Текст книги "Хвост фюрера. Криминальный роман"

Новая выходка Пифагора

Следующее утро у Глеба началось с одиночества. Все домочадцы были на работе. Он встал на ноги и, отодвинув занавеску кухонного окна, опустился на табуретку. Сквозь морозные узоры на стекле начал вглядываться в улицу, но чёткого обозрения не было. Тогда он ртом отогрел небольшой кружок и пальцем легко очистил наледь. Обзор улицы прояснился. Он смотрел на забелевшие снега и четырёх мальчишек гонявших шайбу в валенках по ледяной реке. Та, которую он ждал, не показывалась.

– Хоть бы телеграмму дала, когда точно приезжает, – разговаривал он сам с собой.– Корней с Русланом встретили бы её на машине, а так сиди, – жди у моря погоды.

Когда его наблюдательный пункт вновь обледенел, он встал и приготовил себе жжёнки. Выпив, её надел полушубок и вышел во двор.

– Странно, что это Дамка меня не приветствует? – поразился он и, спустившись с крыльца, подошёл к её будке, но она не подавала признаков жизни. На её это было не похоже.

Дамка была среднеазиатской поджарой овчаркой, которую ещё щенком подарил ему покойный Иван Горбунов. Эта собака была любимицей, не только Глеба, но и всего их семейства. Но больше всех она любила Капу. Она каждый день приносила для собаки с работы богатые пищевые отходы с недоеденными котлетами и мясом. Дамка всегда её ждала с работы и радостным лаем встречала, зная, что в сумке лежит вкусненькое и сытное для неё лакомство.

– Дамка, Дамка, – позвал он её, но она не подавала голоса. Он посмотрел на затянутую ледяной коркой не тронутую собачью еду и, взяв рукой цепь, к которой была пристёгнута Дамка, потянул на себя. Из конуры вытащил одну лишь цепь.

– Интересно, куда она делась? – сказал он, – и, перевернул будку набок, убедившись ещё раз, что собаки там нет. Кроме подстилки и молочного бидончика, где лежала голова Пифагора, там ничего не было. Он протезом откинул бидончик на снег и поставил будку на старое место. Подцепив бидон ручкой трости, перехватил его в руку и пошёл за дом, где стояла лодка, укрытая брезентом. В ней он хотел спрятать бидончик. Откинув край брезента, он испуганно отпрянул. Из лодки с визгом выскочила Дамка. Перепрыгнув через поленицу дров, она заметалась по двору, затем нырнула к себе в будку. Высунув голову из отверстия, она стала наблюдать за Глебом.

«Неспроста она шарахается, – подумал он, – знать на самом деле, эта чернильница с проклятием? Негоже этой костяшке находится в лодке, которая кормит меня, – напасть ещё какую-нибудь наведёт на лодку и Дамку? Надо проверить Пифагора ещё раз в своей комнате. Что он ещё сможет выкинуть своим таинственным колдовством?»

Он вытащил из бидона фигурку и, прихватив кастрюлю Дамки, с замёрзшей едой заметил, как собака забилась вглубь будки. В доме он поставил собачью кормёжку оттаивать в печку, бросив чернильницу себе на кровать. Когда собачья еда оттаяла, Глеб вновь вышел на улицу, чтобы накормить Дамку. На этот раз она выбежала из будки, поскуливая, и приветливо махая хвостом, с жадностью накинулась на еду. Глеба от такого поведения Дамки бросило в пот.

«Сомнения нет, – подумал он, – этот Пифагор с проклятием. Никто лучше собаки не может чувствовать негативные явление. Надо вообще от греха подальше, совсем унести этого колдуна…»

Глеб пристегнул цепь к ошейнику Дамки и без помощи трости с невероятной скоростью бросился в дом.

Он скинул тулуп с себя и, бросив его на печку, выпил ещё жжёнки. Затем принёс Пифагора на кухню, и внимательно изучив его, – поставил перед собой, вглядываясь в глаза-агаты.

– Что тебе надо чёрт мохнорылый? – сказал Глеб, – что ты таишь в себе? – дав щелчка по носу античной фигурке.– Молчишь философ хренов. Так вот я тебе скажу, если ещё раз от тебя гниль полезет, то переселишься в самоё худшее в городе отхожее место. Будешь там наслаждаться фекалиями, пока щелочные кислоты не превратят тебя в изъеденную своей реакцией болванку. И плевать я хотел на твою теорему и штаны.

