Текст книги "Хвост фюрера. Криминальный роман"

Откровенная слежка

Глеб в этот день подтвердил группу инвалидности, а на следующий день отправился в Горький на блат-хату. Это был небольшой дом бывших старообрядцев на Ильинской улице. В нём жил старый вор-карманник еврейской национальности Фауст, почивающий давно на пенсии. Пальцы его уже были скрючены и не поддавались послушанию, что сказывалось на его квалификации и поэтому своё годами отточенное занятие ему пришлось бросить, но он не прекращал своим богатым опытом делиться с молодыми ворами, имея за это свой гешефт. В то же время его дом был и почтовым ящиком для воров и самым что ни наесть кардинальным центром. Уголовники его берегли и просто так, в нём не появлялись. Он был вне подозрения у милиции, так – как находился около знаменитого очага культуры. Совсем, рядом от дома Фауста стоял дом-музей, писателя Максима Горького, или правильнее сказать «домик Каширина»

Глеб доехал трамваем до «Скобы» – это было одно из многолюдных мест Горького и по крутому склону начал подниматься кверху, ругая себя, что не поехал на машине. Трость, которую он взял с собой, мало ему помогала, так – как эта дорога по сути дела была для него не прогулкой, а тяжёлым восхождением. Он несколько раз отдыхал и всегда во время отдыха осматривался вокруг. Тут он заметил знакомое лицо, которое видал в трамвае. Это был молодой человек, лет двадцати пяти, азиатской внешности. В каракулевой папахе и полупальто с котиковым воротником полушалком, который было поднят к верху, так что закрывало от мороза уши. Азиат тоже отдыхал, когда Глеб останавливался.

«Сомнений никаких нет, – подумал Глеб, – за мной установили хвост. Идти на хату рискованно…»

Когда Глеб дошёл до дома-музея Каширина окрашенного в суриковую краску, он остановился около его палисадника, – закурил и начал вглядываться в окна дома. Рядом с музеем стоял автобус «Турист». Азиат прошёл мимо него и, выйдя на Ильинскую улицу, встал и начал смотреть в сторону Глеба. Тот не спешил выкидывать сигарету, а продолжал вглядываться в окна, где кроме морозных узоров он ничего увидеть не мог. В это время из ворот дома высыпался целый класс пионеров. У них, по-видимому, был массовый выезд в музей. Пионеры ринулись к автобусу. Глеб выкинул сигарету и последовал за пионерами. Водитель посмотрел на инвалида, но ничего ему не сказал, что тот сел в заказной автобус. Это было в порядке вещей. Любой транспорт проезжая мимо инвалидов всегда останавливался рядом и подвозил инвалидов бесплатно. Через лобовое стекло Глеб видал, как заметался азиат и бросился опрометью к автобусу, но автобус в это время закрыл двери и тронулся с места. Глеб проехал одну остановку и попросил водителя, чтобы он ссадил его на площади Горького. Напрасно он думал, что избавился от хвоста. Преследовавший его тип успел поймать такси и ехал за автобусом. Глеб сразу увидал его сидящим в «Волге», когда сошёл с автобуса. Тогда он уже точно решил, что на блат-хату не пойдёт. Он зашёл на Главпочтамт и написал письмо Фаусту, чтобы в ближайшую субботу к нему домой приехал вор по кличке Хан. А так – же послал телеграмму Цезарю в город Касимов с таким текстом:

«Фёдор нужна твоя помощь, жду в гости в любое удобное для тебя время». Таган.

Отправив телеграмму и запечатав письмо в конверт, он тут – же на почте опустил письмо в ящик и вышел на улицу. Азиат стоял около центрального входа и приплясывал от холода, чтобы хоть как-то согреться. Валенки и короткое полупальто больше похожее на куртку, его не спасали.

– Сидел бы дома сынок в тепле, а не морозил сопли попусту, или ухаживал за якутом в больнице, – бросил ему Глеб, проходя мимо него.

