Текст книги "Хвост фюрера. Криминальный роман"

Глеб с Натальей опешили от такого состояния.

Настя объяснила, что Мозгарик ей всё это, дал, когда он отправлял её на берег в челноке.

…Егор сгинет в водах Волги и его труп найдут только когда спадёт вода с острова. Он запутается в петлях, которые ставил лично сам на зайцев невдалеке от своего дома в дубках. Настя в дом на остров больше не вернётся. Она останется жить у Глеба. В этом доме ей все оказывали максимум внимания. Через два месяца ещё одно печальное известие омрачит Глеба. В Ряжске неизвестными преступниками будет ограблен и сброшен под поезд Фёдор Цезарь. Дарья, не успев вдоволь насытиться семейным счастьем, стала второй раз вдовой. На похоронах Цезаря присутствовал весь преступный мир. Как бы они не клялись на его могиле, а найти и покарать в ближайшее время убийц, они так и не смогли. Фёдора видать долго пасли гастролёры. У него из портфеля были похищены некоторые ювелирные изделия из драгметалла и крупная сумма денег. Позже к матери в Касимов переедет жить Руслан с Любашей. В доме Черноскутовых останется жить Корней с женой, у которых в это лето родится сын Алёша, да глухонемая Настя. В свой дом на остров она решила не возвращаться. Сторожить остров будут Карп и демобилизовавшийся из армии его младший брат Иосиф Дильс. Глеб с Натальей, так и не решились в это трагическое время, переезжать на квартиру в Горький. Наталья полюбила этот дом и коллектив в аптеке, поэтому не стремилась к комфорту и цивилизованной жизни миллионного города. А главное рядом был Глеб, приучивший её к рыбалке. Он ей рядом с рекой сколотил скамейку, откуда она могла смело закидывать удочку. А когда брал её с собой на катере, то всегда говорил:

– Там, где много малька, – постоянно рядом ходит щука. Максимум терпения и она обязательно попадёт тебе на крючок. И она радовалась, как маленький ребёнок, когда выуживала крупную щуку.

Первого сентября Наталья получит маленькую бандероль из Риги от сына. Когда она развернёт её, то обнаружит сборник стихов Мишо Анри и коробочку с перстнем, который она считала похищенным Пифагором и записка:

«Мама, твой перстень я нашёл в бабушкиной ладанке, а ты грешила на Пифагора. Видимо она перестраховалась и перепрятала его от отца. А я сейчас веду переговоры с музеем в Дрездене, хочу эти две картины, которые тебе вернул суд возвратить им. Переговоры уже в стадии завершения. Передавай огромный привет дяде Глебу. Я тебя люблю!»

Марис.

Она прочитала записку вслух и улыбнулась. Затем надела на палец перстень. Отвела в сторону руку и, полюбовавшись сверканием бриллианта, вновь улыбнулась и произнесла:

– Умница у меня Марис! Как хорошо, что дед его пристрастил к шахматам.

– Вот видишь, как приятно находить ранее утерянные тобой любимее вещи! – сказал Глеб.

– Настоящая радость у нас будет, когда я рожу тебе ребёнка. Я готовлюсь стать матерью. Будет наш поздний ребёнок называть нас с тобой дедушкой и бабушкой. А своего брата Мариса, дядей.

– Милая Наталья, ты только роди, – сказал знавший о её положении Глеб, – а, как и кто кого называть будет это дело третье.

Якутский алогизм

Наталья восемнадцатого сентября родила дочь и находилась ещё в родильном доме. Глеб от такой радости в течение двух дней поил водкой всю улицу. На такое торжественное событие пожаловала в гости из Касимова сестра Дарья. Она быстро навела у себя во дворе порядок. Выпроводив всех пьяных гостей из дома, кроме Дильса, она нагрела воды и стала перемывать посуду.

– Это надо – же, сколько денег в прорву ухнул, – косилась она на выстроенную батарею из пустых бутылок, – а ведь для новорождённого сейчас от пелёнок до коляски всё надо покупать. Смотри, какой Рокфеллер нашёлся!

Глеб не слушал её, он счастливо улыбался и, дымя сигаретой, смотрел в окно.