Пифагор стоял, как ни в чём небывало и поблескивал своими глазами.

В это время он услышал во дворе злобный лай Дамки.

Он поскрёб ногтем по стеклу и увидал опера – недомерка в милицейской форме, стоявшего около калитки.

Глеб его узнал, – это был Фаня.

– Тебе то, что поганка здесь надо? – выругался Глеб, но на крыльцо вышел.

Фаня перетаптывался с ноги на ноги. Было, похоже, что ноги в сапогах на кожаной подошве изрядно замёрзли. Уши у шапки были опущены и стянуты на подбородке лямками. Под мышкой торчала чёрная папка.

– Кузьмин, открой калитку? – крикнул он, – мне необходимо задать тебе несколько вопросов.

– И ты думаешь, я тебе сейчас душу распахну и начну

отвечать на твои вопросы, – бросил ему Глеб.– Может, на чай ещё рассчитываешь?

– Не слышу, что ты мне говоришь, – начал размахивать папкой Фаня.

– Лопухи говорю, на шапке отверни и прекрати плясать? У калитки под снегом ледяная тропа. Я вчера воду в баню таскал и флягу разлил на том самом месте, где ты стоишь. Упадёшь, нос расшибёшь, потом на меня повесишь нападение.

Но Фаня опять не расслышал, что ему сказал Глеб и второй раз повторил свою просьбу:

– Кузьмин, открывай? – какой может быть разговор на морозе. С меня скоро лёд придётся отколупывать, – говорил он, прикрывая нос рукой облачённую в меховые шубёнки.

– Сидел бы дома у печки, а не беспокоил больных людей, – пробурчал Глеб, но в дом не прошеного гостя всё-таки впустил.

Фаня положил толстую папку на кухонный стол около фигурки Пифагора и, сняв с себя шубёнки и шапку, сверкая своей седой головой сел на табурет, уставившись на древнего грека.

– Занятная штука, – заметил он, – где раздобыл?

– Это подарок, – недовольно ответил Глеб, – и, сняв с головы Пифагора колпак, из пачки насыпал туда соли.

– Таких солонок и фараоны раньше не имели, – подозрительно сощурился якут, хотя у него и без этого были узкие глаза.

– В их эпоху и соли не было, – парировал Глеб, – ты давай говори, зачем пришёл, мне с тобой лясы точить, желания нет. Болен я, – простыл сильно.

– Я впрочем, тебе пару вопросов хочу задать, но тут я вижу, и третий всплыл. Ты мне скажи, что за гость у тебя был летом, с золотыми зубами с которым ты вместе с Дильсом и его сыном Карпом выезжали с ночёвкой ловить рыбу?

– Фронтовой товарищ Фёдор Дзюба, – не думая, ответил Глеб, – мы с ним вместе Сталинград освобождали в шестьдесят второй армии, которой командовал генерал Чуйков. Там Фёдора ранило, и встретились мы с ним в конце войны, когда подходили к Берлину в семьсот пятьдесят шестом стрелковом полку. Это нас с ним на рейхстаг со знаменем вначале посылал капитан Неустроев, и быть бы нам героями Советского Союза, а не Кантарии с Егоровым. Мы уже держали это знамя в руках, но перед этой операцией, Чуйков приказал нас направить в бункер Гитлера. За, что я и получил второй орден Славы.

Глеб безбожно врал якуту, он всю войну был в разведке и не в армии Чуйкова, а Рокоссовского. Он надеялся, что оперу, недосуг будет интересоваться его героическим прошлым. Глеб посмотрел в его глаза-щелки и не понял, поверил тот в его байку или нет?

– В войну мне пришлось с бандитами в тылу бороться, но только не думай, если я не фронтовик мне можно арапа заправлять. Я о войне достаточно много знаю, – ехидно произнёс Фаня.

