Текст книги "Хвост фюрера. Криминальный роман"

– Выходит вашего друга замочили? – спросил Глеб ни в чём не подозревавших дружков Дыбы.

– Мы его уже похоронили три дня назад, – грустно ответил Вялый.– Зарезанным его нашли около гаражей дома крестьянина.

– О неограниченном счастье он мечтал всегда! – ввернул заплетающим языком Чижик.

– Счастье канает тому, кто ведёт себя пристойно и метлой не по делу не метёт, – ответил Глеб.

– Да он после разговора с вашим другом изменился и блатовать прекратил, – убеждал Вялый Глеба.

– А вы блатуете, или на ментов работаете? – спросил Глеб.

– Мы и раньше не блатовали, а ментов мы не шибко жалуем, – в один голос открещивались молодые ханыги.

– А что же вы голощелки косожопые наплели сегодня Фане про меня и моего друга. Исключительно по вашей вине сегодня пожаловал в мой дом якут и не надо мне мозги засирать. Вы знаете, что за эту лажу, можете присоседиться к своему корешку Дыбе. Вы что не понимаете, куда залезли со своими шершавыми языками? За вторичный косяк вас уже не простят.

– А что, мы не чего, – сделал непонятную физиономию Вялый. Мы не знаем, кто его прирезал, так капитану и говорили, а вы тут с другом не причём. О вас и разговор не шёл.

– Это точно! – подтвердил Чижик.

Глеб отпил пива и, найдя его кислым, отставил кружку в сторону. Порывшись в кармане, он достал оттуда портсигар и, оттянув резинку фиксирующие сигареты, вытащив неизменный «Памир», закурил. Закрывая портсигар, он громко щёлкнул им. От чего два друга вздрогнули.

– Неприятный звук, – произнёс Глеб, смотря пристально в глаза Вялого, – тот был трезвей Чижика.– Правда, похож на сухой щелчок выстрела? – спросил Глеб.– Так вот, если не хотите познакомиться со стволом, расскажите мне правду, о чём вы говорили с якутом? – Вас кто за язык тянул рассказывать про конфликт с Дыбой?

Глеб со злостью выкинул им из грудного кармана их протоколы, от чего Вялый опешил, а Чижик моментально протрезвел и, сняв с головы шапку, бросил её на истоптанный посетителями пол.

– Я тебе говорил Вялый нельзя ему верить, – прохрипел Чижик, – а он видишь, все протоколы передал ему, – перевёл он взгляд на Глеба.

– Не виноваты мы, – опустив голову, произнёс Вялый, – протоколы Фаня писал со слов Тамарки, – кивнул он на буфетчицу, – она родная тётка Дыбы и всё при ней происходило. А нам якут сегодня утром дал пятнадцать рублей на опохмелку, чтобы мы подписали протоколы, и сказал, что наши показания будут мёртвыми, и в деле об убийстве Генки фигурировать не будут. Не думали мы, что навредим своими подписями кому-то, ну, и подписали эти бумаги. Головы наши от вчерашнего перебора трещали с утра.

– Жалко, что не задницы, – ухмыльнулся Глеб.– Вы не люди, а шакалы облезлые. За пятнадцать рваных продали свои души. Так, что будем делать? – грозно посмотрел на них Глеб, – к эшафоту готовиться или исправлять положение?

– Что скажешь, то и будем делать? – затрясся Вялый.

– Тогда буду надеяться, что мои условия вам подойдут.

Я понял, что существует ещё один протокол буфетчицы. Вам надо с ней поговорить, чтобы она свой язык в задницу засунула и забыла, про тот конфликт и особенно, как выглядит мой друг.– Это первое условие. Дальше… – вы на некоторое время должны исчезнуть из города вместе с буфетчицей.

– На какой срок, примерно? – спросил Чижик.

– Пока не найдут убийцу Дыбы.

– Не знаю, – тихо отозвался Вялый, – мы с Чижиком можем закопаться, а вот Тамара вряд ли обрадуется такому известию. Оставить золотое дно на кого-то, она не согласится. Она с одной только пены за день месячную зарплату снимает. Жмотина известная, – Тамарка без зазрения совести в церкви за копейку может пукнуть. Её лучше в покое оставить.