– И прекращай в доме курить, – сделала она ему замечание, – малютке вреден твой запах.

Глеб моментально выкинул окурок за окно и, посмотрев ласково на сестру, произнёс:

– Наконец – то толковое слово сказала. А то порог не успела переступить, расшугала всех гостей. Не понимаешь, что я сегодня самый счастливый человек в мире.

– Всё я понимаю, – более мягко сказала Дарья, – я тоже рада за тебя, но нечего деньги выкачивать на весь город. Угостил немного и хватит. Тебе предстоят большие расходы.

Феликс, молча, встал из-за стола и начал помогать Дарье, мыть посуду:

– Всё что нужно для новорождённой девочки мы приобрели в первый же день, – сказал он.– Ходили за покупками вместе с моей женой. Она была у нас главным консультантом.

– Феликс твоя семья для меня словно родственники и что исходит от вас, – это для меня настоящие цветочные поляны. Никогда не забуду ваш мёд и маринованные грибочки, – Дарья задумалась, а потом промолвила:– Да разве можно забыть все хорошие дела, которые вы проделали для нашего дома. Неизвестно, как бы легли на нас военные и послевоенные годы, если бы не вы?

Стёрлась бы наша фамилия на улице, – уже уныло произнесла она.

После слов сестры Глеб прокашлял в кулак и благодарно посмотрел в глаза Феликсу. В этот миг он ещё раз убедился, как был несправедлив раньше к своему аполитическому врагу, который ныне стал лучшим другом. И объяснение он этому находил. Всё дело было в политической вилке Гулага, которую предоставила система власти.

На следующий день возле дома Черноскутовых появился гость, которого Глеб совсем не хотел видеть и о его сосуществовании он почти забыл.

Глеб разбирал лодочный мотор в гараже, когда услышал злое рычание Дамки. Из-за забора выглядывала не голова человека, а помахивающая рука низкорослого карлика. Без всякого сомнения, эта рука могла быть только ребёнка или Фани. У Глеба в этот миг не билось беспокойно сердце, – что ребёнок, что Фаня, для каждого из них у него был готов ответ: – Ребёнку удочку дать или весла от старого чёлна, – нет вопросов. Для Фани же приём и ответ был конкретный:

– Пошёл от моего дома гонять гусей по полю!

Но Глеб ничего не сказал, когда увидал милицейскую фуражку. Только обтёр замасленные руки тряпкой и отодвинул задвижку на калитке.

– Что нужно? – кратко спросил он, глубоко посмотрев в глаза не прошеного гостя. – Если по делу, то вызывай в свой околоток, а если для любопытства, то мотай отсюда по земным слоям. Некогда мне перед тобой пуговицы расстегивать. Да и желания никакого нет базары с тобой вести. Потому что ты по жизни мразь невиданная. Я бы, таких шпротов, как ты, через мясорубку на чукотские котлеты пускал.

Фаня не обратил внимания на нелицеприятные высказывания хозяина, а только недобро покосился своими узкими глазами на хозяина дома и смело вошёл через калитку. Острый запах чеснока, которым был пропитан Фаня, резко ударил Глебу в нос и он немного рукой придержал продвижение милиционера по территории своего двора:

– Не спеши родимый, ты уже падал на этом самом месте, – сказал грозно Глеб, – или ещё хочешь кувыркнуться на моей территории?

– Ты Глеб Афанасьевич напрасно меня так встречаешь, – ехидно заявил Фаня, – я тебе не враг и конечно не друг. Я просто-напросто Советский Закон! И прошу вежливо относиться к закону иначе я могу очень сильно осерчать!

Глеб, ни слова не говоря, взял грубо за шкирку низкорослого Фаню и выставил того за калитку, не забыв плюнуть тому сухо в спину:

– Не признаю никаких законов, которые исходят лично от тебя, – бросил ему Глеб, – ты домушник и стяжатель. Кто тебе позволил прихватывать у меня произведение искусства, из-за которого ты сам здоровья лишился падаль этакая? Неужели тебе малого горя? Или ты хочешь меня вынудить, чтобы я тебе вторую клешню вырвал?

