасуй!

Царь стоял позади Баламошкина и пытался до него докричаться. Иван открыл глаза, перекинул мяч назад Царю и улыбнулся. Голова уже не болела. Ивана больше не мутило. Он поднял глаза от поля и увидел небольшой стеклянный прямоугольник в глубине трибун. За ним сидели президенты – президент Славонии, ФИФА и Президент России. И хотя с поля разглядеть лица было невозможно, Иван Баламошкин почувствовал, что Президент ему подмигнул. Иван только моргнул в ответ. Игла остановилась в центре пластинки – с нее сдули пыль, перевернули и установили на ее краю иглу. Игра продолжилась. Русские пошли в наступление. Мяч был у Царя.

Сторона B

…Мяч был у Царя. Выбежав из-за необъятной спины Романа Глыбы, он направился к воротам славонцев. Прожекторы отбрасывали кресты теней футболистов далеко назад. С трибун болельщики разбрасывали пригоршни звуков на головы игроков двух команд. Засыпанные шумом, футболисты бегали друг против друга. Джвигчич бежал прямо на Царя. Занеся ногу (и поманив глазами черный уголек стоящего правее Поля Нготомбо), Царь перекинул мяч чуть левее, оббежал вокруг метавшего искры недоумения Джвигчича и направился дальше в глубь славонской обороны. На подходе к воротам двумя греческими чудовищами стояли слева Мличко и, соответственно, справа – Гручайник. Оба показывали зубы – не чищенные, вероятно, тоже с древнегреческих времен. Левее Феев махал руками и кричал что-то Царю – Царь его не слышал. За ним, готовые оскалиться славонцам в ответ, бежали Валентин Рожев и Александр Заяц. Баламошкин рядом щурился и поджимал губы. Царь пробежал сквозь славонскую оборону – оборона, открыв рты, расступилась перед ним. От ворот Моисея отделяли только три славонские сестры, сестры, добравшиеся-таки в Москву и решившие ее собой перенасытить. Конопчич, Гручайник и Дюжий повторяли шепотом два слова, не выходившие из головы Царя с первого гола: «Царь-Dupa». Царь замер. Dupa разрасталась – теперь ее было слышно из каждой щели, каждая щербинка в основании «Лужников» шептала ему на ухо: «Царь-Dupa». Трибуны скользили глазами по его спине до слова Dupa, Еремеев держался обеими руками за голову, отбивая туфлями на земле: «Царь-Dupa». Все звуки смешались, вся видимость исчезла, игла снова сорвалась с пластинки. Царь воспарил над «Лужниками».

Поле кружилось под Андреем Царьковым. Вместе со второй женой, многочисленными детьми и желанием поиграть в футбол стадион исчез где-то далеко еле заметным черным диском под ногами. Вокруг было светло и пусто. Царь попытался выдохнуть – и с удивлением обнаружил, что воздуха вокруг него не было. Он проследил глазами за спиралью под конусом иглы. Она уходила далеко – от ворот Давыдова до ворот Поводженчика, от самой крайней сваи слева до самой крайней справа. Всюду звучало: «Dupa». Больше не звучало ничего. Вдалеке, за горизонтом, виднелся парк. Кроны деревьев заслоняли чуть заметную луну, а фонари тускло освещали тонкие полосы дорожек. За парком не видно было ничего. «Так вот как выглядит финал», – подумал Андрей Царьков. Он поджал под себя ноги, нахмурился и, повторяя про себя два слога на незнакомом языке, поплыл к центру пластинки, туда, где кончалась поскрипывавшая под иглой спираль и начинался парк.

Фонари оставляли на гравии размазанные круги света. Бежевые скамейки стояли друг рядом с другом, за ними возвышались деревья. Белые тополи разбрасывали вокруг себя листья, закрывавшие розовые вересковые стебельки. В вышине отбивали что-то дрозды, воробьи щебетали с веток кленов. Царь шел по парку, проговаривая про себя названия деревьев. «Неужели все? А я думал, там больше будет. Ну, хоть дом какой-нибудь. Может, с трубой. Мда», – Царь пнул ногой камни. Они рассыпались – и вдруг, когда Царь отвернулся, стали собираться вновь. Когда он опустил глаза, гравий широкой стрелкой показывал ему на огромный древний дуб в самом центре парка. Он возвышался над остальными деревьями – сквозь его крону не проходила даже бледная луна. Царь пошел вслед за камнями.