– Не согласится, – значит, ей горло перережут в ближайшие дни, – склонив свою голову к молодым бродягам, прошептал Глеб.– Так ей и передайте! Нельзя ментов наводить на безвинного человека, который никакого отношения к убийству не имеет. Это грех большой. Мой друг уже больше месяца находится далеко отсюда.

– Мы всё поняли, и сделаем, как ты сказал, – заверили Тагана Вялый с Чижом.

Глеб вытащил авторучку из кармана и, положив её перед друзьями, сказал:

– Вот и хорошо, что поняли! Теперь каждый на своём протоколе напишите текст, который я вам продиктую, и поставите свои подписи.

Они отставили пиво в сторону. Чижик тщательно своей шапкой вытер со стола расплескавшееся пиво и первым взял авторучку.

– От этой подписи я отказываюсь, так как сегодня четыре часа назад у меня, её купил опер Иванов. Что там было написано, я не знал. Теперь, когда прочитал протокол, знаю и опровергаю всё до единой буквы, – продиктовал ему Глеб.

Такой же текст написал на своём протоколе и Вялый.

После чего Глеб забрал у них бумаги внимательно осмотрел посетителей чапка и, убедившись, что среди них нет никого похожих на сотрудников милиции, вышел не прощаясь.

Мороз к этому времени немного отпустил, но с ушами и носом заигрывал. Глеб не стал рисковать, не зная, сколько времени ему придётся ждать рейсового автобуса, всё – же поднял воротник полушубка и развязал уши на шапке. И только после этого захромал к автобусной остановке.

Мы идём по звёздам

Тридцать первого декабря перед наступающим Новым годом, Глеб то и дело только и бегал к окну, на котором стояла горящая свеча, для того, чтобы бы для обзора хоть часть стекла была оттаянной. Он каждый раз затаённо подходил к окну и, не увидав желанную гостью, уходил в свою комнату. К семнадцати часам, сестра выкинула за ним из пепельницы кучу окурков. За стёклами окон солнечный день, уже сменил тёмный трескучий мороз. На подоконнике полностью сгорела свеча, оставив на белой краске затейливый парафиновый наплыв похожий на миниатюрный горный рельеф. А гостьи всё не было. Глеб потерял все надежды на визит Натальи.

Невестки Капа и Люба, помогающие Дарье готовить праздничный стол, понимали Глеба и чисто по-человечески переживали за него. Они успокаивали Глеба, вселяя в его надежду, что гостья его обязательно прибудет и непременно на тройке с бубенцами. Перед новым годом у них в городе было традицией, наряжать лошадей и запрягать их в сани. Лихие ямщики, в этот день нередко отбирали заработки у таксистов. Многим взрослым хотелось немного окунуться в сказку и не жалея денег, они пользовались услугами извозчиков. И детворе было приволье, их сажали в сани по десятку человек и катали по всему городу.

Глеб открыл новую пачку сигарет и, зарядив ими портсигар, закурил, нервно затягиваясь дымом.

– Что ты маешься, – зудела Дарья, – не приехала сегодня, значит приедет после праздников. Жалко, что я денег много ухнула для её встречи. Не хотелось в грязь лицом удариться перед твоей латвийской штучкой. Наготовила всего, что нам всем за праздники не управиться. Придётся царским столом, делится с Дамкой.

– Нашла о чём переживать, – бросил грустно Глеб, – у меня уже аберрация в глазах от наблюдательного пункта происходит, а ты про жратву сокрушаешься. Всё больше к окну не подойду, – бросил он в сердцах, – пойду лучше в баню, пока там Корней с Русланом, – сниму веничком напряжение перед застольем, да заодно они меня там постригут. Решил я проститься со своими лохмами, – надоело ежедневно голову мыть.

– Давно пора тебе там быть, а то, как зоркий сокол каждые пять минут только и бегаешь к окну, – конечно, будет операция, – сказала Дарья.

– Да не операция, глухая тетеря, – засмеялся Глеб, – а аберрация, это когда искажение на обозревающем объекте происходит.

– Откуда мне знать твои блатные словечки, – бросила ему сестра, – я твои университеты не проходила.

Глеб ничего не ответил сестре и, оставив женщин одних на кухне, взял чистую простыню, и банное полотенце, отправился в баню.