…Азиат от удивления прикрыл рот меховой варежкой, но в ответ ничего не сказал. А Глеб на улице Свердлова купил две пачки мороженых русских пельменей, копчёных костей и чекушку водки. Сложив всё это в авоську, он зашёл в магазин «Табак», пополнив там свои припасы Памира, и сев в такси поехал домой. Стоя в пробке на Волжском мосту он повернулся и посмотрел на заднее стекло. Тип в папахе сидел на сзади стоявшем такси и смотрел в упор на Глеба. Таксист подвёз Глеба к дому и, получив от него плату за доставку, уехал в неизвестном направлении. Тут уже Глеб хвоста не боялся. Он даже не стал вглядываться в горизонт улицы а, открыв калитку, спокойно вошёл в дом. Дарья была уже дома, она с этого дня была в законном отпуске и орудовала ухватом в печке. Увидав брата, она поставила ухват и, посмотрев на авоську, где сквозь крупные ячейки сетки просматривались покупки, она спросила:

– Никак в Горьком был?

– Прогулялся немного по цивилизации, – ответил он.

– Делать тебе нечего в такую стужу мотаться туда– сюда, – проворчала она.– Я пока до работы дошла отпускные деньги получить, щеки чуть не обморозила. Повестка вон тебе из милиции пришла на завтра, – сообщила Дарья, – явится к семнадцати часам в десятый кабинет. А нас завтра всех Егор пригласил к себе Крещение отмечать. Некстати тебя вызывают. Нехристи, видать там сидят, если великих праздников не признают.

Глеб взял со стола повестку и, ознакомившись с ней, понял, что его вызывает Бублик.

– Нехристь это я, – сказал раздражённо он, – а они просто самые настоящие сволочи. Что им ещё от меня нужно? – бросил он повестку на стол и сорвал пробку с чекушки.

– Погоди не пей? – остановила она его, – сейчас на стол подам и выпьешь, – да в милицию пойдёшь, смотри там не груби им? – наказала сестра, – девятую статью изобрели наши законодатели, что высморкаться на улице даже нельзя. Сразу на год в тюрьму спрячут.

Глеб, конечно, знал об этой девятой статье за мелкое хулиганство и знал, как права была его сестра. Так, как тюрьмы и зоны за какие-то полгода со дня указа были переполнены. Но он, не слушая, её, вылил содержимое бутылки в стакан и выпил всё залпом, закусив копчёной костью. Затем ушёл к себе в комнату и завалился в одежде на кровать в надежде среди белого дня переспать часок другой.

«Какая мука неизвестность, – подумал он. – Она всегда кажется сомнением или непониманием того, что давно уже случилось. Только тяжкие мысли отошли, а эти менты опять наседают. Да, что же это им не живётся спокойно, что же за волю такую им дали проклятым. Нет, не спится. Лучше встать и заварить чайку купеческого!»

Воспоминания

…Он пошёл на кухню и, заварив на углях крутого чая в большой кружке, ушёл к себе опять в комнату и включил телевизор. Шла передача о становление Советской власти на Кубани, которая всколыхнула его детские годы. Он вспомнил отца и мать и их небольшой дом с русской печкой, куда отец его вместе с сестрой после катания на санках вскидывал своими жилистыми руками и окутывал рядном и старой одеждой. В доме тогда у них была всего одна деревянная кровать, сколоченная отцом, на которой пышно возвышался матрас, набитый соломой. Иногда мать брала спать маленького Глеба к себе. Люлька, так же изготовленная отцом, была уже не по размеру Глебу и стояла в сарае приспособленная под зерно. Он вспомнил керосиновую лампу и большоё зеркало, в горнице установленное на кривоногом столике, покрытым вышитой скатёркой. На окнах – занавески из марли, на стенах – пожелтевшие фотографии родителей и их предков. Около печки, словно по стойке смирно стоят чугунки и макитры. Бывало, мать наварит картошки или пельменей с рыбой, поставит на стол макитру, Глеб с радостным возгласом бежал первым. Доставал из выдолбленного небольшого корытца, вырезанную из дерева вилку и ложку и первым садился к столу, но руку не спешил тянуть. Ждал, когда первым пробу снимет отец, – знал, сунься он вперёд батьки, получил бы по лбу ложкой. А ложка у отца была самая большая и тяжёлая. Трудно тогда жилось, из живности по двору кроме кур никто не бегало по двору. Корову отдали в колхоз, и не по доброй воле, а по принуждению. Без коровы семье да с детьми практически прожить было не возможно и поэтому многие мужики поддавались на заработки в другие губернии. Отец тоже выезжал несколько раз на Кубань, там народ был зажиточней. За работу платили справно, и отец когда возвращался, всегда привозил дорогие подарки. Матери с Дарьей ситцу на платье, а Глебу книжку и обязательно корзинку с фруктами, где горкой лежали большие сочные груши и гроздья винограда. И конечно были деньги.