Фаня не ожидая, такой негостеприимной встречи поправил на себе сбитую фуражку и, застегнув одну из расстегнувших на кителе пуговиц, обиженно сказал:

– Глеб Афанасьевич, – ты давай не перегибай палку? – приблизился он вновь к калитке.– Я пока один знаю, о твоей солонке, но если ты хочешь, чтобы я разворошил её историю, то не сомневайся, придётся плохо многим людям и в первую очередь тебе. Не надо передо мной показывать силу своих рук я пришёл к тебе с добрыми намерениями.

Глеб ещё раз сухо плюнул в сторону Фани и небрежно отрезал:

– Что же ты мне про Советские законы талдычишь, если пришёл с добрыми намерениями. Я их с некоторых пор не признаю, да и твоего брата никак не жалую. А если ты проявил интерес к солонке Пифагора, то входи ко мне вежливо и разговаривай шёпотом. Эта костяшка не любит криков и острого запаха. А ты сегодня как я понимаю чеснока нажрался, как дурак на поминках. А мозг человека не любит чеснок, когда его переедаешь, – он после такого обжорства умирает дня на три. Как отойдёшь от чеснока, так и приходи.

Глеб лукаво посмотрел на Фаню и, прикрыл за ним калитку.

– Покажи ещё раз твою солонку, и я забуду про тебя.

– Перетопчись здесь трохи, я сейчас доставлю объект твоего любопытства, – если тебя так глисты изнутри гложут. Но только уговор, чтобы после этого я тебя не видал на своём горизонте. Если что не посмотрю на твой синий китель с погонами, опущу в нужник для скота. Не люблю, когда у меня под ногами горох шарится.

Глеб зло усмехнулся Фане и вошёл в дом, оставив того стоять за калиткой.

Через две минуты он, прихрамывая, спускался уже с крыльца своего дома. В кулаке он сжимал копию Пифагора, изготовленную Цезарем.

– Изволь, дивись, – протянул ему Глеб Пифагора, – но сильно не дыши на него. Не любит эта штуковина резких запахов, – предупредил он ещё раз дотошного милиционера.

К удивлению Глеба Фаня подержал фигурку всего две секунды и вернул Пифагора назад:

– Эта не та миниатюра, – усмехнувшись, заявил он, – это ты Бублику можешь заправлять арапа, а я человек опытный и могу хорошо без экспертизы определить фальшивку от оригинала. У того идола в глазах были настоящие камни, а здесь антрацит зарядили или золу угольную отпрессовали.

Глеб не смутился от слов Фани, он опустил в карман брюк Пифагора и спокойно сказал:

– Тебе – то какая разница, какие камни стоят здесь? Были настоящие, сейчас поддельные. Тебя это не должно волновать. Вещь моя и что я поставлю в глазницы этому философу сугубо моё личное дело. Или ты находишь в этом криминал?

– Пока нет, но не исключаю, что убийство твоего друга Цезаря связано именно с этими камнями. Ты думаешь, я не знаю, что он имел прямое отношение к твоей семье? Или ты считаешь меня слепым и неграмотным чукчей?

Фаня уверенно и даже немного гордо произнёс последнюю фразу. Он стоял напротив Глеба, одаривая того счастливой узкоглазой улыбкой. Ему казалось, что он изобличил Глеба, в каком – то большом грехе, от которого ему теперь ни за что не избавиться.

– Мне хорошо известны народные промыслы Цезаря, – продолжал он, – думаю, попаду в десятку, если скажу что этого Пифагора, изготовил тебе он, – поблескивал Фаня своими глазами – щелками. – Та солонка была из кости, а это самая натуральная деревяшка, вырезанная из русской берёзки или липы.

– Я смотрю, ты дюже грамотный и прозорливый после больницы стал, – без зла пробурчал Глеб, – не к добру это. Пожалей своё здоровьё и иди подобру от моего дома? Ведь имел уже горький опыт неприятности на свой якутский зад себе нажить из-за этой солонки. Неужели тебе этого мало?