– Стой, – остановила его у дверей сестра, – тебе мало одной бани? Заболеть опять хочешь? – ну-ка утепляйся и шапку на голову одень? – и, не став ждать, когда он проявит о себе заботу, сама накинула на него полушубок. После чего сунув в руку шапку, сказала: – да недолго там парьтесь, нам тоже надо смыть с себя пот и сесть за стол, как положено путным людям чистыми и ухоженными.

Глеб ушёл, и вскоре женщины услышали лай Дамки. Они все трое выбежали на крыльцо без верхней одежды. Около их дома остановилось такси, и из него вышла модная женщина в пуховой шали и богатой собольей шубе. На ногах у неё были кожаные полусапожки на высоком каблуке, которые модницы называли козочками. Таксист поставил перед ней багаж, и быстро уехал, оставив гостью стоять одну на тёмной улице, где освещение поступало только из окон домов. Но женщины находится ей долго в одиночестве, не дали. Они словно подстёгнутые, одновременно бросились к гостье. Капа и Люба взяли её сумку с чемоданом обёрнутый в твёрдую бумагу свёрток. А Дарья, подхватив Наталью под ручку и смотря на её обувь, повела в дом и, возмущаясь, приговаривала:

– Разве это дело в таких туфельках по морозу шлындать, – небось, все пальчики поморозила, тридцать градусов с минусом сегодня.

Наталья покорно шла за Дарьей, а когда оказалась в тёплой, пропахшей пирогами горнице, первым делом скинула свои козочки:

– Какое такси мне холодное попалось, – сказала она снимая с себя платок, – я думала не переживу такой муки.

– Давай-ка милая забирайся на печку и оттаивай там, а через часок в баню пойдём, – там жарче, чем около печки будет, – сказала Дарья.

– Я сейчас готова с головой залезть и в горящую печь, лишь бы согреется, – говорила Наталья, – отвыкла я от таких морозов.

– У нас естественно не юг, – сказала Капа и помогла ей снять шубу, отнеся её в комнату Глеба.

Никто не обратил внимания, как пуховая шаль с головы Натальи упала ей на плечи и закрыла награды на её жакете. Ослепительно блестела огнями только брошь на блузке.

Капа в комнате Глеба рукой провела по холодному меху шубы и, примерив её на себе, покрутилась вокруг трельяжа, затем с завистью вздохнула:

– Мне бы такую, – на работе все девки бы с ума сошли, увидав меня в таком барском наряде.

Покрутившись ещё несколько раз у зеркала, она с сожалением сняла с себя шубу и повесила её в шифоньер Глеба.

– Ретивая конечно мечта, но вряд ли исполнимая? – с грустью сказала она и пошла на кухню.

Наталья уже сидела на русской печке и массировала пальцы на ногах.

– А давай мы дяде Глебу сюрприз устроим? – предложила Капа Любе, – пока он в бане моется. Покажем тётю Наташу, когда она в бане с нами вымоется, и мы сядем все за стол провожать Старый год. Это будет так романтично!

– Поздно Капа, – сказала Люба, – мама уже побежала в баню, чтобы предупредить его о приезде Натальи, – и тут – же осеклась, посмотрев на Наталью, правильно она назвала её или нет.

– Меня можно так называть, – встретившись с недоумевающим взглядом Любы, понимающе ответила Наталья

…В кухню вошла Дарья и сообщила, что Глеб скоро появится и, прогнав невесток по своим комнатам, ушла к себе, оставив одну Наталью сидящей на печке.

Глеб не вошёл, а ворвался в дом. Скинув на пол полушубок, и оголив свой разрисованный татуировкам голый торс, бросился к печке.

Он не вразумил, как его немного обдавшие морозом ладони нежно сжимали её отогревшие щёки. Откуда у него столько смелости взялось? Он не понимал, почему у человека, у которого совсем недавно не было веры в искренние чувства и забывшего, что существует приятная процедура, такая, как ласка, – внезапно изменило его жизнеощущение! Глеб при виде Натальи превратился в нежного с жарким дыханием мужчину.