«Dupa. Сами вы Dupa. Неужели в самом конце я тоже буду Dupой? То есть не буду, я же есть. Я не хочу там Dupой. Там я хочу Царем». Царь-Dupa почесался. Дуб впереди становился больше с каждым его шагом. Где-то вдалеке слышались вувузелы, свисты, шум. Царь обернулся. Пластинка медленно кружилась. «Лужники» горели искусственным светом. На поле ничего не изменилось. Все бегали, бросали друг в друга мячи, краснели. «Глупость какая», – подумал Андрей Царьков.

Дуб вырос перед ним и сразу закрыл собой весь остальной парк. Огромный, покрытый мхом коричневый ствол ширился, переходя в толстые ветви, зеленея еле заметной кроной где-то в вышине. Царь поднял голову. «Круто», – подумал Царь.

– Здравствуй, Андрей.

– Ого. Круто.

– Да. Неплохо.

Под дубом на бежевой скамейке сидел, положив ногу на ногу, Президент. Он улыбался. Минуту Андрей Царьков и Президент России смотрели друг на друга. Царь моргнул первым.

– А вы…

– Можно на «ты», – Президент показал рукой на скамейку. – Садись, пожалуйста.

– Ага.

Царь сел рядом с Президентом и вложил руки в карманы. Глаза он зарыл в гравии под ногами. Президент глубоко вдохнул и шумно выдохнул через нос. Царь попробовал шепотом вздохнуть – но смог только открыть рот и пророкотать что-то гортанью.

– Не расстраивайся. Это только за постоянное членство тут можно. Дышать, имею в виду.

– А… Понятно.

– Так. – Президент обернулся на Царя, – Рассказывай. Ты тут чего? Тоже мячом по башке?

– Я? Нет, я… Господин Президент, – Царь поднял на Президента глаза. На коленях он мял руки. – Скажите, пожалуйста. Как на духу. Я… я мертвый?

Президент рассмеялся. Вдалеке скрежетала игла, фонари мешались на земле с луной. Президент сорвал с еле видневшейся кроны дуба лист и протянул Царю.

– Смотри. На свет.

Царь взял в руки лист и протянул к фонарю. Проеденная гусеницами, на нем виднелась надпись: «Dupa». Царь скомкал лист и сплюнул себе под ноги.

– И тут тоже.

– Скажи, Андрей. Как на духу. Ты – Dupa?

– Я?

– Ты.

– Я Царь! Какая же я… Dupa.

– А звучишь как Dupa.

Царь скрестил руки на груди и сжал зубы. В голове он уже давно был дома – без футбола, без дубов и без всего ненужного, непонятного и гадкого.

– Я думал… Думал, что надо финал дофутболить. Ну, до конца чтобы. А потом – на покой. Нет, – Царь быстро поднял голову и показал на парк, – не такой финал. А такой, знаете, чтобы дом, девушка любимая чтобы…

– Понимаю. – Президент посмотрел на часы и вложил руку в карман, где виднелось что-то квадратное.

– Ну вот. А тут – Dupa. Какой же это финал, если Dupa. Финал – это если Czar. Ну Царь то есть. А тут… Господин Президент, что мне делать?

– Что делать?

– Ну да. Что делать!

– Бить, Андрей. Отыгрываться. Ворота прямо тут. А финал, – Президент подмигнул Царю, – это ты еще не знаешь, где будет. Может это не финал совсем.

– Как не финал?

– А вот так. Может, только кажется, что финал, а на самом деле не финал совсем.

Царь почесал макушку.

– То есть бить?

– Бей, Андрей!

Вдалеке громыхали «Лужники». Трибуны скандировали: «Du-pa!» Но только сейчас Царь заметил, что, кроме того, они кричат и «Царь!». «Царь-Dupa» расходился по стадиону, разливался в каждом человеке, наполнял смыслом каждое движение каждого футболиста. Царь посмотрел под ноги. Там оказался мяч. Он встал со скамейки, отошел на два шага и посмотрел на Президента. Президент улыбался.

