Текст книги "Хвост фюрера. Криминальный роман"

«Марик, никогда не виляй хвостом ни перед кем? – эта унизительная и вредная процедура уничтожает сразу двух людей. Будь таким, какой ты есть!»

После этого он больше не стал со мной играть в шахматы, а ходил в шахматный клуб.

– Он жалел своё сердце, вот и не играл с тобой, – заметила Анна. Он же не понимал, что достижение внука, которого он воспитал это и его заслуга. И к тому же он был генералом самого грозного ведомства СССР, в котором он, как мне думается, был шахматным чемпионом?

– Может быть! – грустно сказал Марис, – в последней тетради он пишет:

«Пускай простят меня потомки и поймут, что любой долг перед страной связанный с убийством своего народа, – это не патриотизм, а трусость и угодничество перед выстроенной системой узурпатора. И пускай не думают мои бывшие коллеги, что таким образом я выплёскиваю обиды за свою скорую отставку. Нет, дело не в этом, я выражаюсь так, потому что давно проник в эту систему. И когда советский народ протрезвеет, он поймёт, при какой власти он жил и живёт сейчас!»

– Я уже хочу спать, – сказала Анна, – мне трудно сейчас говорить о твоём дедушке. Давай отложим эти тетради ненадолго?

Марис сложил тетради в стопку и отнёс их в спальню.

Следом за ним последовала Анна.

Пифагор, но не тот

У них не было пышной свадьбы, а были только его друзья со студенческой скамьи и несколько сотрудников из аспирантуры, куда без затруднений поступил Марис.

Молодые супруги Каменские впервые приехали в Горький, когда Але было уже два года. Марис не спускал с рук свою черноглазую сестру, которая была больше похожа ни на мать, ни на Глеба, а именно на него. Марис постоянно целовал её и слегка покусывал её щёки, отчего маленькая Аля заразительно смеялась.

– Марис ты изведёшь её смехом, – говорила мать, – а трусики её сам будешь потом стирать.

– Пускай наслаждается, – отвечал Глеб, – он у нас редкий гость, а со стиркой и я неплохо справлюсь.

– Вы, что дядя Глеб этим, и я могу заняться, – сказала Анна, – Аля моя родственница, к тому – же я тоже готовлюсь, стать мамой, – девочку хочу.

Наталья подошла и, обняв свою сноху, сказала:

– Милочка моя, мальчик или девочка у вас будет мне всё равно, главное, чтобы ребёнок здоровый был. Вы будите привозить его сюда на лето, и они вдвоём с Алей будут бегать по саду и купаться в речке. Посмотри, какая здесь прелесть, лучше места на земле нет. Но главное достоинство этого города, – великолепные и добрейшие люди!

Анна сразу изменилась в лице, и благодарный оттенок отразился в её глазах.

Ей казалось, что это не город, а большая русская деревня России, – той России, которой она занималась всерьёз. Анна почти наизусть знала Мельникова– Печорина и Пушкина. – Дубровский для неё был любимый книжный герой. Анна была влюблена в Россию, и не меньше она любила Глеба. Он её притягивал своей внутренней красотой. Человек, имевший массу достоинств, без фальши с приятным голосом имел на неё большое влияние:

«Анна поехали на рыбалку?» «Анна пошли в парк?» «Анна не трогай топор и нож? – это орудие мужчин даже на кухне…» – Это было не требование, – это была отеческая забота, которой она не всегда ощущала от родного отца, – книгопечатника из Лейпцига.

Для неё Глеб был не только хорошим собеседником, но и прекрасным гидом по историческим местам области. Он сажал её в свою машину с ручным, управлением на заднее сидение, и садился с ней рядом. За рулём был или Корней или Карп Дильс, но чаще был Карп, – у него свободного времени было больше, чем у Корнея. И они ехали на экскурсию осматривать памятники старины, которых в древнем городе было не счесть, – это и Рождественская церковь и дом музей Максима Горького и знаменитый кремль чем—то напоминающий китайскую стену и много других имеющих историческую ценность. Несколько дней Глеб ей со всеми подробностями рассказывал происхождение того или иного памятника но, к сожалению, времени катастрофически не хватало, чтобы до конца ознакомится с историческими красотами этого дивного и старинного чисто русского города.

Пифагора, который с телевизора переместился на полку серванта, присоседившись к хрусталю, она заметила перед отъездом в Ригу.

– Дядя Глеб, – сказала она, взяв в руки Пифагора, – я знаю почти всё об этом экземпляре. Мне пришлось по детально изучить рукописи генерала Беркутова. – Пифагор коварен, но и красив до невозможности, я имею не самого Пифагора, – оговорилась она, – а как он выполнен. Тонкая и изящная работа. Лучшего я в жизни не видала.

– Если нравится, то я тебе его охотно дарю, – добродушно сказал Глеб, – хотя она и схожа, как две капли воды с оригиналом, но это искусно выполненная копия. Ели ты будешь работать с бумагами Беркутова и дальше, она сойдёт за оригинал.

Анна всё равно была поражена таким подарком, и вскоре Пифагор – двойник находился в Риге на улице Калныня и стоял в застеклённом пенале, несколько лет.

Счастливый зуб

…Подрастала Альбина. Глеб её баловал, как никто другой. Даже банты вплетал ей в косички, редко доверяя это Наталье. Наряжал на загляденье всем, – любыми путями доставал ей зимой не только дефицитные апельсины, но и ананасы. В пять лет он купил ей пианино. Она росла здоровой и красивой девочкой. На вопрос, кем будешь, когда вырастешь? – отвечала, «Паромщицей». Глеб с малых лет приучил её любить природу и животных. Часто брал её с собой на рыбалку. К пяти лет она уже знала начало туристических премудростей. Она умела обращаться со спичками, и костёр разводила даже в ветреную погоду без проблем. Когда улов был большой, Глеб посылал её по соседям делиться излишками рыбы. От них она возвращалась или с большим яблоком или полным карманом конфет. В общем, была она любимицей не только дома, но и всей улицы. Миновал март, и Славка почти очистилась ото льда, но не переставала веять зимним холодком, так – как местами, словно припайные к берегу, сопротивляясь наступившей весне, торчали бесформенные льдины. Маленькая Альбина и Вадим, – одиннадцатилетний внук генерала Важенина, – приезжавший не только на лето и на выходные в дом Черноскутовых, вышли на улицу. Аля впервые надела новое голубое пальтишко и красные резиновые сапожки. Солнышко пригревало. Вадим под ногами нашёл кусок коры и вырезал для Альбины катерок, прикрепив вместо паруса клочок пергаментной бумаги. Подарив его Альбине, они решили пойти к речке и запустить его. Не посмотрев под ноги, они не заметили, что стоят на льдине. Спустив на воду катер, Альбина от восторга начала хлопать в ладоши. Катерок с водным потоком устремился вперёд. И она прыгала на льдине, до тех пор, пока он не исчез с поля их зрения. Они не видали, как льдина бесшумно отделилась от берега. Первым зашатался Вадим, он с ужасом оглянулся назад. Льдину словно кто-то оттолкнул от берега, и примерно на метр она отдалилась от берега. Вовремя сообразив, он подхватил Алю под мышки и бросил её тело на талую землю. Сам же с мокрыми ногами ушёл в дрейф. Хоть льдину и унесло далеко от берега, панику он не стал поднимать, так – как увидал запрыгивающего на катер дядю Глеба. Он осторожно подплыл к льдине и, ухватив мальчика за шкирку, втянул его к себе на борт. Потом была тёплая ванная, а к вечеру у мальчика разболелся зуб.

– Давай я тебе ниткой вырву его, – предложил ему дядя Глеб, – зуб у тебя молочный, шатается и, наверное, счастливый. Ты сегодня свою сестрёнку спас. А это я скажу тебе брат, подвиг большой!

– Ему больно будет, – укутавшись под одеялом, протянула своим нежным голоском маленькая Аля.

– Он мужчина, если одержал победу над своим страхом, на льдине, то зуб выдернуть я думаю решиться. Он даже испугаться не успеет.

Мальчик ничего не ответил, а сходил к тёте Наташе и принёс шпульку белых ниток:

– Вот я готов, – смело заявил он, – только зуб мне после отдадите, если он счастливый.

– Обязательно, – улыбнулся дядя Глеб.

Через минуту мальчик расхаживал по комнате, сжав свой счастливый зуб в кулаке, не зная, куда его деть.

Аля вскочила с кровати и, подставив стул к серванту, достала Пифагора. Открыв верхнюю часть фигурки, она предложила Вадиму:

– Ты положи его пока сюда, а завтра мы его похороним – под землю далеко, далеко!

Мальчик вначале не хотел расставаться с зубом, но настойчивое требование девочки заставило его опустить своё счастье на дно чернильницы.

– Вырастишь, я тебе обязательно подарю эту фигурку, – сказал Глеб, – ты её заслужил! Зуб твой к тому времени превратится в пыль, а у тебя скоро вырастит новый зубик.

Успокоившись, что дело сделано, дети уснули. Но никто из них не знал, что Пифагор этот был настоящий. Первая копия чернильницы была похищена, неизвестно кем, во время свадьбы, вторую копию Глеб подарил Анне жене Мариса.

Они с Натальей не успели ещё свет погасить на ночь в доме, как услышали за окном визг тормозов генеральской машины.

Важенин предстал перед супругами Кузьмиными в штатском костюме и чёрной фетровой шляпе. Габардиновое пальто он держал в руках.

До этого генерал был всегда сух с Глебом, их отношения нельзя было назвать родственными, скорее они носили полуофициальный характер. Он старался меньше замечать мужа своей племянницы, когда на выходные или в каникулы привозил своего внука. Все свои слова обращал только в адрес Натальи. Никогда не садился за один стол с Глебом, а если Натальи не было дома, то скупо бросал Глебу:

– Глеб Афанасьевич проследите за ним, чтобы яйца и воду сырые не пил? – или что-то в этом роде. На этом обычно ограничивалось их общение.

В этот раз генерал бросил пальто на стул и сходу обнял Глеба, потрясая ему руку.

– Весьма признателен за внука Глеб Афанасьевич! Мне Наташа позвонила, я сразу к вам. Я даже представить себе не могу, чтобы со мной было, если бы с Вадиком что случилось. Это моя единственная радость. Не будь вас с Наташенькой, мне бы тяжело пришлось одному его воспитывать.

Глеб знал, что Фаина, дочь генерала совсем не занималась воспитанием сына и видала его в лучшем случае раз в месяц, а то и того меньше, – и зачастую эти встречи происходили именно в доме у Глеба и Натальи. Она родила Вадима от сына большого чиновника областного масштаба, брак с которым официально не оформила. Жизнь с ним не удалась и она свою боль перенесла на подмостки ресторанов, где исполняла песни легкого жанра на английском языке. Генерал негодовал, когда узнал, что его дочь преподаватель иностранного языка свои знания распыляет по кабакам. И тут – же данной ему властью строго – настрого запретил всем увеселительным заведениям давать ей какую-либо возможность петь. Но она вопреки генеральским запретам всё-таки нашла лазейку. Уехала в Новороссийск, где устроилась на пассажирский лайнер переводчицей, а вечерами под звуки саксофонов и труб исполняла свою сольную программу. Там она и пристрастилась к спиртному. Генерал нашёл свою дочь через полгода. Её сняли с борта судна в Новороссийске люди генерала и привезли домой. Но эта была уже не та Фаина. Находясь, в свободном плавании и привыкшая к роскошной жизни она давно распростилась с нравственностью. Ей было тяжело ломать жизненный уклад. Она меняла партнёров, надеясь найти обеспеченного мужчину и при должности, чтобы смело можно было идти с ним в Загс, но в этом плане ей постоянно не везло. Никто из мужчин не хотел иметь нетрезвую спутницу жизни. Поэтому все её любовные романы больше недели не длились. Генерал пытался пристроить её работать в школу, но она категорически отказалась от такого предложения. Тогда генерал опустил руки и судьбу дочери пустил на самотёк. В настоящее время она уже не пела, но тягу к мужчинам и ресторанам не потеряла. Поэтому и пристроилась работать официантом в ресторан «Гаванна».

В эту ночь Глеб не спал. Они с генералом засели на кухне, и пили перцовку. Наталья тоже с ними просидела до трёх часов, а потом ушла спать.

Под утро генерал спросил у Глеба:

– Тебя, как Глеб Афанасьевич, местная милиция не беспокоит за твоё криминальное прошлое? Если нет на то причин, то ты не стесняйся. Звони, приезжай, – меры приму безотлагательно!

Глеб улыбнулся краем губ и посмотрел на генерала:

– Был один недоношенный с узкими глазами, – но он уже не работает в милиции. Лесником пристроился в соседнем районе. А все другие я бы сказал, не только беспокоят, а уважительно относятся. Они познакомились с Натальей, до нашего бракосочетания. Знают что вам она не чужой человек. Сами понимаете, – зачем им напрягаться со мной? Да и собственно, почему они меня должны тревожить? Прошлое быльём поросло!

– Одобряю! Одобряю! – сказал генерал.

Глеб приложил руку к груди:

– Ложа руку на сердце скажу, если я и совершаю, что-то противоправное, то это не касается ни людей, ни государственной казны. Рыбак я заядлый!

– Это мне известно, – перебил его генерал.

– Рыбку я бывает ловлю не только на спиннинг и удочку, а и сетями не брезгую.

– Этим и наш брат балуется, когда погоны снимает.

– Ваш брат, – поправил генерала Глеб.

– Да, да, – понял ироническую поправку Глеба генерал.– Только мы на особом положении. Ко мне, например, ни один рыбнадзор не подъедет. У тебя как начнётся рыбный сезон, – зови меня. Пускай инспектора привыкают к тебе, чтобы зелёный свет на волжских просторах не тух перед тобой.

Утром, когда проснулись дети, они пошли закапывать зуб. Не сказав никому из взрослых, Аля окутала Пифагора в одеяльце для кукол и они под сиренью, что росла у них под окнами в палисаднике, его закапали. Вадима вскоре дед посадит на машину и увезёт домой. А к обеду Глеб хватится чернильницы.

Через пятнадцать минут он найдёт холмик-могилку в палисаднике с крестом согнутым из медной проволоки и детским совочком выкопает Пифагора.

Тайна генерала Важенина

Словно кучевые облака в летний день пробежали быстро и незаметно годы. Глеб с Натальей жили в радости и достатке, воспитывая дочь, которая не только прилежно училась, но и постигала музыкальное искусство, посещая школу по классу фортепиано. Наталья мечтала, что дочь её обязательно поступит в консерваторию и будет выдающейся пианисткой. Но сама Аля так не думала, она уже не хотела быть паромщицей, а мечтала быть врачом ортопедом, чтобы изобрести отцу такой протез, который по всем качествам должен превосходить настоящую ногу. Эта была детская наивность и к десяти годам она поняла это, но пианисткой быть совсем не хотела. Ей не нравилась классическая музыка, и она не хотела часами просиживать за чёрным инструментом и безжалостно бить по клавишам. Её, как ни странно больше прельщали песни тюремного шансона, которые нередко напевал отец. Она все его мотивы переложила на ноты и однажды в первомайские праздники, в присутствии семьи Дильсов и генерала Важенина стала мелодично наигрывать «Колыму». Глеб, услышав знакомую мелодию, не выдержал и, взяв гитару начал ей подыгрывать. Получился хороший дуэт. Все гости были поражены. Даже генералу, не признающего блатного жанра, понравилось исполнение:

– Музыка кабацкая, но здорово! – похлопал он в ладоши.

С генералом Глеб давно сдружились, и нет, да нет, на рыбалку выезжали.

Александр Дмитриевич был настоящим пугалом для инспекторов рыбнадзора. Они и приблизиться не могли, завидев Важенина на реке, а если и подъедут, то своей рыбки ему отвалят. Одним словом Глебу по душе был такой напарник.

Когда дочери было тринадцать лет он, с генералом собрался на рыбалку с ночёвкой. Вместе с ними тогда навязались Альбина и только что окончивший школу Вадим. В катер запрыгнула и Дамка №2. Та Дамка прожила двенадцать лет, оставив после себя славу волкодава и неплохое потомство. Глеб выбрал от неё себе двух лучших щенков. Ещё был здоровый кобель Борман. Он постоянно жил при доме Черноскутовых, а Дамка, как и вся семья Глеба, зимой проживала в Горьком на площади Свободы. И из родни Натальи, в этот морозный период в их квартире никто не появлялся. С середины весны и до глубокой осени Кузьмины съезжали из комфортабельной квартиры в дом Черноскутовых. Так этот дом все называли, хотя по праву он принадлежал и Глебу с Натальей. Места в доме было много свободного и как только наступало лето, то в выходные дни от гостей не было отбоя. Вадим же гостил по месяцу, а то и больше. Река рядом, свежий воздух, вместо воды пил коровье молоко и поглощал в день по десятку сырых куриных яиц. Чего ещё надо для молодого организма?

Выехали они тогда вчетвером на катере в шесть вечера и направились в сторону города Кстова. Глеб знал, что с генералом ему ни один рыбнадзор не страшен и смело забросил сети на стерлядь. Затем Глеб с генералом вооружились спиннингами и начали забрасывать их в Волгу. Несколько хороших судаков ему пришлось вытащить. Вадим в это время с Альбиной разводили костёр около подножия мшистого утёса, на вершине которого росли разлапистые ели. Между тем сгустились сумерки, на небе образовался непонятный тёмный силуэт, словно гигантский чёрный ворон раскрыв свои крылья, – повеяло холодным ветром. В воздухе пахло грозой. Но незаметно ветер разметал все тучи, показалась луна, в небе переливались звёзды. Отчего стало сразу светлее и настроение у всех прибодрилось. Богатый улов Глеб с генералом отнесли к костру. Глеб с Альбиной нарубили лапнику и при помощи кольев соорудили ширму от ветра. Костёр запылал сразу ровным пламенем. Генерал с Вадимом в это время нарезали рыбу крупными ломтями и поджаривали её на костре. Взрослые рыбу запивали красным вином, а Вадим и Альбина топлёным молоком и лимонадом. После сытного ужина Глеб с генералом легли отдыхать. У Глеба тогда на природе выработалась привычка снимать перед сном с ноги носок и печатку с пальца. Ему всегда казалось, что эти два предмета давят его тело на воздухе. Он повесил носок на лапник, а печатку бросил в туфлю, что не ушло от взгляда Вадима. Он с Альбиной остался сидеть у костра. Дамка тоже отдыхала около костра, опустив морду на лапы и время от времени поглядывала на эмалированное ведро, в котором лежали судаки. Вадим тихо разговаривал с тринадцатилетней Альбиной о своих предстоящих экзаменах в ВУЗ, которые ему через месяц придётся сдавать. Потом они тоже легли спать. Под треск костра и мерцающими на небе звёздами, устроились в спальных мешках. Ветер к рассвету усилился, так, что ели на утёсе начали поскрипывать. Глеб поднялся первым и никого, не тревожа, поехал вытаскивать сети. Улов был приличный, помимо стерляди в ячейках сети трепыхались лещи и судаки. Довольный он вернулся на берег. Генерал проснулся от холода и, подбросив хворосту в костёр, сидел около него, потягивая вино из алюминиевой кружки.

– Рыба есть? – спросил генерал.

– Есть Дмитриевич и много, – ответил Глеб, – заливное из стерляди долго будешь есть. Килограммов двадцать будет, не считая судака и леща.

– Давай тогда за удачный улов выпей? – предложил генерал.– Открой себе бутылочку вина?

– Минутку, – сказал Глеб и склонился над землёй, где он обувал туфлю.

– Что ты там разглядываешь? – отпил из кружки вина генерал.– На песке пьянящей росы не бывает.

– Печатка у меня пропала из башмака, думаю, может, обронил её, когда обувался? Хотя вряд – ли? У меня многолетняя привычка выработалась, вначале перстень одеваю по утрам, а потом всё остальное.

Генерал посмотрел на спальный мешок внука, который до этого вздымался от дыхания, а тут внезапно замер.

– Ты давай Глеб Афанасьевич выпей, а перстень я знаю, где лежит, только прошу тебя, Наталье об этом не говори?

Генерал сам открыл бутылку вина и протянул её Глебу, затем подошёл к внуку и сдёрнул молнию его спального мешка. Он ничего не сказал внуку, а только ударил его слегка по щеке и протянул к нему свою ладонь. Вадим не открывая глаз, положил ему туда перстень с воровской символикой.

– Клептомания у него, – возвратил он потерю Глебу, – никакого отчёта себе не даёт. Особенно она проявляется у него ночью. Это заболевание он унаследовал от матери. Фаю мы вроде вылечили в Киеве, а этот то затухнет, то взорвётся. Ехать никуда не пожелал, считал себя здоровым. Но я ему условие поставил, если он не согласится лечиться, то пойдет не в институт, а в армию, где его быстро вылечат. Сразу согласился. На следующей неделе я его повезу на гипноз в Ярославль. Времени хоть и нет, но ведь надо! Жалко бабушка не дожила, так и не увидав взрослого внука, а то бы её можно было отправить в Ярославль.

– Странно? – сказал Глеб, – я раньше за ним ничего подобного не замечал. Нормально себя вёл всегда.

– Я же говорю, что у него бывают взрывные периоды, особенно ночью. А тут ещё звёзды провокацию дали. Я предчувствовал, что рецидив это небо вызовет. Жалко парня, такой красавец вырос, и такое непреодолимое стремление к кражам возникает. Мне будет трудно ему спутницу жизни подобрать, сам то он никчемный в этом деле. Есть основания предполагать, что наша фамилия закостенеет на нём.

– Молодой он ещё, думаю, в его возрасте ломка произойдёт, и он оправится от этой пагубности, – подбодрил генерала Глеб.

– Дай то бог!

Глеб вдруг тихо зашёлся смехом.

– Что тебя так развеселило? – подозрительно взглянул на Глеба генерал.

– Да так мысль весёлая наехала.

– А всё-таки.

– Понимаешь Дмитриевич, мы оба с тобой атеисты, а чуть что взываем к богу. Я – то ладно, беспартийный, а ты коммунист, член облисполкома, генерал, – помощи божьей захотел. Так вот на меня и накатило, как бы ты обратился за помощью в данный момент, заменив бога партией или облисполкомом: «Упаси меня Ленин!» или «Сохрани меня партия!».

– Нашёл над, чем смеяться, – добродушно пробурчал генерал, – партия меня вскормила, а к богу все обращаются, для неверующих это фольклор, а для верующих символ, как например, для меня серп и молот! А твой символ у тебя на перстне отображён. Крестовая масть она порочна!

– Так она для меня тоже давно является фольклором. А Вадима я могу в Ярославль свозить, – неожиданно предложил Глеб, – если тебе действительно некогда.

– Да ты меня просто выручишь этим, – обрадовался генерал, – только Наталье ни гу-гу, – приложил он к губам палец.– Пускай это будет нашей тайной.

Назад они ехали с богатым уловом, и Вадим себя вёл так, будто ничего не произошло. Он спокойно общался со всеми, восхищался пойманной рыбой. Брал почти каждую крупную рыбу в руки и приблизительно определял вес. А через день Глеб на поезде выехал с Вадимом в Ярославль.