…Глеб, отпил из кружки чаю, который успел уже остыть, затем довольно осмотрел своё жилище, найдя его уютным и привлекательным, промолвил:

– Разве можно было тогда думать, что так круто жизнь изменится. Когда пришёл с войны, один репродуктор висел на поляне около Кубика, куда стекались по выходным все жители округи, чтобы послушать передачи. А сейчас у меня и магнитофон, и приёмник и даже телевизор есть, о котором я и не только мечтать не мог, но даже не знал о таком изобретении. Потому что дремучий был.

К нему в комнату заглянула Дарья, и подозрительно взглянув на брата, спросила:

– С кем это ты разговариваешь тут?

– Мысли вслух, – сказал Глеб.

– А я думала, опять в бредовое состояние впал, – сказала Дарья, – сейчас фильм военный начнётся «Подвиг разведчика». Смотри, – хорошее кино!

Он поставил кружку на стол и прибавил звук телевизора. Этот фильм он смотрел впервые. Глеб с интересом уставился в экран телевизора, незаметно уносясь в страшные военные годы.

Он тогда, только что новоиспечённый комсомолец был направлен со своим взводом на опасное задание, взорвать склад боеприпасов и по возможности взять языка. Глеб был не только самый здоровый из разведчиков, но и самый ловкий. Метал топор в цель с любой дистанции, как томагавк. Этим искусством не мог похвастаться ни один разведчик. Ножи они все метали одинаково, но топором владеть так – как Глеб никто из разведчиков так и не научился до конца войны. Когда их взвод шёл в разведку, Глеба всегда за ремень втыкал остро заточенный небольшой топорик. С ним он себя чувствовал уверенней. В этот раз его топорик опять не подвёл. Главная задача Глеба была взять языка, всё остальное его не касалось. Одетые в белые масхалаты, они с разных сторон подползли к элеватору, где у немцев был склад боеприпасов. Глеб тогда первым набросился на здорового немца, дрожащего от холода. Мощным ударом автомата он сшиб того с ног, так, что тот и пискнуть не успел. Содрав с шеи немца шарф, он заткнул ему рот. В это время из дверей вышел унтер. Глеб понял, что тихой операции может не быть и быстро не раздумывая, метнул топорик в грудь унтеру. В это время другие разведчики ворвались в элеватор и перестреляли всю охрану. А Глеб убедившись, что немец мёртв, хладнокровно вытащил у него из груди топорик и смыв с него кровь снегом засунул обратно за пояс. Затем, взяв валявшего с кляпом во рту языка за шиворот, потащил того по полю к лесу. Взрыв он услышал, когда был уже у леса. Тогда у них никто не пострадал, всех за успешную операцию наградили орденами. С этим взводом он долго шёл по горячим дорогам войны. У них у всех был один фронт обороны и одна полоса наступления, и только лишь у каждого была личная ответственность за страну. К сожалению, дойти до Берлина не всем довелось. Большинство из его друзей нашли себе место в братских могилах. Сам он никогда не считал, сколько врагов приговорил к смерти во время войны, но шесть человек погибших от его топорика он никогда не забудет. А самой позорной войной в его жизни – это была сучья ненужная война среди заключённых, которая шла по всем зонам и тюрьмам страны. Её породила система «Гулага», где пришлось резать своих, которые в одночасье превратились во врагов. Много жизней унесла эта война, кровь лилась декалитрами и что самоё страшное, что за эту войну никто из больших чиновников не ответил. За всё отвечали заключённые. Выиграть священную войну у непобедимой Германии и допустить междоусобицу в своей стране, кому скажи, не