– Я спросить совсем забыл. А вы тут почему?

– Я?

– Вы.

– Финала жду. – Президент глубоко вздохнул и, улыбнувшись, произнес: – Бей, Андрей!

И Андрей Царьков ударил. Мяч пролетел над парком, чуть не задев верхушки фонарей, деревьев, пролетел над гравием, скамейками и Президентом. Мяч пролетел мимо тонарма, спиралей, мимо «Лужников». Мяч летел в славонские ворота.

– Бей, Андрей!

Феев кричал Царю. Вместе с ним Царю кричали «Лужники», скандируя три слога на родном Андрею языке: «Царь – Du-pa!» Андрей Царьков выдохнул и ударил по воротам. Конопчич и Дюжий бросились друг к другу в попытке перекрыть путь мячу, но ударились головами и повалились на особенно грустно глядящего на поле Гручайчика. Поводженчик подпрыгнул, чтобы перехватить мяч Царя, но он, как будто поле тряхнули, улетел куда-то много левее – в самый угол славонских ворот. Русские забили свой первый за игру мяч в чужие ворота. Счет стал 1:1. Андрей Царьков забил два гола. Из глубины трибун, за стеклом сидевший рядом с президентом Славонии и президентом ФИФА Президент кивнул в сторону Царя и улыбнулся. Царь только моргнул в ответ. Игла остановилась в центре поля, проскрежетав вместе с трибунами слово «Гол». Пластинка закончилась. Ее убрали и поставили новую пластинку – пластинку, финал которой только виднелся где-то вдалеке, на стороне A, B, а может, на всегда незаметной, полупрозрачной стороне C. Игра продолжилась. Была ничья.

Глава 9
Сила веры

Москва. 13 дней до финала

– Йоу, видал, как наши вчера амазонцев отфутболили? Аж три раза! – Продажник рекламного агентства метнул кейс и плюхнулся в кресло. Брендовый чемодан из крокодиловой кожи лениво проскользил по столу.

– В гробу я видал ваши игрища, – отрываясь от кофе, буркнул креативщик. Он раздраженно протер очки. – Генеральный меня уже с вечера запинал. «Бета Банк» словно с цепи сорвался: срочно требует баннер на стадион. «Путь-in-Train» хотят футбол на всех вагонах. На каждом, понимаешь? Из Яйца звонили, но связь прервалась…

Он с силой оттолкнулся, кресло откатилось в угол переговорной. С полки с трофеями агентства на него приземлился талисман ЧМ.

– Оле-оле, – воодушевленно протянула игрушка.

Очкарик с ненавистью бросил ее в мусорное ведро.

– Матч без гола – как бренд без футбола, – смеясь, заметил продажник. – Мы столько бабла срубим…

Его рассуждения о финансовых перспективах прервало появление генерального. Вид у того был помятый. Он задумчиво крутил на пальце брелок с футбольным мячом.

– Бабло считаем? – серьезно спросил он. Продажник сник. – Не в деньгах счастье, – заметил генеральный. – Мелко плаваете, ребята.

Он подошел к окну, посмотрел вниз. Высотка из пуленепробиваемого стекла одиноко торчала над однотипными серыми многоэтажками.

– Душно здесь, – пробормотал он, ослабляя петлю галстука. – Надо будет кондиционер поставить или офис подыскать посолиднее. Завтра мы выйдем в топ, и все будет в шоколаде. – Он плотоядно облизнулся.

– «Это наш шоколадный босс», – процитировал продажник.

– Кстати, – продолжил генеральный, – этих тоже запиши.

– Без паники. Мы обязательно договоримся, – кивнул продажник, делая заметку в телефоне: «Конфеты и футбол».

Креативщик недоверчиво посмотрел на босса. Что происходит?

Накануне по ТВ беззвучно шел вестерн 60-х. На кожаном диване примостился символ чемпионата.

Хороший, Плохой, Злой сидели на мягком ковре и тихо потели. Игра становилась жаркой. Все чаще мелькали крупные суммы, заключались масштабные сделки, движимость и недвижимость многократно меняли владельцев.

– Футбол, – произнес Хороший, открывая карту.