– Это с какой стороны посмотреть, что опыт был горьким, – взвешивал мысленно свою речь Фаня.– Пускай я сломался здесь у тебя зимой, но зато я точно знаю, что первый раз я держал стоящую вещь, а не эту деревянную образину, что в кармане у тебя лежит. Мало того, я узнал, что тот Пифагор был трофейный, и он не должен был принадлежать ни генералу Беркутову, ни другому частному лицу. Место Пифагору в алмазном фонде страны или в Эрмитаже. Так, что Глеб Афанасьевич пока я тебя до конца не припёк предлагаю выгодную сделку. Поделим глазницы Пифагора пополам, и я забуду про тебя и твою фигурку. Должен же я как-то компенсировать своё прибытие на больничной койке?

Такой наглой и дерзкой речи от «непродажного милиционера», каким охарактеризовал Фаню Дильс, Глеб никак не ожидал. Его моментально затрясло от подкатившей злости. Он быстро посмотрел в обе стороны улицы. Убедившись, что улица пуста, со всей силы шибанул калиткой в грудь мента. Фаня упал на влажную после дождя землю, при этом прилично вымазав свой мундир. Посмотрев на свой вид, он смачно выругался в адрес Глеба, подобрал свою фуражку и, не оглядываясь, засеменил от дома походкой Чарли Чаплина, слушая за своей спиной заразительный смех своего обидчика.

На следующий день Глеб получил повестку в милицию, где Фаня допекал его почти два часа пустыми вопросами, пока ему кто-то не позвонил.

Фаня взял трубку, и моментально его смуглое лицо переменилось, стало каменным и побелело до цвета молока.

«Известие видно получил атомное?», – подумал Глеб. Ему было смешно смотреть на этого маломерного якута, который, выкатив свои узкие глаза, сжимал телефонную трубку обеими руками.

Такое впечатление было, что ему только что вырвали язык. Глебу он больше ни слова не сказал, а пальцем показал на дверь.

Возвратившись, домой, Глеб увидал толпу у своего дома скорую помощь и милицию. Дамка перегрызла горло прямо на крыльце незваному гостю, у которого обнаружили в кармане набор отмычек и документы на имя Курахшина Рева Кашифовича, уроженца Алмазной республики.

Вор не знал очень важной детали, существующей в этом доме, что последний покидая дом, снимает с Дамки цепь, и она свободно гуляет по двору, неся свою собачью службу – вот и поплатился за это!

Глеб тоскливо вгляделся в бездыханное тело неудачливого взломщика. У него не было никаких сомнений, что погибшего на такую нелепость мог подтолкнуть только Фаня.

Он посмотрел на конуру Дамки, та сидела на цепи и спокойно смотрела на толпу, будь – то ничего и не произошло.

– Это я на неё цепь накинул, – услышал он позади голос Феликса.– Она никого во двор не пускала, так менты хотели её пристрелить. Мне она без звука подчинилась. Как думаешь, чья это работа? – кивнул он в сторону трупа.

Глеб вначале пожал плечами, а затем произнёс:

– Думаю, что это якутский алогизм.

Через несколько лет после этого случая и Фаню пристрелят в лесу соседнего района, где он работал лесничим. Из милиции его выгонят. Такое было желание Глеба, и взаимодействовала ему Анна Каменская, жена Мариса.

Рукописи генерала Беркутова

Ему пришла телеграмма с берегов Волги, когда он сидел в своей богатой Рижской квартире с подругой из Германии Анной Байер и слушали за бутылкой сухого вина песни болгарской певицы Лили Ивановой.

Он расписался у почтальона за телеграмму и прочитал:

«Поздравляю тебя с рождением сестры!»

Дядя Глеб.

– Вот тебе раз, – обрадовался Марис и протянул телеграмму Анне, – мне в мои годы отцом надо быть, а у меня сестра появилась. Я рад за маму! Наконец – то она настоящего мужчину нашла! А он я тебе скажу мужчина, что надо! Герой и живу я сейчас не на свою жалкую стипендию, а на его деньги. Слышала бы ты, какой у него прекрасный голос! Ему можно петь без сопровождения оркестра. Но жалко, что он не поёт. Его с одной ногой на сцену в нашей стране не выпустят.