Она, молча, смотрела некоторое время, ему ласково в глаза, будто читая в них что-то. И не выдержав горящего и испепеляющего взгляда Глеба, обвила его шею и, прижавшись к щеке, прошептала ему на ухо:

– Как я пресытилась одиночеством мой сладкий мужчина! – знал бы ты, как я рвалась к тебе?! Даже не верится, что я обнимаю тебя! Странно вижу тебя всего второй раз в жизни, но мне, кажется, что знаю тебя давно! Это, наверное, потому – что, после твоего поезда я жила только тобой и по несколько раз в день заглядывала в почтовый ящик. И вот ты предо мной предстал, оставив в бане не только волосы, но и свою ненужную застенчивость. А новая причёска тебе к лицу! – потрепала она его по голове.– Мне так уютно и тепло с тобой, а ещё эта прелесть-печка всколыхнули мне воспоминания о военных годах в ваших краях. Готова всю жизнь с тобой проспать на этой печке!

Глеб почувствовал холодок на своей груди и, отстранив осторожно от себя Наталью, посмотрел на её грудь. От увиденных медалей на её жакете у него помутилось в голове.

– Это откуда у тебя!? – ткнул он пальцем в медаль «За Отвагу».

– Ты же у меня тоже с наградами появился, – сказала она, улыбаясь, – вот и я решилась предстать перед тобой во всей красе! Не думай – это не папины награды? Я лично их заслужила за спасение Советского воина! Мне же в войну приходилось не только в госпитале работать, но и с поля сражения таскать на себе раненых! В сорок третьем я была всё лето под Курском и в конце августа получила серьёзное ранение. А потом был госпиталь после, которого я вернулась в Горький. После выздоровления на фронт меня не послали. На старое место работать я не пошла. Родственник забрал меня к себе в контору работать.

– Это совсем меняет дело! – радостно воскликнул Глеб, – я ведь тебя себе представлял изнеженной дивой, у которой от свалившего на неё горя появился синдром одиночества, а ты оказывается, и пороху успела нанюхаться! Прости меня!?

– Почему ты так думал? – удивлённо спросила она, – я ведь тебе в Риге рассказывала, что была на Курской дуге или ты меня не слушал тогда.

Глеб действительно её плохо слушал в тот день. Он больше любовался Натальей.

– Откровенно сказать у тебя в квартире я иногда впадал в прострацию, и возможно часть твоих откровений была пропущена моими ушами. Но на твой вопрос о тебе хочу ответить, что правильней сказать, наверное, не думал, а боялся. Боялся, что ты испугаешься неосвещённого города, где каждая подворотня является туалетом и где почти в каждом дворе имеют скотину.

Он подошёл к стулу и, взяв со спинки рубашку, надел её на себя.

– Ещё скажи, что я напугаюсь русской печки и водяной колонки, которая стоит около вашего дома, – засмеялась она.– Я могу, и дрова колоть и правильно обращаться с печкой. Даже дымоход не раз приходилось чистить. Значит, я была трубочистом. Война меня всему научила. А центр вашего города мне очень понравился, он уютный и освещённый и я сомневаюсь, чтобы там скотина по улицам гуляла? И хочу внести ясность в наши отношения: меня не пугает, что здесь нет такой цивилизации как в Риге, – меня не пугает, что придётся в такие морозы, как сегодня носить валенки и разгребать лопатой снег у калитки вашего дома. Я ничего не боюсь, кроме одного, – не найти по своему профилю работы.

Наталья подошла к Глебу и прильнула головой к его груди.

– Ты не поверишь, но я, увидав тебя, приобрела юность! Пускай она и призрачная, но до того сладкая!

В кухню вошла Дарья. В руках у неё было большое полотенце и новая мочалка.

– Хватит миловаться? – сказала она, – собирайся Наталья на помывку, пока баня не остудилась.

– Я уже готова, – отпрянула она от Глеба, – и последовала за Дарьей.

После бани, когда Наталья будет в комнате Глеба переодеваться, Дарья в кухне шепнёт незаметно Глебу:

– У твоей зазнобы вся спина рябая, от ожога, – говорит, что в танке горела, когда танкиста спасала. Ужасно смотреть. А сама она такая красивая, словно наша сирень весной, что стоит под окном.

– Меня не тревожит её травма, – недовольно буркнул он, – нравится она мне! Больше я слушать ничего не хочу. Я тоже человек с изъяном.