– Выгодное вложение! – усмехнулся Плохой, сортируя купюры. – Я пас.

– Подкину пару лимонов, – нехотя протянул Злой. – Пойдет в копилку к хоккею, буду спортивным магнатом.

– Маловато за мировое господство, – настойчиво произнес хозяин карты. – Выйдем в финал – докажем, чего мы стоим.

– В этом матче я бы вообще не рискнул ставки делать, – заметил банкир. – Вот у амазонцев футбол – действительно национальная идея. А у нас…

– Нефть и газ, – расхохотался Злой.

– Как хотите, – пожал плечами Хороший. – Оставлю себе. – Он указал на игрушку на диване. – Потом не жалуйтесь.

– С чего бы? – удивился Плохой. – У тебя карты в рукаве?

– Карточки у него, – пошутил Злой, – штрафные!

– Чутье, – миролюбиво возразил Хороший. – Хотите поединок?

– Дуэль? – заинтересовался Плохой.

– Пари? – уточнил Злой. – Могу поставить пару заводов.

– Нет, – покачал головой Хороший. – Сделка. Если мы забьем три гола, то, – он загадочно улыбнулся, – вы поверите в потенциал нашего футбола.

Игроки переглянулись.

– Просто поверить? – уточнил Плохой. – Это можно.

– Без проблем, я тебе всегда верю, – с готовностью закивал Злой.

Хороший молча переключил канал. Оглушающий рев толпы наполнил комнату. На табло высветилось: 3:0.

Игра в «Олигополию» шла полным ходом.

«Разгром венценосной команды пентакампеонов» – пестрели заголовки. Хороший нажал кнопку коммуникатора:

– Найди мне агентство позахолустнее. Так, чтоб не палевно.

– Бизнес поверил в футбол? – спросил голос на том конце трубки.

– Пока только основные игроки. Уже завтра подтянутся остальные.

– Эффект бабочки? – понял собеседник.

– Скорее эффект мяча, – улыбнулся Хороший.

В дверях агентства толпились люди, похожие на пингвинов. Вооруженные одинаковыми кейсами и айфонами последней модели, они стекались, чтобы продемонстрировать свою веру в национальную идею.

– А это залог наших будущих побед, так сказать, – генеральный с гордостью указал на пустующую полку. – Талисман! – Несколько мгновений он искал игрушку глазами. – Где?! – закипая, прорычал он. Лицо стало красным.

Креативщик вжался в кресло. Поспешно отодвинул ногой мусорное ведро с печально торчащим из него символом.

Раздался звонок. Зазвучала тема Эннио Морриконе. Генеральный не сводил с креативщика глаз. Не успел очкарик опомниться, как босс схватил его за шкирку и мощным ударом припечатал о непробиваемое стекло.

– Из «Хардбаса» звонили, – с энтузиазмом сообщил продажник. – Говорят, нужна реклама музыкальных кроссовок – тех, что футбольный гимн поют…

– Оле-оле, – вяло произнес очкарик, улиткой сползая вниз и оставляя кровавый след на окне офиса.

Генеральный небрежно смахнул со стола семейное фото. Подаренный руководством талисман ЧМ благополучно вернулся из мусорки и занял почетное место на его столе. Телефон завибрировал, высветив анонимный номер. Генеральный нервно сглотнул.

– Алло, – произнес он пересохшими губами.

– Теперь только Оле-Оле, – отозвался собеседник.

– У нас все готово, – затараторил рекламщик, – концепция, бренды, креатив.

– Мелко плаваете, – перебили на том конце трубки. – Подключаем социалку, внедряем идею в массы, больше слоганов, молодежи – бонусы…

– Плюшки? – робко уточнил генеральный.

– Плюшки, пирожные, пироги в форме мячей, да хоть съедобные кроссовки. Пусть даже за едой думают про футбол. Гимн нашей команды должен звучать из каждого утюга.

«Бытовая техника», – поспешно записал рекламщик.

– Люди должны дышать футболом, – воодушевленно продолжал собеседник.

«Парфюм?» – дополнил список генеральный.

– Короче, работайте!

Разговор резко прервался.