– А у нас в Германии бы выпустили, – сказала Анна.

– У вас же СЕПГ правит, а не КПСС, хотя это почти тоже – самое, но если по существу сказать, то у вас своя культура и другой народ.

– Это тебе кажется из-за меня? – спросила она.

– Нет, конечно, – опешил он, – ты то, как раз носишь только фамилию нерусскую, а играешь в шахматы как наш Михаил Таль и на русском языке изъясняешься не хуже меня.

Анна расплылась в улыбке и пригласила его танцевать.

Он с неохотой убрал с колен салфетку и, обняв её за плечи в медленном темпе, повёл по мягкому ковру. Она раскованно вела себя в танце, а Марис напротив, – был задумчив, и даже немного скован:

– Надо будет им тоже поздравительную телеграмму отправить завтра, – сказал он ей, – а дней через десять нанести им визит в Горький.

– А меня с собой возьмёшь? – спросила Анна на чисто русском языке.– Я знаю, что в этом городе жили раньше математик Лобачевский и композитор Балакирев и там много исторических памятников.

Марис после её слов замялся, и виновато опустив глаза, произнёс:

– К великому сожалению Анна, в нашей стране не каждый гражданин иностранной державы может посещать этот город. Я с удовольствием могу показать тебе Москву или Ленинград, но Горький прости? – не в моих силах. Этот город закрыт для иностранцев. Вот будешь моей женой, тогда мы с тобой объедем всю нашу большую страну.

– Ты мне уже делаешь предложение? – без грамма смущения спросила она.

Марис прекратил танцевать и, посадив Анну за стол, убавил звук магнитофона:

– А разве тебе не ясно, что я люблю тебя? – вопросом на вопрос ответил он.– У нас с тобой всё есть для семейной жизни.

– И появится ребёнок, который будет немножечко младше твоей сестры, – вставила она и засмущалась.

– Это не нарушение жизненного канона, – а любовный порыв двух взрослых людей. Они, любя друг друга, отдали свой долг природе!

– У нас с тобой тоже будет такая любовь, или ты больше будешь любить свои книги и шахматы? – подкидывала она ему свои игривые вопросы.

– Я считаю, что любовь не может быть одинаковой к одушевлённым и неодушевлённым предметам. Человек, который до фанатизма преклоняется своему идолу, но не так любит людей, – это вовсе не человек, а непонятное существо, которому всю жизнь твердили, что выше неразумных идей и дурацких приказов на свете быть не может. И не подумай, что я цитирую изречения философов? Нет, я к этому пришёл, когда прочитал рукописи своего деда. Они были вначале героическими, а после стекались к покаянию. Я его уважал и любил, только хронологию его некоторых важно жизненных дорог не знал. Мне жалко и печально, что прозрел он только на старости лет. Не закончил он свою книгу. Возможно, я приведу её к финалу? Но это будет в другое время, и надеюсь не в нашей стране. Пока ещё рано говорить о её издании.

– Как интересно, – сказала Анна, – а ты меня ознакомишь с этими рукописями? – обняла она Мариса и проницательно заглянула ему в глаза.– Может, я тебе помогу эту книгу завершить?

Марис ничего ей не сказал в ответ, а ушёл в спальню, оставив девушку наедине с включенным магнитофоном.

Анна, как и Марис была студенткой университета, но только в Лейпциге. В Ригу приезжала несколько раз по приглашению журнала «Шахс», – организатором матчевых встреч по шахматам среди студентов Риги и Лейпцига. На сеансе одновременной игры с Михаилом Талем, который являлся главным редактором журнала, – только Марис и Анна смогли с ним свести счёт в ничью. Там и познакомились молодые люди, когда великий гроссмейстер пожал им руки и вручил призы. А ещё она была главным посредником между Марисом и музеем Дрездена. При её активной помощи картины из дворцового ансамбля, пропавшие в войну возвратились обратно в музей.

Марис вернулся к Анне с улыбкой на губах и кипой общих тетрадей в руках:

– Нет ничего проще, – сказал он девушке и положил перед ней рукописи:

– Можно вслух? – спросила она.