– Да я тебя и не отговариваю Глеб. Может это и к лучшему. Такие женщины не фордыбачат и каблуком об пол не стучат. Она очень душевная, не смотря, что и грамотная.

– Ну, ты сестра даёшь! – уставился он на Дарью своими колючими глазами, – не хочешь ли ты сказать, что грамотные не могут быть душевными людьми?

– Ничего я не хочу сказать, – хмыкнула она, – только некоторые слова её мне не понятны. А так она чудная женщина! Дай бог тебе счастья с ней! – перекрестилась Дарья.

За окном залаяла громко Дамка. Дарья выглянула в окно и, прищурив глаза, сказала:

– Вот и Егор с Настей идут, – как раз вовремя. Сейчас мы тоже одеваться пойдём и за стол.

Егор с Настей отряхнули с себя снег и вошли в дом:

– Погода сегодня я вам скажу Новогодняя, – протянул Егор Дарье корзину с продуктами.– Вьюжит малость, но ничего. Снегу в эту зиму подвалило с лихвой. Знать быть большой воде весной, – и он посмотрел на Глеба.

Глеб чувствовал, что Егор догадывался, о его зарытых тайниках на острове в дубках, но никогда не выпытывал у него про это, веря ему, как себе.

– Может и остров затопить? – спросил Глеб у Егора.

– А то, – предостерёг его Егор, – и не в первой уже такое обилие воды может накатить, а если шлюзы спустят на водохранилище, то и вас подтопить может. Так что подгребать дубки надо.

– Некогда ему Егор твоим снегом заниматься, – отмахнулась Дарья, – кралечка к нему приехала с Риги, – знать быть скоро свадьбе.

Настя, уловив по Дарьиным губам приятное сообщение, подошла к Глебу, и разведя руки в сторону будто спрашивая, где его избранница.

– Сейчас все увидите её, – сказал Глеб.

Наталья вышла ярко наряженная из комнаты, чем вызвала восхищение у всех присутствующих.

– У вас новые гости появились, – обвела она тёплым взглядом Егора и Настю.

– Деверь мой с дочкой с острова притопали, – ответила Дарья, – скучно им там вдвоём среди зайцев праздник встречать. С нами веселей будет!

Наталья взглянула на Глеба и взяла его за руку:

– Теперь Глеб очередь за тобой удивлять свою родню, – сказала она.– Твоим гардеробом и ногой займусь я лично. Надо же тебе показать, как пользоваться протезом. Это я тебе скажу, не твоя липовая рюмка, – поэтому первый раз я буду у тебя инструктором.

Она увлекла его в комнату.

– А может, я сам разберусь, со своей ногой? – робко сказал он, – мне не совсем удобно показывать тебе свою культю.

– Глупый, я была сестрой милосердия, и меня ничем не напугаешь, – произнесла она.

Затем она освободила протез от плотной бумаги. На его ступне уже сидел остроносый полуботинок из добротной кожи. Протез был кофейного цвета и очень сильно сходил на настоящую ногу.

– Отстёгивай свою колотушку и снимай брюки? – приказным тоном сказала Наталья.

Глеб посмотрел на свою кровать и увидал на ней лавсановый в тёмную клетку новый костюм и бордовую рубашку с галстуком. После чего он покорился её напору и, отстегнув протез, бросил его под стол.

– К печке его, а ты снимай брюки! – повторно потребовала она и отнесла старый протез на кухню.

Он начал снимать с себя брюки, застенчиво бросая взгляды на дверь. Но вошедшая Наталья без всяких церемоний подошла к нему и пристегнула ему протез.

Затем на нём оказались новые брюки и полуботинок на здоровой ноге.

– Теперь пройдись? – попросила она.

Он встал и прошёл, чуть прихрамывая вокруг стола:

– Красота! – оценил он протез, – не думал, что он мне впору будет?

– Ну, вот и хорошо, – обрадовано сказала она, теперь нам осталось надеть рубашку с галстуком и пиджак, и пойдём показываться твоей родне.

Он оделся и посмотрел на себя в зеркало:

– Как ты размер мой угадала?! – не отрываясь от зеркала, – произнёс он.– Теперь я выгляжу модней, чем Дильс!

– Очень просто, – улыбнулась она, – по моему папе, – у него те – же размеры, что и у тебя. А теперь пойдём, покажемся твоей родне? Я думаю, мы сорвём сейчас с тобой бурю аплодисментов!