поверят. И неправильно сделают. Всё шло по накатанной дороге ещё со Сталинских времён, и было засекречено за семью печатями. Но он хорошо помнит, как на зонах прессовали, не только рядовых солдат, но и боевых генералов, которые, не выдержав унижений и позора, кончали в большинстве случаев жизнь самоубийством. Ему на фронте не приходилось видеть плачущих командиров, а в Гулаге, ему вспомнилась камера пересыльной тюрьмы в 1947 году, когда к нему в одиночку впихнули дряхлого старика. На вид ему было лет под семьдесят, а то и больше. Он был без одного зуба, вывернутой челюстью и сломанным носом. Говорить практически не мог, только еле шевелил языком и плакал. Из его невнятной речи он понял, что он генерал Стёпин и ему сорок восемь лет. В тюрьму его посадили за то, что на встрече со школьниками имел смелость сказать, что если бы не второй фронт, куда влились англичане с американцами, то победа Советских войск в этой священной войне могла бы быть под вопросом. После этого он уехал в Алма-Ату за семьёй, куда она была эвакуирована в войну, а когда вернулся назад в Москву, его тут же арестовали. Он говорил, что мечтал только об одном, – попасть в камеру к фронтовикам или ворам в законе, – слава о них шла тогда по тюрьме, что это самая справедливая каста среди уголовного люда. А его специально кидали по всем камерам, где сидели отмороженные уголовники из бывших кулаков и разных отщепенцев, которые люто ненавидели Советскую власть. В каждой камере его избивали до изнеможения, а потом был суд, где его приговорили, как врага народа к пятнадцати годам лишения свободы и он пытался решить свою участь самоубийством, но для этого у него не было возможности и подручных средств, которые помогли бы ему навечно уснуть.

Поведав Глебу о своей печальной судьбе, генерал начал жалеть, что не сдался в своё время в плен немцам, когда у него была отличная возможность это сделать под Брестом ещё в сорок первом году.

– Немцы с нашими пленными не творили такого, что сделала из меня Родина, за которую я кровь проливал, – он задрал изорванную военную гимнастёрку и показал на теле несколько пулевых ранений.

Последняя фраза Глебу не понравилась, и он вежливо попросил генерала заткнуться. Тогда генерал протянул ему свои исхудавшие, как щепка руки и попросил Глеба перегрызть ему вены. Глеб ударил генерала по рукам и, окутавшись бушлатом, лёг на нары, не заметив, как у него из кармана выпал гвоздь. Этот гвоздь Глеб подобрал в туалете, когда его выводили на оправку. Утром генерала найдут мёртвым на бетонном полу в луже крови с порванной веной на руке. Он этим гвоздём приговорил сам себя к смерти. Тогда Глеб понял, чтобы сохранить себе жизнь в лагере нужно примыкать только к ворам и ни к кому больше. А подобных трагедий, какая случилась с генералом Стёпиным, было много за весь его немалый срок.

– Когда-нибудь шифр секретности будет сорван с этого чудовищного преступления против человечества и виновные понесут наказание! – сказал Глеб, очнувшись от воспоминаний.

Он посмотрел на экран телевизора, и удивился над своими длительными воспоминаниями. По телевизору транслировали уже новости.

Крещение – великий праздник

Глеб сидел в кабинете, в котором ремонта не было, наверное, с дореволюционных времён. Облупленная краска на рамах небольших окон и отвалившие куски штукатурки в углах и на потолке кабинета, говорили о многом. Глеб медленно с безразличным видом обводил кабинет глазами и мысленно поражался бесхозяйственности милиции.