– Да изволь, – если тебя не затруднит? По ходу дела я буду давать тебе комментарии. Но всё нам с тобой не осилить. Давай начало захватим немного, середину и конец. А у тебя время ещё будет после перечитать эти рукописи и не один раз.

Она открыла первую тетрадь и прочитала:

Независимо закончу я свои дневники, но рукописи завещаю своим близким родственникам в первую очередь единственному внуку Марису. Это их поколение должно в корне пересмотреть и исправить жизнь в Советском союзе.

Генерал КГБ В. М. Беркутов.

Я родился в городе Подольске в вотчине Московского Данилова монастыря в 1900 году в семье церковных служителей Ухановых. Мать с отцом были забиты царской охранкой за инакомыслие, в белокаменной Москве. Оставшись сиротой, в семь лет, я тогда не понимал, как буду жить в городе, где нет ни одного родственника. Но одна из молодых женщин Галина Соболева, которая проживала со своей младшей сестрой Софьей, – будучи старше меня на восемь лет, сжалилась надо мной и приняла в свой дом, где я прожил пять лет. Для меня она была и матерью и сестрой, так как Софья вскоре поступила учиться в Московскую балетную школу, принадлежащую ранее графу Шереметьеву. Я к Галине сильно привязался, и когда она за революционную деятельность угодила в ссылку, я уже знал, что буду делать. Мне было двенадцать лет, и я был вполне самостоятельным мальчиком. Добрался по воде зайцем до родственников Важениных в Нижнем Новгороде. Моя новая семья до этого, не знала, что я остался сиротой. А Галина не удосужилась им сообщить, чтобы не остаться одной. Важенины были учителями в лицее для дворянских семей, а также ярыми приверженцами марксизма. Не редко нам с их сыном Сашкой, который был намного младше меня, – приходилось подслушивать разговоры их ячейки о преобразовании человеческого общества и диктатуре пролетариата. Тогда мы чётко с братом уверовали, что эти люди самые умные и хотят человечеству добра. Это было заблуждение, но нам с Сашкой в конечном итоге наше суждение предначертает одинаковые судьбы.

– Прервись пока читать? – остановил её Марис, – дальше я тебе на словах скажу, что дед был революционером, и безжалостно относился к врагам революции, – расстреливал тех, борясь за диктатуру пролетариата. Потом он был чекистом в Латвии. В 1918 году советская власть была ликвидирована в Латвии. Твои земляки Анна захватили не только Латвию, но и Эстонию. В конце этого же года интервентов изгнали. Советская власть была восстановлена в Латвии, но ненадолго. Началась гражданская война, и на двадцать лет Латвия была забыта Советами. А дед всё это время жил в Латвии под вымышленной фамилией и занимался настоящим шпионажем. Моя родная бабушка в тридцатом году, умерла, и он тут – же женился на латышке, взяв её фамилию. В своих записях он признаётся, что вторую жену он завербовал при жизни ещё первой жены, то есть моей настоящей бабушки, – и она помогала ему во всём. Для меня это было ударом, когда эти рукописи я проштудировал после смерти деда с бабкой. Такие милые старички, а какой подрывной деятельностью занимались, – уму непостижимо. Впрочем, я горжусь ими! Они прикладывали все усилия, чтобы Латвия была свободной и счастливой. Но в последней тетради он на этот счёт имеет противоречивое мнение. Когда Латвия стала Советской, дед с бабкой были уже Беркутовы. Эту фамилию ни он, ни она никогда раньше не носили. Ты, наверное, догадалась, что он Уханов?

– Да, – кивнула она в ответ головой.

– Теперь бери шестую тетрадь и начинай читать с семидесятой страницы? – сказал Марис Анне, – я знаю, что тебя интересует, как попали к нему экспонаты из Цвингера? Там ты прочтёшь всю правду.