Она была права, родня, словно язык, проглотила, увидав Глеба без своей липовой ноги и в новом наряде.

– Ничего себе, – вырвалось первым у Руслана, – ты дядя Глеб теперь на дипломата похож! Тебе бы очки ещё роговые и кожаный портфель?

– Ну, хватит комплиментов, – засмущался Глеб, – отныне я всегда буду таким. Привыкайте? А сейчас пора и Старый год проводить.

– Ой, подождите, пожалуйста? – вскрикнула Наталья, – совсем забыла про подарки, – и она принесла сумку с новогодними подарками для каждого.

После был семейный праздничный стол, около наряженной ёлки и ночная прогулка по городу Глеба и Натальи. Они шли не спеша, по Центральной улице к Дворцу культуры, где стояла наряженная гигантских размеров ёлка и сооружено множество ледяных горок, с которых скатывалась подвыпившая взрослая публика, держа в руках бенгальские огни.

Кто-то танцевал около ёлки, кто-то пел в разлад современные песни. А мальчишки подростки обстреливали через чугунно литые ограждения самодеятельных артистов снежками и еловыми шишками.

Наталья, облачённая в валенки Капы, шла по хрустящему снегу, прислонив свою голову к его плечу, и читала ему стихи на трескучем морозе Осадова. Глеб очень внимательно слушал её. А когда она сделала паузу, восторженно сказал:

– Очень красивые ты стихи сочиняешь, а прибеднялась зачем? Я не особый любитель поэзии, но заслушался.

– Глупый, – обласкала она его взглядом, – это стихи великого поэта Эдуарда Осадова. Его поэтические шедевры я просто уважаю. Он тоже фронтовик но, к сожалению, принял горькую участь Николая Островского. После ранения Осадов ослеп. Думаю, этот поэт ещё долго будет радовать народ своей поэзией. А, я опять пьяная, – сказала она, – прикрывая нос варежкой.– Зареклась с этого Нового года отказаться от всех стихов, но они лезут и лезут в голову, а мои стихи кажутся все такие несуразные. Не помешаюсь я на них когда-нибудь? – вопросительно посмотрела она на Глеба.

– Ничего с тобой не будет, – обнял он её за плечи и, развернув в обратную сторону, повёл её к дому.

– Ты не хочешь близко к ёлке подойти? – спросила она.

– Хочу, но я впервые пожалел, что у меня отсутствует только одна нога. А в этих туфлях мороз не обманешь. Думаю, и валенки тебя тоже сейчас не спасают.

И ещё я терпеть не могу незнакомую пьяную публику. Особенно молодёжь. Она способна устроить провокацию в отношении любого человека, не понимая, что это может для них кончиться трагически.

Наталья прижалась к нему очень сильно, затем обвила руками его шею:

– Мне тепло было сегодня в кругу твоей родни. Они все очень милые люди! Если бы ты знал, как я соскучилась по русскому самому лучшему народу?! А с тобой мне ещё теплей. И если ты сейчас захочешь превратиться в сосульку, то я в этой снежной мгле пристроюсь рядом с тобой. А не хочешь, тогда я тебя поведу к нашему счастью по звёздам! Верь мне мой любимый мужчина!

…Они вернулись в дом, в четыре часа. Дамка встретила их громким лаем но, узнав Глеба, залезла к себе в конуру. В доме все уже спали крепким сном. Они тихо пройдут мимо комнаты Дарьи и, выпив ещё с мороза водки, лягут в кровать. Под утро в постели она ему прочитает ещё один стих, и он будет отнюдь не последним в её жизни. Глеб уже не слышал этих строк, он спал, со счастливой улыбкой на лице.

Когда они проснутся, она спросит его, как оказалась у него брошь, но Глеб уклонится от признательного ответа. Это была добыча их удачного спонтанного грабежа в Закарпатье с Колей Кораблёвым.

Мужик отказался с ними выпить за победу, обозвав их оккупантами. И им пришлось его изрядно потрясти, спустив того почти голым ночью с тамбура поезда:

– Эту брошь мне подарил мой покойный фронтовой друг из Сормова Коля Кораблёв, – только и всего скажет он ей.