«Надо же до чего советская милиция занята посадкой народа, что служебное помещение, некогда отремонтировать, – превратили кабинет в настоящий отстойник». —

Он взглянул на засохший столетник, стоявший на окне, – «Даже цветок от негодования к беспорядку завял».

Бублик сидел на стуле, с высокой спинкой, который больше смахивал на царский трон, за старинным двух тумбовым письменным столом. Позади него словно истукан возвышался огромных размеров металлический сейф с блестящей большой ручкой, от которого веяло холодом и новым сроком.

«Сколько же ты сволочь бездушная невинных людей ментам помог спрятать за решётку?» – подумал Глеб, смотря отвлечённо на сейф, не слыша, вопроса опера.

Майор Бублик стучал по столу карандашом и въедливо смотрел Глебу в глаза.

– Я повторяю свой вопрос, – грозно рявкнул он, – были вы Кузьмин в Железке тридцатого декабря или нет?

– Только кричать не надо достопочтенный? – сделал ему ироническое замечание Глеб, – я вам не баклан молодой, а вполне солидный и взрослый мужчина.

Видимо майору обращение достопочтенный понравилось и он, убрав свирепость с лица, улыбнулся:

– Извини? – сорвался, – день сегодня бешеный какой-то, – взял он себя в руки и повторил вопрос в спокойной форме.

– Вы лучше спросите, когда я там не был? – без нервозности ответил Глеб, – пиво практически каждый день пью, но летом предпочитаю навещать Кубик в нашем кишлаке. На природе оно вкуснее, чем в развалюхе, которая выглядит чуть лучше вашего кабинета.

Бублик не обратил внимания на его отпущенную фразу относительно кабинета и продолжал задавать свои вопросы, но при этом, не ведя протокола:

– Вам известны такие завсегдатаи Железки, как Коршунов, по кличке Вялый и Егоров по кличке Чижик.

– В таком тесном помещении трудно с кем-то не познакомиться, если пиво пьёшь каждый день. Знаю, я их, – признался Глеб, – но общего у меня с этими гавриками ничего нет. Вспоминаю, тридцатого я сидел с ними за одним столом в Железке, ну и что из этого. Я кружку пива выпил и ушёл.

Глеб понял, что все завсегдатаи пивнушки и наверняка буфетчица были опрошены милицией, поэтому юлить не было никакого смысла.

«Неужели эти скворцы вломили меня за протоколы? – подумал Глеб, – теперь будет до меня докапываться, куда я папку дел. Да чёрт с ней этой папкой, отдам её ему, в принципе она мне уже не нужна», – мысленно рассуждал Глеб.

– А о чём вы с ними беседовали? – не унимался Бублик.

– Собственно никакой беседы не было. Они мне только сообщили, что похоронили своего друга.

– И, наверное, после этого они вам заявление написали во вхождение в вашу воровскую партию? – ехидно вставил он, – что они за бумаги писали за столом?

Тут Глеб понял, что майору ничего неизвестно и вызвали его не из-за папки, а по другому вопросу. А главное Бублик не вёл никакого протокола. Это уже успокаивало и оснащало мозг Глеба умными мыслями.

– Заявление они писали на работу? – нашёлся Глеб, – молодые парни пропадают, боятся, что посадят за тунеядство, ну и попросили меня походатайствовать за них, перед Дильсом, чтобы он помог им трудоустроиться в свою контору. Они знали, что мы друзья и соседи с Дильсом. Поэтому и обратились ко мне.

– Поздно они обратились, – бросил карандаш на стол Бублик, – пропали они оба, вот уже неделю их никто не видит, а вместе с ними, как в воду канула и буфетчица Тамара Рязанова, тётка Дубенко.

– А я тут причём, – недоумённо пожал плечами Глеб, – я живу в другом конце города. Пасти их не подвязывался. Морозы трещат на улице безжалостные, возможно упились не в меру и где-нибудь в гривах леса под снегом прикорнули. Собирались они на Новый год идти в лес кашу варить. Я это слышал от них. Весной непременно проснуться, и будут называться подснежниками. А буфетчицу надо искать у прыткого любовника. Я слышал муж то у неё ложный опёнок, ножка тонкая и скрюченная, а шляпка хрупкая. Кто же за такого мужика будет держаться?