Очкарик сидел, угрюмо уткнувшись в ноутбук. Его переносицу украшал пластырь с изображением футбольных мячей. Стол в переговорной был завален сувенирной продукцией. Продажник восхищенно тряс музыкальными кроссовками. Те всхлипывали, но петь отказывались.

– Маде ин Чина, черт вас дери, – расстроился он.

Подобно форварду, в комнату ворвался генеральный. Ногой он зацепил коробку, рассыпая глобусы в виде футбольных мячей.

– Ты, – ткнул он пальцем в очкарика, – креативщик хренов! Где он?!

– Кто? – испуганно пискнул очкарик.

– Бренд в пальто, – передразнил генеральный. – Макет Яйца где? Тариф «Футбольный».

Очкарик истерично застучал по клавиатуре. На мониторе высветилось трехмерное изображение известного логотипа, раскрашенного под футбольный мяч.

– И это все? – рявкнул генеральный. – И кому оно надо?

– Символ простоты и совершенства национальной связи, – отчеканил продажник, стукнув кроссовком по столу. Грянул гимн футбольной команды.

Генеральный выругался.

Страну била лихорадка.

Дома экстренно готовили к сносу по программе «футболизации», чтобы на их месте возвести стадионы. Детям переселяемых обещали бесплатное членство в спортшколах, и жители штурмовали штабы реконструкции, стараясь внести в программу именно свои дома. Школьную форму заменили на футбольную. Радиостанции наперебой стремились заполучить кусочек футбола в свои названия: «Серебряный мяч», «Радио на семи голах», «Ретро-футбол». Метрополитен поспешно менял названия станций на прозвища игроков Сборной. Лишь станция «Спортивная» избежала перемен. В Центральной больнице застиранное постельное белье заменили на новое – цвета зеленого поля с разбросанными футбольными мячами. Сеть кофеен «Футболомания» добавила в меню пирожное «Пенальти» и салат «Судью на мыло». Салоны красоты Сени Сениной подхватили тренд, предложив клиенткам накладные ногти с лицами футболистов и косметические маски «Дриблинг». Рэперы отошли от темы любви к финансам, отдав свой голос футболу. Прилавки парфюмерных магазинов заполнили духи «Офсайд» и дезодорант «Подкат». Даже Apple изменил своим принципам, заменив символ компании в России на сдутый футбольный мяч.

Новый день в доме престарелых начался с приезда городской администрации. Толстый представительный мужчина в галстуке с футбольными мячами прочитал ветеранам лекцию о пользе спорта и подарил открытки и брелоки с символом ЧМ. Закончив речь, он тяпнул за здоровье стариков стопку водки со звучным названием «Штрафной» и с чувством выполненного долга отбыл. «И кому оно надо?» – покачал головой старик в инвалидной коляске, разглядывая подарки. Его сын – большой человек в столице. Он-то должен знать, что это за катавасия.

Ржавое судно рыбсовхоза «Крабчатка» в очередной раз заглохло. Повозившись с мотором, Василий понял, что на этот раз точно пропал. В целях экономии рации на корабле не было. Прибыль от добычи морепродуктов никогда не оседала в карманах рыбаков.

«Если выберусь, брошу все к щучьей матери. Махну к брату в столицу футбол продавать. – Он бережно развернул газету. На первой полосе бесновались футбольные фанаты, давясь в очереди за поющими кроссовками. – И кому оно надо?» – пожал плечами Василий, нарезая на газете селедку.

Домой генеральный вернулся поздно. Он давно забыл, что такое нормированный рабочий день. Точно Сизиф, он катил бизнес в гору. Ажиотаж вокруг футбола, вмиг вознесший его на рекламный Олимп, теперь давил на плечи тяжким бременем. То и дело хотелось все бросить и махнуть к брату ловить рыбу.

«И кому оно надо?» – с грустью подумал рекламщик, разглядывая брошенные в прихожей музыкальные кроссовки сына.

Из спальни вышла заспанная жена.

– Чай будешь? – спросила она. – С пирожными.

– Буду, – устало ответил он.

Жена поставила перед ним кружку с эмблемой футбольной команды. Краем глаза он заметил на ее ногтях до боли знакомые рожи игроков. Пирожные застряли в горле.

– «Пенальти?» – проговорил он с полным ртом и рванул в ванную.