Анна закрыла тетрадь и взяла из стопки по счёту шестую тетрадь, нашла нужную страницу и, водя пальцем по строкам начала читать:

Это было в начале января 1945 года. Генерал Попов, послал нас с моим водителем Янисом и радисткой Симой в самое пекло врага в Берлин за ценной информацией. Девятого числа мы были уже на явке в доме мебельщика Риттера. Он был антифашист и радушно принял нас. Дело близилось к победе. Немцы уже Гитлеру не верили. Риттер вечером увёз Симу в безопасное место, ближе к Дрездену, где она информировала ежедневно центру добывшую нами важную сводку. Надо сказать честно, не было бы антифашистского движения тогда, трудно сказать от кого бы мы получали верные сведения. Тогда Советскими войсками готовилась Висло – Одерская операция. Она была важна, как и для наших войск, так и для союзников. Немцы тоже были не лыком шиты, Гудериан знал о наступлении наших войск и предупреждал Гитлера, но тот не внял его советам и окончательно потерял доверие у своего народа. Началась операция двенадцатого января. Германию зажали и с востока и с запада. Мне трудно было тогда судить, но сейчас я твёрдо уверен, что перелом в войне был совершен не на Курской дуге и не в Сталинградской битве, а именно в этой операции. Былой мощью немцы уже не отличались. Наши танки с пехотинцами положили боле семидесяти тысяч фашистов. Союзники с этой победой исправили своё тяжёлое положение и начали массированное наступление на города Германии. Тринадцатого февраля американской авиацией был разрушен город Дрезден. Я тогда со своей группой находился рядом в городе Пирна. Сто тысяч человек погибло под развалинами Дрездена. Геббельс плакал тогда и всю вину бомбёжки города свалил на Геринга. Он требовал у Гитлера в отместку немедленно казнить всех союзных военнопленных, но от такого шага Фюрера удержал Риббентроп. (Невероятно, но этот факт был установлен на Нюрнбергском процессе).

В этот день мы потеряем Симочку. Вместе с рацией она тоже попадёт под бомбёжку. Мы остались без связи, и дальнейшее наше нахождение в этом логове врага было бессмысленно. Но у нас имелись явки и второе задание в Чехословакии, где кроме немцев господствовали и власовцы. Немецкие друзья сделали нам документы и достали машину. Вот тогда мы на Эльбе с Янисом наткнулись на дымящийся автомобиль, в котором были убиты через лобовое стекло два американских солдата. Помощь им уже была не нужна, но сокровища, которые находились в машине и ящик сигар мы быстро перетащили в нашу машину. Пробраться с таким добром, которое находилось у нас в машине, ни практически, ни теоретически было просто невозможно. И тогда мы свернули с Янисом на кладбище и, раскопав могилу, некой Мадлен Кемпка, сложили все ценности (кроме сигар), в гроб с высушенными костями. Сейчас я убеждён, что совершил тогда большую ошибку, что захоронил туда экспонаты. Но об этом чуть позже. Мы добрались до Чехословакии без препятствий и пробыли там до конца войны. Янис оказался не только хорошим водителем, но и отважным разведчиком. В апреле месяце я был ранен в Пльзене и Янис практически всю мою работу по РОА выполнял один. Когда вошли наши войска в Прагу, он был одним из путеводителей нашей армии, показав на карте формирование не только власовцев, но и многотысячной армии немцев. Сам бился за освобождение Праги, за что получил орден. Но только одного он не может понять до сих пор, почему наших солдат похоронили вместе с власовцами на одном Ольшанском кладбище? Разве это не кощунство над советским воином? Теперь я тоже так думаю. Когда в Праге стало спокойно, мы с Янисом вернулись к нашим захоронениям. Ювелирные изделия я сдал в штаб армии, но признаюсь не все. Две картины и затейливую фигурку Пифагора я забрал себе с разрешения генерала Попова. Фарфор мы поделили поровну с Янисом. Теперь вернусь к своей ошибке. Мы не всё выгребли из могилы Мадлен, – кое – какие ювелирные изделия оставили в гробу. В принципе это был золотой запас на чёрный день. Мало ли что случится. Понимаю, что это выглядело в то время с нашей стороны, как государственное преступление, но мы не знали, как повернётся к нам судьба после победы. Были помыслы у штабного начальства продлить наше пребывание с Янисом на территории Германии на неопределённое время. Но к счастью всё обошлось, зато добраться до могилы Мадлен у нас не было возможности. Вернее сказать мы на кладбище попали, но от этого живописного места остались обугленные развалины, выкорчёванные деревья и чёрные воронки. Это было безжалостное творение американской авиации. Остатки немецкой армии прочно засели в этом кладбище и ожесточённо оборонялись. Выбить с малой кровью их можно было только с воздуха. Вот союзнички и постарались, так что уничтожили не только фашистов, но и все памятники. Найти нужную могилу, нам не предоставлялось возможным. В 1948 году мы с Янисом на Опель – адмирале посетил ещё раз это место, и какое же было наше разочарование, когда на месте кладбища увидали выросшие новые строения. Ясно было, – к Мадлен нам никогда теперь не добраться. Особо хочу заострить внимание на одной вещице из того трофея, – это фигурка Пифагора. Больше всего хлопот мне доставил она. Мне нравилась эта фигурка, она чем-то похожа на японскую миниатюру. Если на неё долго смотреть, то она вдохновляет меня к творчеству. Мысли ясные становятся, и я тогда сажусь за свои дневники. Но в скором времени я понял, что обладает Пифагор и вредной силой. Дом он мой не разрушил, но столько хлопот предал, что я поневоле начал задумываться. А не избавиться ли от Пифагора? Решил вначале его показать одному известному коллекционеру из Клайпеды. Посмотрев на фигурку, он сразу определил, что изготавливал её великий мастер, возможно даже эпохи возрождения. Но что интересно ни в одном мировом каталоге эта Пифагор – чернильница не значится. Тогда мне пришлось рассказать ему, откуда у меня появилась чернильница и что три месяца она хранилась в гробу с мощами старой женщины.