– По газетам да по кино ты знаешь, а там много неправды. Я рейхстаг брал и знаю точно, что первыми водрузили алое полотнище не Кантария с Егоровым, а четверо парней из 171 дивизии. Утром на Кенигс – плац тридцатого апреля, тогда прорвались несколько наших полков. Хоть дыму от пальбы и много было, но не заметить красные флаги, пестрящие в руках у многих штурмовых групп, было невозможно. Этим я хочу сказать, что всем, кто брал Рейхстаг, поголовно нужно было давать героев. Это был последний бой с фанатичными гитлеровцами. Они знали, что погибнут и бились до последнего патрона. Вот и этой четвёрке они всячески не давали пробраться к крыше, стреляя из всех щелей. К сожалению фамилий всех не помню, но Казанцева и Лященко не забуду, так – как, советских солдат с такими фамилиями за годы войны приходилось не раз встречать. Так вот эта штурмовая группа, не ввязываясь в бой, пробралась по крыше к скульптурной композиции «Княгиня Рундот», которая красовалась на северном крыле рейхстага и воткнули там наше знамя. Мы тогда ликовали, смотря на развивающее полотнище в кромешном дыму. Какая там бойня была, на словах не передать. По крыше метались фашисты и ожесточённо строчили из автоматов. Так наши ребята смогли не только флаг водрузить, но уложить почти всех немцев и мало того несколько человек взяли в плен. Ну, чем не герои? А Кантария с Егоровым в десять вечера этого дня поднялись на главный купол рейхстага и закрепили знамя. Тогда мы уже знали, что Победа настала. На площади и всей прилегающей местности к рейхстагу были кругом наши солдаты и подкидывали от радости пилотки в воздух.

Я в Берлине тоже проявил себя неплохо, за что и произвели меня второй раз в кавалеры ордена Славы. Хотя я на героя Советского Союза тянул без бля, как и мой друг, Дзюба, а так – же покойный Коля Кораблёв, но всё же забыли про нас. Ну и чёрт с ними. Я переживу, а вот Коля Кораблёв ещё в 1945 году не пережил. Погиб от руки суки-конвойного. Земля ему пусть будет пухом!

Вся эта история, поведанная Глебом, была сущей правдой, и воспоминания о войне его сильно растрогали, глаза увлажнились, голос потух. Он подошёл к рукомойнику, и промыв глаза вернулся на место.

– Я знаю, что наград у тебя много, как же тебя угораздило в тюрьму угодить на большой срок, где ты из героя превратился в разряд самых завзятых воров в законе? – спросил Фаня.

– Это, что у тебя второй вопрос? – багровея, бросил Глеб, – если нет, то я отвечать на него не буду.

– Можешь не отвечать, – сказал якут, – я и без этого знаю, за, что ты попал в тюрьму и как вел себя в заключении. Могу узнать всё до пикантных подробностей, как и в какое время, ты ходил в туалет и какие кальсоны носил раньше.

– Зачем тогда спрашивать? – повысил голос Глеб, – я же сказал, что болен, и не надо мне пустых вопросов задавать. Слаб я, мне отдохнуть необходимо.

Фаня взял в руки фигурку, наполненную солью и начал крутить её и когда его глаза впились в агаты Пифагора, он максимально приоткрыл свои щёлки и, заикаясь, произнёс:

– Слушай Кузьмин, а ведь эти камушки не простые. Придётся мне проверить твою солонку. Возможно, она у нас уже в разработке находится?

– Не имеешь права забирать у меня вещи в доме, без ордера и понятых. Поставь фигурку на место? – задавай свой вопрос и катись отсюда или я сам тебе помогу. Ко мне участковый никогда не проходил в дом, разговаривал через калитку, а ты не успел порог переступить и уже пасть свою открыл на моё добро.

Якут, словно не слыша его слов, заворожено продолжал смотреть в глаза Пифагора.

– Я повторяю свой вопрос, где ты раздобыл, такую чудную и дорогую вещицу?

– А я тебе ещё раз повторяю, мне её подарили, – терял терпение Глеб.

– Кто и при каких обстоятельствах? – домогался якут, – ты не думай, у меня есть право в особых случаях изымать некоторые предметы, которые могут быть важной уликой. А у меня сей минуту, возникли подозрения, что эта солонка похищена если не с музея, то наверняка у какого-нибудь коллекционера. И не надо мне было глаза замазывать и сыпать соль в неё. Это углубление могло раньше служить для хранения солитёра или золотых червонцев. И думаю, что цена этому старику, не меньше, чем яйцу Фаберже.

Глеб рассмеялся и ударил снизу, по руке якута, отчего колпак Пифагора слетел и оказался в его ладони. Изрядное количество соли разлетелось по столу и полу, а нижняя часть фигурки осталась в руке опера.

– Ты чучмек зачуханый, у тебя в руках не старик, а Пифагор. Поставь его на место и вали отсюда, прошу по хорошему? – больше я тебе ни на один вопрос не отвечу. Надо будет, вызовешь в свой клоповник, а ко мне домой больше не приходи иначе выкину с крыльца или брошу в будку к своей овчарке.

Якут сузил глаза и втянул в себя губы, – его вид говорил, что он до крайности был возмущён поведением Глеба. Он высыпал оставшуюся соль на клеёнку стола и, пряча нижнюю часть Пифагора в карман, сказал:

– Мне лишнего ничего не надо, и ты напрасно делал резкие движения. Этим ты только усилил подозрения и попал не в милость ко мне. Теперь я тебя щипать буду со всех сторон.

Фаня открыл папку и достал оттуда чистый бланк повестки. Крупными буквами он заполнил её и сказал:

– Завтра прошу ко мне в девять утра в кабинет? – Не хочешь со мной здесь говорить, будем под протокол разговаривать в милиции, а с твоим Пифагором ничего не случится, если он чистый, я тебе его верну.

– Неожиданные неприятности у тебя могут возникнуть из-за Пифагора, – предупредил его Глеб, – эта штука не любит чужих рук.

– Если ты намекаешь на понос, то могу успокоить тебя, – у меня кишечник функционирует нормально. А больше никаких неожиданностей со мной не может приключиться, – заявил якут.

Он натянул шапку на свою седую голову и, взяв папку в руку, вышел из дома.

Глеб остался сидеть недвижимо на табуретке и, протянув руку к бокалу со жжёнкой. Вдруг за окном раздался лай Дамки и раздирающий вскрик.

– Неужели Дамка укусила мента? – пронеслось у него в голове, – этого ещё не хватало. Теперь от милиции будет трудно отмазаться.

Он не спеша, прошёл к печке и, взяв полушубок, набросил его на плечи. Выйдя на крыльцо, увидал, что Дамка сидит на цепи, но не переставала лаять. Якут лежал калачиком в проёме калитки и корчился от боли. Его шапка, папка и верхняя часть тела валялись на льду, на территории двора Черноскутовых. С речки на крик якута, утопая по колено в снегу и разрезая воздух самодельными корявыми клюшками, уже подбегали четверо мальчишек. Глеб, опираясь на трость, спустился с крыльца и, дойдя до шапки, тростью выкинул её со двора к ногам опера. Мальчишки уже было взялись подымать якута, но тот был хоть и лёгкий не давался им и завывал от боли:

– Не трогайте меня, лучше скорую вызовите? – ныл он. Один мальчишка нахлобучил ему на голову шапку, а второй по имени Мишка побежал на почту звонить. Глеб убедившись, что полностью не обозревается за забором мальчишками, незаметно протезом откинул папку к забору и, вдавив её в снег, тростью припорошил её. Затем, посмотрев под ноги, увидал свезённый сапогами опера по ледяному насту скользящий путь. Было ясно, что Фаня поскользнулся и вернее всего сломал ногу. Так – как боль у него была нестерпимо-мучительная.

Глеб небрежно перешагнул тело Фани и оказался около мальчишек.

– Я же тебя предупреждал, чтобы ты не плясал у калитки, – назидательно произнёс Глеб, – и про неприятную неожиданность талдычил две минуты назад. Теперь мой визит в твою канцелярию отменяется месяца на три. А мне так побеседовать с тобой хотелось. Верни хоть Пифагора?

Но якут лежал бледный с закрытыми глазами. Ресницы и торчащие из носа длинные волосы уже были покрыты инеем. Он охал, не прислушиваясь, о чём говорит Глеб.

– Похоже, у него болевой шок ребята, – сказал он мальчишкам, – надо привести его в чувство, а то он до скорой помощи окоченеет на смерть здесь. Ты бери его за сломанную ногу, – сказал он пареньку в спортивной шапочке, – а вы за руки, – кивнул Глеб двум другим мальчишкам. Надо его голову с моего двора убрать. Он сразу оклемается и к приезду скорой помощи будет, как аргентинский перец.

Глеб тут – же склонился к оттопыренному карману Фани и, засунув в него руку, вытащил оттуда недостающую часть фигуры Пифагора.

– Не хорошо чужие вещи брать, гражданин начальник, – сказал Глеб, не стесняясь мальчишек.– Эту диковинку мне подарила самая лучшая женщина в мире, – дочь генерала НКВД и героя Советского Союза Беркутова, – Наталья Каменская. Со дня на день я жду её. Повременил бы немного и спросил у неё, – глядишь, и нога была бы цела. Теперь хоровод не будешь водить вокруг ёлки со своими «кутятами», – иронически сокрушался Глеб, намеренно упустив букву «я» в последнем слове.– Новый год тебе придётся встречать в подвешенном состоянии, слушая звон курантов по радио и смотреть своим тупым рылом в потолок больничной палаты. Унылая я скажу, у тебя раскрывается праздничная перспектива.

Он опустил Пифагора в карман своего полушубка и, посмотрев на хлопающих от удивления глазами мальчишек, бросил им.

– Чего стоим пионеры, давай приводите его в чувство?

Мальчишки побросали свои клюшки и сделали то, что им насоветовал Глеб, получив за это «благодарность» от Фани в виде отборной ненормативной лексики.

Глаза уже у якута были предельно открыты, и он матерился на чём свет стоит на Глеба и пацанов. Левая рука у опера была неподвижна.

– Да он, похоже, и руку сломал, и сотрясение мозга получил? – сказал Глеб обезумившим от мата мальчишкам.– Видите, на якутский язык перешёл. Это бывает при сильных ушибах. Не обращайте внимания на его «изысканную речь?» – успокоил он ребят.– Якут вам ещё после выздоровления семечек или орехов купит за своё спасение. Если бы не вы, – лежать ему здесь скочерыженным от мороза.

Глеб закрыл калитку и набросил на неё крючок. Подойдя к Дамке, чтобы успокоить её от лая, он увидал только её хвост, скрывшийся в будке.

За скорой помощью он наблюдал уже через пятачок расчищенным ногтем на стекле. Около калитки кроме мальчишек топталось, несколько ротозеев, но кто именно там стоял он разобрать не мог. Зимнее солнце било в глаза, и видимость была неясная, но он успел заметить, как Фаню уложили на носилки двоё санитаров, и запихнули в машину, похожую на «чёрного ворона», в котором ему не раз приходилось перемещаться. Когда скорая помощь фыркнула и выкинула из выхлопной трубы клубы дыма, Глеб опять оделся, окутав шарфом горло, и застегнув полушубок на все пуговицы, взял в сенях пешню, пошёл рубить лёд около калитки. Он одной рукой, словно автомат начал бить по твёрдому льду так, что из остро заточенной пешни куски отскакивали в разные стороны, а некоторые мелкие осколки, на морозном солнце превращались в ледяные искры и достигали лица, хлёстко обжигая его. Почувствовав, что спина у него взмокла, он приставил пешню к забору.

«Хватит на сегодня, – подумал он, не-то опять в бреду, ночь проведу».

Он осмотрелся по сторонам и вытащил лежащую под снегом толстую папку якута. Сбив с неё прилипший снег, Глеб расстегнул пуговицы на полушубке и, засунув её за пазуху, зашёл в дом.

Содержание папки

Дёрнув за замок молнии папки, он вытащил оттуда пухлую кипу бумаг, авторучку и служебное удостоверение на имя капитана МВД Иванова Ростислава Евсеевича. На дне лежали россыпью конфеты «Барбарис» и перочинный ножик, которым и консервную банку открыть нельзя, а так – же большая связка ключей один, из которых был от сейфа.

С такими ключами Глеб был знаком давно. Коля Кораблёв был не только налётчик, но и имел немалый довоенный опыт к секретам многих сейфов. Этой школой с ним поделился известный медвежатник Гордей, – в настоящее время полностью завязавший со своим уголовным ремеслом.

Все бумаги в папке аккуратно были уложены и скреплены скрепками. Отбросив удостоверение в сторону, он начал бегло осматривать бумаги. Находка оказалась ценной. В одном из скреплений он нашёл сведения о себе. Практически это было досье на него, которое было составлено не без помощи архивных данных. Там лежала справка из военкомата, где он воевал и какие награды имел, так – же выписка из спецчасти Гулага, за весь его срок. Он эти справки внимательно просмотрел и наткнулся на лист, в который жадно впился глазами:

Начальнику уголовного розыска

подполковнику И.И.Рыжову.

от капитана Иванова Р. Е.

Рапорт.

Кузьмин Глеб Афанасьевич, – с 1924 г. рождения, воровская кличка Таган, – В прошлом фронтовик, – с 1942 по 1945 служил в армейской разведке. Имеет государственные награды: За захват под Брянском важного полковника СС Курта Зандера, получил лично из рук генерала армии Рокоссовского К. К. орден Красной звезды. За уничтожение вражеского склада боеприпасов был награждён орденом Славы. За успешную Берлинскую операцию был награждён повторно орденом Славы. Имеет так – же ряд медалей. В разведку часто ходил с ранее осужденным из бывших штрафников Николаем Кораблёвым родом из Сормова, с которым в 1945 года Кузьмин-Таган совершил дерзкое вооружённое нападение на склад социалистической собственности Зеленоборского Мельзавода. Подельник Кузьмина-Тагана, Кораблёв был застрелен при попытке к бегству, а сам Кузьмин-Таган приговорён к двадцати годам лишения свободы. В местах заключения он примкнул к отрицательно настроенному контингенту заключённых, – так называемым ворам в законе. Был коронован в тысяча девятьсот пятьдесят четвёртом году. Как организатор бунта был отправлен в колонию со строгими условиями содержания, затем переведён на тюремный режим. В местах заключения при неустановленных обстоятельствах потерял ногу. Имеет инвалидность. Работал до недавнего времени ночным сторожем на судостроительном заводе в сталеплавильном цеху. В настоящее время не работает. После освобождения живёт тихо, – соседи жалоб не имеют к нему. Больше занят рыбалкой, имеет крупные уловы, – есть подозрения, что Кузьмин-Таган промышляет браконьерством вместе со своими племянниками на озёрах острова, где живёт их родственник Егор Черноскутов. Так – же Кузьмин-Таган помогает вдовам фронтовиков в плотницких работах по дому. Денег за работу не берёт и отказывается от угощений, что опять наводит на подозрения, – так – как не по средствам живёт, – пиво покупает каждый день. После освобождения купил дюралевую лодку с мотором. Расстроил дом до невероятно больших размеров, после чего им был устроен банкет почти для всей улицы. Сам Кузьмин-Таган носит массивный золотой перстень с воровской символикой и имеет два ряда золотых зубов. Источники сообщают, что Кузьмина-Тагана не редко посещают сомнительные люди. В прошлом году к нему в дом приезжали авторитеты криминального мира Гапон из Первоуральска, Студень из Одессы и недавно скончавшийся из Ростова вор по кличке Зубр. Этот факт я установил, только сутки назад, который проверки не требует. Так, как наследили они в ресторане «Волга», оставив там свою память на лицах некоторых посетителей и работников ресторана. Так – же во время их приезда было совершено нападение на кассира из Пищекомбината Советского района г. Горького. Утверждать не могу, что преступление совершенно именно ими, но факты требуют проверки. Налётчики ушли от наказания, так – как кассир не видала в лицо преступников. Ей бросили в глаза нюхательный табак и вырвали сумку с зарплатой для рабочих. Связавшись с Ростовской милицией, я узнал, что Зубр по их сведениям был держателем воровской казны. Поэтому приезд Зубра в наш город в прошлом году считаю не случайным. У меня есть версия, что Зубр передал перстень с воровской символикой Кузьмину-Тагану вместе с воровской казной. Самым частым гостем у Кузьмина бывает вор в законе Ноздрёв по кличке Мозгарик, – выполняющий у воров роль наводчика и дипкурьера. К тому же в августе и ноябре этого года у Кузьмина-Тагана дважды появлялся скуластый мужчина тоже с золотыми зубами. По всем приметам это вор в законе из Новочеркасска, известный карманник и близкий друг Тагана, Пётр Рябинин по кличке Амба, входящий в золотую десятку самых авторитетных воров в законе. В эти периоды на Ярмарке в областном центре были обворованы шестнадцать человек. Рябинина так – же считаю главным, подозреваемым в связи с недавним убийством Дубенко, – кличка Дыба, совершённым неизвестным лицом в 21.00. двадцать четвёртого декабря сего года во дворе дома крестьянина. По опросу друзей и собутыльников Дубенко, Егорова Леонида, – кличка Вялый и Коршунова Алексея, – кличка Чижик, – которые были задержаны сотрудниками милиции 24 декабря в шестнадцать часов и препровождены в медицинский вытрезвитель, где находились всю ночь и выпущены 25 декабря в девять утра. То есть они не могут быть ни подозреваемыми, ни свидетелями по этому делу. Но у них есть важные сведения по Рябинину, который имел неприятный разговор с ними и Дубенко. Рябинин обещал тому распороть брюхо и намотать кишки на шею, если Дыба посмеет приблизиться к Кузьмину-Тагану. До этого у Кузьмина-Тагана с Дыбой произошёл конфликт в пивной, именуемой в народе Железкой. (Протоколы допросов Коршунова и Егорова прилагаются). Связывая все эти факты вместе, считаю необходимым допросить Кузьмина-Тагана и установить наблюдение за его деятельностью. Стекание криминальных гостей в наш город, а именно в дом к Кузьмину-Тагану, наводит на мысль, что это может быть глубоко законспирированная банда, разрабатывающая дальнейшие планы своих дерзких преступлений. И после удачного завершения своих грязных дел, деньги оседают в закромах у Кузьмина-Тагана, которые он лично распределяет для организации других преступлений. Ко всему прочему сообщаю, что Кузьмин-Таган, в октябре этого года вместе с Феликсом Дильсом, – заведующим складами Ремонтного завода, брали билет на самолёт до Риги, откуда вернулись через четыре дня. Цель их поездки мне не известна, так – как Дильс моей разработке не поддался и разговаривать со мной не пожелал, что даёт мне повод думать, что он куплен со всеми потрохами Таганом и возможно они вместе подкрались уже и к материальным ценностям завода. Тут необходимо подключать к работе ОБХСС и выявлять недостатки у Дильса на складах, чтобы можно было давить на него своими материалами, которые я не сомневаюсь, ОБХСС накопает на него.

Капитан Иванов.

– Вот это дела, – изумился Глеб, – значит, Дыба нашёл со своим гонором плачевную участь. А этот друг тундры оказывается, давно за мной следит, и маяки свои повсюду расставил. Ах ты, ищейка беспородная, – выругался он, – я тебе пятки поджарю, что бы знал, как ходить по моим следам. И ведь сволочь многое действительно узнал обо мне, – раскипятился Глеб, – ну ничего у него время будет задуматься о своём будущем, а я пока все хвосты подчищу, у меня тоже время для этого достаточно. Надо запретить всем корешам, появляться в моём доме, действовать только через конспиративную хату на Ильинской улице. А Дильс, каков молодец! – с чувством благодарности произнёс Глеб.– Он хоть и не при делах, но явно подозревает, что я не простой вор. Ни слова не сболтнул якуту. Надо будет ему обязательно помочь колёса купить. Он это, безусловно, заслужил!

Глеб ознакомился с протоколами допросов Егорова и Коршунова начал плеваться.

– Ах вы, щенки беззубые, совсем от водки стыд потеряли, – заскрежетал он зубными протезами, – надо же придумать такое, что я навёл вначале ужас на Дыбу и потом подослал к Дыбе более свирепого вора, который, приставив к горлу Дубенко финку, поставил того на колени в их присутствии и заставил облизывать руку. После чего они все стали бояться меня.

Он метнул свои глаза ещё раз на протокол Вялого, где он давал свои объяснения:

«Мы с друзьями ничем не могли помочь своему другу Дубенко, так – как незнакомец нас предупредил, что если мы шаг сделаем, то перестреляет нас всех. Мы отступили от него, после чего он за волосы поднял с колен Дубенко и ударил его сильно в переносицу, от чего тот упал и залился кровью. Незнакомец погрозил нам всем пальцем и вышел. Буфетчица Тамара родственница потерпевшего с аптечкой бросилась останавливать кровь у Геннадия».

«Так вот откуда холмик появился у борзого парня на носу», – вспомнил Глеб изменения во внешности Дыбы, после разговора с Петром.

– Надо будет этим чижикам-пыжикам языки укоротить, чтобы лишнего не болтали, – тихо пробормотал он себе под нос.

Глеб взглянул на дату в протоколах, когда снимали допрос. Число стояло 30 декабря. Он отложил протоколы и в сторону, а все остальные бумаги засунул в папку и, стянув её молнией, произнёс:

– Выходит, они сегодня успели наплести якуту короб небылиц, – ну ничего завтра вы будете давать другие показания.

Глеб отнёс папку и Пифагора Корнею в дом и спрятав там её в тайник, сделанный им лично в сенях. Этот тайник служил сейфом, и часть воровской кассы он держал там. Над тайником был прибит гвоздь, на котором постоянно висела с одним колесом рама от велосипеда. Об этом тайнике знали только Корней с Русланом, больше никто, даже сестре его не показывал. А племянникам он доверял, как самому себе и показал им его, ещё, когда шло строительство пристройки к дому. Глеб думал так, что если будет обыск, – то в дом, который принадлежит Корнею, менты не полезут и он, верно, всё рассчитал.

Убедившись, что полусфера, спиленная от бревна и служившая дверкой тайника, плотно легла в пазы, он ударил в ладоши и пошёл к себе. Допив там остатки жжёнки, Глеб оделся и, скрутив протоколы в трубочку, засунул их в грудной карман. Опираясь на трость, он, прихрамывая, вышел на крыльцо. В глаза сразу бросилась группа лыжников, пронёсшаяся, словно журавлиная стая над берегом реки. Он запер дверь и, положив ключ под коврик у порога, осторожно спустился с крыльца и, не боясь, что может поскользнуться, смело открыл калитку. Невдалеке от его дома по накатанной дороге буксовал ЗИЛ с лысой резиной. Из кабины раздавался мат шофёра, который костерил прижимистого завгара. Глеб, не обращая на него внимания через проулок, проходивший мимо дома Дильса, вышел на улицу Горького, где по шоссе курсировали автобусы. Он дождался своего автобуса и, войдя в переднюю дверь, сразу был усажен на сиденье маленькой девочкой, у которой под горловиной пальто выглядывал пионерский галстук.

– Спасибо! – ответил он ей и бросил свой взор на стёкла автобуса. Они были обледенелые, и видимости никакой не было. Посчитав в уме, сколько ему надо проехать остановок, чтобы не проехать свою остановку, – он успокоился.

На седьмой остановке около железнодорожного переезда он сошёл и направился в пивную. Распахнув плечом облепленную снегом дверь, Глеб вошёл туда окутанным с мороза паром. В пивной стоял едкий запах перегара, табака и рыбы. Пивная была переполнена разным сбродом, и мест свободных не было. Встретившись взглядом с теми, кто ему был нужен, он подошёл к столику: За столом ещё сидели два незнакомых парня лет двадцати пяти, у одного из которых в ногах стояла связанная бечёвкой небольшая ёлочка.

– Какая приятная встреча! – заплетающим голосом пробормотал Чижик но, посмотрев на решительное и энергичное лицо Тагана, которое не предвещало доброго разговора, глупо улыбнулся.

Глеб не здороваясь ни с кем из них, сверкнул своими глазами на Вялого и Чижика, сказал:

– Пускай ваши друзья принесут мне кружку пива и покурят минут пять на улице, – мне с вами потолковать надо с глазу на глаз, а потом пускай пьют вволю.

Двое других парней уже знали, кто такой Глеб. Они в оперативном порядке без очереди взяли пива и, поставив перед Глебом кружку со сползающей на стол пивной шапкой, прихватили ёлку под мышку, незаметно испарились из пивной.