Глеб догадался, что все они залегли в подполье, последовав его совету, поэтому так уверенно отвечал.

– Говоришь ты солидный мужчина, – вновь взял в руки карандаш Бублик, – а собираешь грязные слухи. Был он у меня перед тобой. Два часа сидел на твоём стуле. Я скорее удивился, если бы её муж застрял у любовницы. Он руководителем женского танцевального коллектива в ДК работает. У него любовниц, больше чем у любого султана жён. Сейчас правда вместо жены пивом торгует, но это я думаю временно.

– Ну, что в ваших облупленных стенах и пошутить нельзя? – насмешливо обвёл взглядом кабинет Глеб и засмеялся.

Бублик поддержал его смех саркастической улыбкой, а затем, насупив брови, сказал:

– Три года прошу ремонт сделать, начальник денег не даёт. Говорит, жди – скоро в новое здание переедем. Другие кабинеты ещё хуже. Хорошо хоть тепло в здании, а то бы совсем труба была. Сейчас давай закончим на этом наш разговор, вымотался я сегодня, как цуцик. Крещение сегодня, – великий праздник, – графинчик водочки я припас на этот случай. Сейчас домой приду и отогреюсь немного, но ты Глеб Афанасьевич из города в ближайшие дни никуда не отлучайся. Вероятно, придётся тебя ещё раз пригласить, если прояснения никакого не будет.

– Дальше Горького я никуда не езжу, – облегчённо вздохнул Глеб, – в основном за сигаретами, да копчёными рёбрышками, – бросил он на своего оппонента невозмутимый вид, – там очередей нет таких, как в нашем забытом кремлём городишке. Только вот людишек подозрительных из нашего города за собой замечаю. Они тоже рёбрышек копчёных, наверное, хотят, но видимо, зарплата маловата. А ведь победа над фашистскими захватчиками, как мне известно, ковалась в нашем городе не малая.

– Да брось ты Глеб Афанасьевич голову ерундой забивать, – махнул рукой майор, – все советские города победители, как и мы с тобой тоже. Однако мы с тобой не едим баварских сосисок, как победители и не пьём их замечательное пиво, а они всё имеют и бреются не нашими тупыми бритвами, как Нева, – при этом Бублик акцентировано, будто совершая намаз, провёл ладонями по своим щекам, затем громко хлопнул в ладоши.

Глебу понравился его мрачный вывод и он, протягивая майору руку на прощание, сказал:

– Наше пиво тоже не плохое, только пить его надо не с сосисками, а с рыбкой.

– Я неплохой знаток пива и ты меня в этом не переубеждай Глеб Афанасьевич, – совсем по-дружески бросил он Глебу, – лучше поищи у себя во дворе папку нашего якута? Ведь полетит негодник с работы. А опер он неплохой, его ценят у нас!

– Мне, что инвалиду снегоочистительными работами прикажите заниматься? – бросил Глеб майору на прощание и мягко прикрыл за собой дверь.

Он вышел из отделения милиции в хорошем расположении духа, широко вздохнув грудью, направился в ближайший магазин, со светящейся вывеской над дверями. Ему вдруг нестерпимо захотелось выпить. Там он взял бутылку Особой водки и сев в автобус поехал домой, но до него он не дошёл, а свернул к Дильсу. Он решил нанести визит Феликсу. Ему захотелось пообщаться именно с ним и показать содержание папки, а так – же провести предварительную беседу на тот счёт, если Бублик надумает Феликса вызвать к себе на беседу. Этот человек давно доказал что он не только может хорошо одеваться и привлекать многих городских женщин к себе, но и быть верным не раскидывающим лишними словами бывая не редко в кругу очаровательного общества. Такую прописку он носил на своём лице. Поход к Егору по темноте Глеб решил отставить до утра