Надо было видеть его глаза в этот момент. Они у него просто выкатились из глазниц. Тут от него я узнал, что ни в коем случае нельзя прикасаться к чужим могилам, так как много захороненных людей имеют проклятия. И эти проклятия будут человека преследовать повсюду. Он мне посоветовал сходить в церковь исповедоваться батюшке и осветить Пифагора. Для меня сыну священнослужителей, как ни странно было смешно слушать такую ересь. Я несколько раз присутствовал при эксгумации, и ничего со мной не было. Но этот выродок Пифагор нет да нет, напоминал мне о себе своими шалостями. И я тогда решился совершить поход в церковь. Когда выходил оттуда был сфотографирован своими коллегами, а на следующий день я был отправлен на пенсию. Вскоре пришло письмо из Клайпеды от коллекционера Ромуса Белюниса. Он мне сообщил, что навёл справки о Пифагоре. От немецких коллекционеров он узнал, что принадлежала эта фигурка раньше Кнуту Гамсуну, – писателю из Норвегии и подарил он её не музею, а самому Гитлеру. Для меня это сенсация и при возможности я тщательно займусь проверкой этой версии. А пока я на этом ставлю точку, но к Пифагору обязательно вернусь на следующих страницах.

– Мне, как будущему историку очень интересны эти записи, – закрыла она тетрадь, – тебе на ней можно защитить диссертацию и получить хорошие деньги не только в СССР, но и у нас в ГДР. А, ещё лучше поступить с Пифагором, так же, как ты сделал с картинами.

– Это исключено, – сказал Марис, – фигурки нет, и ты про неё забудь, как забыл и я. Дальше читать будешь или мне откровения деда на словах рассказать?

– Пожалуй, лучше я тебя послушаю, – сказала Анна, – читать эти рукописи надо вдумчиво и одной.

– Я согласен с тобой Анна! – ответил Марис, – более того, скажу тебе, что эти тетради очень опасны. Они несут в себе антисоветчину и я думаю, дед хотел их опубликовать за границей. Он раскрывает многие вещи, которые являются тайной. Дед описывает, как казнили русских людей только за одно неверное слово и самое горькое, что он тоже причастен был к этому, что выворачивает мне всю душу. Я деда злым никогда не видал. В моей памяти он остался добрым и уравновешенным человеком. Он вначале радовался, когда я у него в шахматы выигрывал. А позже я начал замечать за ним, что при каждом очередном мате, он пил успокоительные препараты. Тогда я начал специально проигрывать ему и он это понял и мне однажды сказал: