Текст книги "Хвост фюрера. Криминальный роман"

Кондитерский визит

Прошёл Новый год и утром третьего января в доме Глеба появились незваные гости. Он ждал их и к разговору был готов. Так – как пропажа важных документов, якуту ничего хорошего не сулила. Показав Глебу удостоверения сотрудников милиции, они попросили пропустить их в дом. Один из них был в штатском и назвался майором Бубликом. Второй был старший лейтенант Коржов, – его Глеб знал визуально. Он был тоже заядлым рыбаком, и им на Волжских просторах приходилось друг с другом встречаться. В городе его звали все Коржиком или Коржом.

Глеб посмотрел на их удостоверения, почесал затылок и весело рассмеялся.

– Что вам так смешно Кузьмин? – глупо улыбнулся старший лейтенант.

– Ну, как тут не засмеяться, – сквозь смех произнёс Глеб, – мне к завтраку милиция прислала кондитерские – мучные изделия. Они смешней не могли ничего придумать? Не признаю я таких пряников, – больше к черняшке привык, так и передайте своему руководству! И разговаривать с вами мне не о чем, тем более у себя дома. Перед праздником пришёл один из ваших, – забрал мою личную вещь. Говорю, положи на место, – эта вещь не любит чужих рук, так он не поверил. А вышел из дома, сломал ногу. Только тогда он мне Пифагора вернул, а послушал бы меня сразу, глядишь, без травмы обошёлся.

– Вот о его визите мы и пришли поговорить, а тревожить вас инвалида мы не решились. Всё-таки не близкий путь до нас, – сказал Коржик.

– А я вас, кажется, знаю? – посмотрел на старшего лейтенанта Глеб.– Никак раньше не думал, что вы работник милиции? – притворился он, не отрывая взгляда от Коржика.

– А я вот в отношении вас, всегда знал, кто вы! – сказал гордо Коржов.

– У нас с вами миссии разные, – парировал Глеб, – вы следите за мной, а я исследую. Ну ладно тогда входите, – впустил он их в дом, – видать, вы люди неплохие, если собака не рычит?

– Интересно, что вы исследуете? – спросил Бублик, когда вошёл в дом.

– Работу вашу, которая ни к чёрту не годится. Зачем меня тревожить? Неужели не видать, что я живу спокойно и никому неудобств не доставляю! Жениться вот собрался!

Глеб выдвинул из-под стола две табуретки и предложил им сесть. Достав с печки пачку сигарет, он закурил и сам тоже присел у окна.

– Если вы следите за мной, то, наверное, поняли, что я честный хлебушек ем?

– Неужели от воровской веры отказался? – иронизировал Бублик, – жениться собрался, честным хлебом стал питаться. Совсем ангелом заделался.

Глеб не придал никакого значения иронической тираде сотрудника милиции и, достав из коробка спичку, прикурил находившуюся у него в губах сигарету. Затем щелчком послал коробок на стол.

– Что молчишь Таган? – не унимался Бублик, – или я действительно в цель попал?

– Я на свободе уже приличное время нахожусь, и то, что было в заключении, давно быльём поросло, – сорвался на хрипоту голос Глеба.

– Не надо только нам арапа заправлять? – продолжал наседать Бублик, – мы – то знаем, что заезжают к тебе гости из воровского клана и знаем, что в Горьком у вас есть несколько блат – хат, где сходняки воровские проходят. Так, что мы тоже не зазря хлеб едим. А ты на нас не дуйся мы не звери, и вполне понимаем тебя. Не так просто покинуть порочный круг.

– Если знаете, прихлопните всех воров одним разом, – или вы ко мне за санкцией пришли? – ухмыльнулся Глеб.

– Вот этого не надо? – взъерошился Корж, – мы к тебе по-человечески пришли поговорить, а не сыпать хамскими изречениями.

– Ну и говорите без ехидства, – повысил тон Глеб, – нечего меня в чём-то подозревать и ворошить старое. Задавайте ваши вопросы?

– Ты Владик отдохни? – обратился Бублик к старшему лейтенанту, – дай мне с ним поговорить?

Корж промолчал и, потянувшись к валявшему на столе коробку спичек, достал оттуда одну спичку, засунул её себе в рот, давая понять, что он будет молчать.

…В это время из спальни вышла Наталья в своём чёрном халате с золотистыми звёздами. Увидав посторонних людей в доме, она скупо с ними поздоровалась и, закрыв ладонями помятое от спанья лицо, подошла к рукомойнику, который стоял за печкой.

Корж, увидав её, вытащил спичку изо рта и, вытаращив глаза на майора, тихо произнёс:

– Смотри Палыч, это типичная маруха, а может бандерша? – у неё все руки в золоте.

Бублика тоже заинтересовала, красивая женщина в оригинальном халате и с дорогими украшениями на пальцах, но он не стал делать скороспешных выводов, а только вопросительно посмотрел на Глеба, дожидаясь от него ответа на реплику Коржа.

Но Глеб вновь рассмеялся и, встав с места, подошёл к Наталье и, обняв её за плечи, на ухо прошептал:

– Будь добра, когда умоешься, надень свой костюм с наградами и явись сюда при полном параде?

– Я слышала, что они сказали, – тихо произнесла она, – и поняла, что ты от меня хочешь.

Глеб вышел из-за печки и, подойдя вплотную к Коржику, сказал:

– Если бы, такие как она, были бандершами, то не сидел бы ты сейчас здесь в моём доме. А драил бы паркет и чистил туалеты у какого-нибудь фон Бюргера, а ещё хуже глотал бесплатно пыль на рудниках Рура и чах от силикоза.

– Глеб Афанасьевич, давайте не будем отвлекаться, – сказал уважительно Бублик, – старший лейтенант, по молодости своих лет не подумавши, высказал свою мысль. А мы собственно пришли задать вам другие вопросы.

Он поморщился, будто хватил ложку горчицы с хреном и несколько раз громко чихнул себе в обе ладони. Отчего сразу скнфузился.

– Будь здоров майор! – хихикнул Коржик.

– Отстань, – отмахнулся от него Бублик и, оправившись от обильного чиха, уставился на Глеба:

– Как вы знаете, с нашим сотрудником случилось несчастье, – ребром ладони он провёл по столу, – то, что он травмирован это полбеды, но он говорит, что у него была папка с собой, где лежало его удостоверение и важные документы, с ключами. За эту утрату он может не только получить дисциплинарное взыскание, но и лишится работы.

– Папки с ним не было это точно, – не моргнув глазом, сказал Глеб, – можете у мальчишек спросить, они были рядом.

– Мальчишки папки тоже не видали, но есть вероятность, что он оставил её у вас дома. Отвлёкся и забыл. Бывает же такое?

– Вы хотите сказать мою вещь забрал, а свою оставил? – сказал Глеб и посмотрел на нырнувшую в комнату Наталью.

– Не исключается и этот вариант, – вперился, словно коршун в глаза Глебу Бублик.

Глеб понимал, что они ему не верят и чтобы сбить их пристальные взгляды от себя, встав из-за стола, сказал:

– Подождите минутку? – я сейчас приду.

Он прошёл к Корнею в сени и достал из тайника Пифагора. Затем, замаскировав тайник, вернулся к гостям.

– Вот он на что покусился, – поставил он Пифагора на стол, – неужели вы думаете что, положив его в себе в карман, он забыл у меня свою папку? Такого не может быть! Мне один знакомый мент рассказывал, что папка является для него продолжением руки. А если у вашего якута нет такого правила, то он никудышный опер. Пускай идёт в дворники или вагоны с цементом разгружать. Но вам я вполне серьёзно говорю, что папки я у него не видал. Пускай ищет, там, где до меня был. И скажите ему, что никакого отношения к убийству Дыбы я не имею.

Но милиционеры его уже не слушали, они крутили в руках Пифагора.

– Про эту статуэтку говорил Ростислав, – причмокнул от восхищения Коржик, – надо её проверить по нашим сводкам. Может она действительно ворованная, – этому хлюсту верить нельзя.

– И ты туда – же, – взбеленился Глеб, – ну что за твердолобость такая? Говорю вам не ворованная она, – подарили мне Пифагора. Ясно тебе Коржик!

– Кто подарил? – подозрительно покосился тот на Глеба.

– Я подарила, – раздался сзади женский голос.

Они повернулись к ней и увидали перед собой Наталью. Она предстала перед ними в строгом костюме с наградами на груди.

Коржик так задрал голову, что у него шапка слетела с головы, а Бублик непонятно почему-то улыбнулся.

– Посмотрели? – теперь верните статуэтку хозяину? – требовательно заявила Наталья. – И напрасно вы пришли нас обидеть. Он не вор, и я не маруха, – обожгла она своим взглядом Коржика. Хотите узнать, кто я? – позвоните в область, генералу КГБ Важенину Александру Дмитриевичу. Он вам быстро объяснит и про меня и про статуэтку. Или может мне самой ему позвонить?

У Бублика после её слов, будто ком в горле застрял. Он не мог выдавить из себя ни слова, но статуэтку вернул обратно на стол. Коржик же в отличие от него встал с табуретки и, отдав честь Наталье, произнёс:

– Гражданочка будьте добры, предъявите ваши документы? Важенин человек важный, но нас такими выпадами не напугаешь. Мы встречали уже ухарей, которые прикрывались им, так, что не обессудьте, но в паспорт мы ваш должны взглянуть. Того требует порядок и наша служба.

– Да конечно, – сказала Наталья и удалилась в комнату. Оттуда она вышла с женской сумочкой и протянула Коржику пачку документов. Тот открыл её паспорт и произнёс:

– Так, так, – значит вы из Риги, то есть гражданка Латвии, а цель вашего приезда в нашу область какова? – спросил он.

– Э – Э, – молодой, ты чего спрашиваешь глупости? – постучал по столу Глеб, – она гражданка Советского Союза и имеет права, разъезжать свободно по всей стране. Это мне запрещено посещать некоторые точки страны, а ей всё дозволено. Горький хоть и закрытый город, но не режимный. И я вам сказал уже, что приехала она ко мне. Свадьба у нас с ней скоро будет!

Никто не заметил кроме Глеба, как загорелись её щёки, после его слов.

– Я Глеб Афанасьевич по форме спрашиваю вашу гостью, и вы не думайте, что я придираюсь к ней, – продолжая, знакомится с документами, ответил Коржик. Когда он открыл удостоверение личности, то сразу передал его Бублику, изобразив при этом необтёсанную гранитную физиономию:

– Извините, товарищ лейтенант? – отдал он честь Наталье, – сами понимаете служба такая.

Глеб не подал виду, что удивлён этим известием не меньше чем Коржик и отвернулся к окну.

– Теперь понятно, откуда вы Важенина знаете, – произнёс Бублик, – выходит вы в войну у него работали?

– Вначале был госпиталь, а после ранения переводчицей у него работала, – ответила она, – а Александра Дмитриевича я знаю всю свою сознательную жизнь, он брат моего отца.

– Простите нас Наталья Матвеевна? – поклонился ей Бублик, – не обессудьте, вы должны нас понять? Преступник ушлый сейчас пошёл. Ничем не гнушается, и в военных рядятся и в моряков, а на Новый год в нашем городе Дед Мороз обокрал общество слепых. Украл у бедняг радиолу из красного уголка и подарки, предназначенные для их детей. Хорошо вовремя взяли его, а то бы дети после ёлки без подарков остались.

– Да я понимаю, конечно, но по статуэтке этой я вам дам предельно ясное объяснение, – сказала Наталья, – она принадлежала моему папе генералу, – герою Советского Союза Беркутову Матвею Всеволодовичу. Когда папу убили, то, не зная, что она была у моего сына, я заявила её, как пропавшую. Так, что если у вас есть на неё какие-то ориентиры, то знайте, они устаревшие.

– Спасибо Наталья Матвеевна, – это ценное для нас известие. Ещё раз прошу нас простить, а папку Фанузина придётся искать в другом месте, – посмотрел Бублик на смотрящего в окно Глеба. – А вообще – то мы пришли не только по пропавшей папке, хотим сообщить вам Глеб Афанасьевич, что убийца Дубенко арестован, им оказался его друг Ганс. Полбутылки водки между собой не поделили, вот это и стало корнем преступления. Дико конечно слышать, но тут уже ничего не поделаешь, такие нравы у бездомной молодёжи.

Глеба эта новость несколько обрадовала.

«Хоть какие-то подозрения отпадут от воров», – подумал он. Милиции он виду не подал, и ликование упаковал в густоту своей души. Он как стоял у окна, так и остался стоять в прежней позе. И даже не попрощался с ними и тем более не пошёл их провожать.

Всю церемонию вежливости за него провела Наталья, сказав им на прощание, чтобы они, чем нервы трепать фронтовику, похлопотали бы ему лучше о машине с ручным управлением.

– Это не в нашей компетенции, – ответит ей Бублик, – такими вопросами занимается военкомат с исполкомом и посоветовали обратиться к генералу Важенину.

Твои следы не запорошит пурга

Наталья проводила их до калитки и, вернувшись в дом, сказала:

– Мороз отпустил немного, – может, мы в город Глеб выйдем? В кинотеатр сходим, – я сто лет уже там не была. Да и с городом хочу познакомиться, как следует. Я же по-хорошему его и не видала. А вечером я думаю к родственникам с ночёвкой съездить.

Глеб повернулся к ней и чуть нервничая, спросил:

– Наташа ты, почему от меня скрыла, что была лейтенантом НКВД?

– Лейтенант это громко сказано, я была простым переводчиком у дяди Саши Важенина. Работала в основном только с пленными немцами. А звёзды я даже не знаю, за что мне давали? Но тебе Глеб хочу напомнить, что ты забыл, видимо нашу первую встречу. Я тебе сразу сказала, что после ранения работала на секретной службе.

Она подошла к нему и нежно обняла его:

– Неужели ты из-за такого пустяка можешь обижаться дорогой? Двадцать лет уже прошло моего последнего перевода, и с тех пор я никакого отношения к комитету безопасности не имею. Даже папа меня не уговорил остаться работать в его ведомстве. Я больше придерживалась к совету мамы. Она была очень мудрой и целеустремлённой женщиной. Знал бы ты, сколько она сил в моё воспитание вложила? Папа иногда проявлял ревность, за мою большую привязанность к ней, чем к нему. И это отчасти было правдой, мама всегда была со мной, а папа в командировках. И в трудные годы войны мы заботились с ней друг о друге. Не было у нас с ней такой заботы, возможно, кто-то из нас бы не выжил. Даже после войны, она всегда заботилась обо мне и всегда утром за завтраком мне давала наставления. Она так боялась за меня, что я как некоторые фронтовички буду курить и пить водку, не понимая, что для меня это всё чуждо. Как сейчас помню: Приехал дядя со своей дочкой Фаиной к нам в Ригу, и он принялся меня уговаривать. Он предлагал мне вернуться на старое место работы в Горький. Обещал хорошее жильё и интересную работу в его ведомстве. Папа тогда был не за и не против. А тут внезапно он угодил в госпиталь. Это был тысяча сорок восьмой год. Мама тогда мне сказала:

«Наталья, душечка, – твоя миссия на земле, не должна быть похожей с миссией нашего папы. Когда наш народ узнает, что за пограничной полосой жизнь другая и там людей считают за людей, то я думаю, нашего папу не будут считать героем. И он это хорошо понимает. Мы с ним почти каждый день перед сном эту тему обсуждаем. Он считает себя повинным во многих неправильных течениях правительственных приказов. Ты многого не знаешь, но на этом фоне, его увезли с отравлением в госпиталь, где у него произошёл коллапс и он чуть не помер. Я не отходила от его кровати, пока он не пришёл в себя. Тогда его первой просьбой было, чтобы я принесла ему рукописи в палату и пистолет. Рукописи я ему принесла, а пистолет не посмела. Сказала ему: Мой милый! – если ты не хочешь побывать на свадьбе у нашей Наташи и после пеленать внуков то лучше вскрой себе вены, но не надо пугать выстрелами врачей и больных в госпитале. И к этому я добавила, что он самолюбивец, жаждущий уйти на территорию спокойной жизни без меня. Этим я восстановила его мозг, и он отказался вообще от своей ужасной затеи».

– Как сейчас помню, – сказала Наталья, – мама подошла ко мне и нежно обняв, произнесла:

«Твоя Наташа миссия на земле спасать и радовать людей! Мы с тобой в войну вместе в госпитале в Горьком работали. Ты же прирождённый лекарь. Ты можешь лечить словом. Вот и иди, учись для здоровья людей! Ты же давно поняла, какое счастье спасать людей от смерти!..»

– Она была права, – перебил Наталью Глеб, – ты мне тоже жизнь перевернула, бросив всего лишь один взгляд на меня, после которого, я понял, что поплыву, против течения. И я рад, что встретил тебя!

– Спасибо Глеб, – смутилась она, – именно благодаря маме я твёрдо решила жизнь свою связать с оздоровлением народа. Вспомнила муки солдат в госпитале, вот и пришла к такому решению.

– Я помню, ты мне, что-то похожее говорила о родственнике, но не придал тогда значения твоим словам, а ты оказывается, с таким важным «мандарином» не просто знакома, но и кровным родством повязана. Твоя связь со мной может тебе боком обойтись.

Она потрепала ему голову и поцеловала в щёку:

– Ничто и никто не может разрушить наш союз, кроме тебя самого! А дядя Саша меня поймёт. Он прекрасно знал Каменского и давно мне советовал порвать с ним.

Глеб взял в руки сигарету, пытаясь её прикурить, но несколько отсыревших спичек заставили его сжать в кулаке сигарету и выбросить коробку со спичками в мусорное ведро:

– Хрущёвские спички фуфло, – сказал он, – лучше от углей из печки прикуривать.

– Печка это тот же очаг семейства. Если в ней будут постоянно тлеть угольки, то и жизнь наша не потухнет! Именно для этого я к тебе и приехала, – сказала Наталья.

Он воспринимал её слова и понимал, как она права и что воровской разъезд, стоявший на его пути, он сможет объехать только с Натальей. Главное слово было за ней! Поэтому он посчитал лишним рассказывать ей о своём казначействе у воров. Она только должна сказать ДА! Все остальные заботы он оставит за собой.

– Пойми Наталья, я не простым зэком был, а вором в законе, что это такое я могу тебе объяснить.

– Ничего мне не надо объяснять, – сказала она спокойно, – я знаю практически всё про эту категорию людей, и никакого страха и отвращения к этим людям у меня нет. Давай лучше обговорим с тобой день нашей свадьбы и составим список, что нам нужно будет для неё. А свою родню я сегодня озабочу. Попрошу, чтобы они помогли мне произвести обмен квартиры, и послезавтра отправлюсь домой. Впереди у меня дел будет невпроворот. В Омске первого февраля состоится суд над убийцами моих родителей. Я должна быть обязательно там.

Она покосилась на поблескивающего своими глазами Пифагора. Ей показалось на миг, что эти неподвижные глаза прожигают её с ног до головы. Тогда она нервно схватила его в руку и, посмотрев пристально по сторонам и увидав пустой чугунок, спрятала его там.

– Избавься от него? – сказала она раздражённо.– Ты уже, наверное, понял, что от него только одни беды исходят? Видишь, и сотрудник милиции пострадал.

– Ни мне, ни моей семье этот хвост фюрера горя пока не принёс, – ответил он и, достав Пифагора из чугунка, добавил, – а якут сам виноват. Не надо преступать закон! Пифагор ему не принадлежал. По праву он принадлежит мне. Вы с Марисом мне его подарили. И фигурка эта действительно не простая, – что-то в ней мистическое скрывается? – Глеб потряс фигуркой в воздухе.– Не просто так Дамка от него шарахается.

– Крови на этом костяном Пифагоре, по-видимому, много, – сказала Наталья, – вот поэтому собака чувствует и бежит от него как чёрт от ладана.

Глеб не стал прятать Пифагора в тайник, а поставил его в своей комнате на телевизор.

– Пускай здесь поживёт немного, – сказал он, – понаблюдаю за ним. Если что закину его в одно место, где он предастся забвению до лучших времён.

Наталья после обеда уехала в Горький навестить своих родственников, и Глебу пришлось спать одному в эту ночь. Он долго ворочался в постели, – сна не было. В голову лезли какие-то нелепые мысли. Они наползали одна на другую и сразу забывались, туманя голову. Тут он вспомнил о Пифагоре и догадался, отчего страдает бессонницей. После того, как Глеб отнёс его обратно в тайник, веки его стали тяжёлыми, и он сразу уснул.

…День свадьбы ориентировочно Наталья с Глебом назначили на восьмое марта, но своей родне он пока ничего об этом не сказал. Глеб за это время должен был отчитаться перед воровским сходом за кассу и объяснить причину своей добровольной отставки. Он понимал, что разговор будет неприятный с ворами. Хотя больше половины воров считались его близкими друзьями, но были и такие, которые давно тянулись к воровской кассе. Двоих таких он мог смело назвать, – это Лазарь из Рязани и Разлёт из Саранска. И его уход им будет только на руку. Глеб понимал, что не каждый вор сможет понять его резкую смену жизненного пути и возможно последуют неприятные уколы и даже грубые выпады в его сторону. К этому он был готов, и слова нужные для схода у него были давно припасены. Он знал, что совесть его перед своей братией была всегда чиста, и надеялся, что его проводят пускай и не почётно, но без проклятий. И главной опорой в этом деле он считал Часовщика – патриарха преступного мира, у которого не было обеих ног.

Настал день отъезда Натальи. Как назло Глеб не мог её в этот день проводить до аэропорта. Он был вызван во ВТЭК по продлению ему группы инвалидности. Эта комиссия для него была важна, так – как обеспечивала его материальное, пускай хоть и небольшое, но состояние, которое не позволило бы ему умереть с голоду в трудные времена.

Наталья уезжала от него в хорошем настроении налегке и без багажа. В руке у неё была одна дамская сумочка и свежая роман-газета.

– Я намерена, в скором времени возвратиться, – сказала она Глебу при всей семье, – поэтому все свои вещи оставляю. Мне очень приятно было познакомиться с вами! – повернулась она к его родственникам.– Вы очень приветливые и милые люди, и я к вам привыкла! Откровенно сказать мне этот дом и покидать не хочется, но надо! Единственный сын в Риге остался, и другие неотложные дела зовут в дорогу.

– До конца зимы твои следы в наш дом пурга не успеет запорошить, – сказала Дарья, – а там март наступит, и свадьбу сразу сыграем.

Глеб с Натальей недоумённо переглянулись.

– Ты – то откуда знаешь? – изумился Глеб.

– Сорока на хвосте принесла, – засмеялась Дарья.– В численник сегодня заглянула. Искала рецепт запеканки и наткнулась на ваши подписи, под числом восьмое марта и словом «Загс». Догадаться не трудно, что свадьба грядёт и бычка придётся заколоть.

– Свадьба слишком громко сказано, – поправил сестру Глеб, – соберемся своей роднёй после загса, да Феликса пригласим с женой.

– А про мою родню в Горьком ты забыл? – напомнила Наталья.– Они меня не поймут, если не будут сидеть у нас за свадебным столом.

Он понял, что поспешил со своими высказываниями и, изобразив виноватое лицо начал оправдываться:

– Я не против твоей родни, но разве она согласна, со мной породниться. Я – то ведь их никого не знаю. А обо мне ты им, вероятно, всё рассказала.

Она подошла к нему и, обняв на прощание, сказала:

– Я счастья хочу и больше ничего, а моя родня это понимает. Даже дядя Саша меня не стал отговаривать от брака с тобой. Единственное, что я от него скрыла, – не сказала про твой воровской титул. Я посчитала, что нет никакой надобности в этом. Всё равно он по своим каналам за пять минут узнает всё о тебе. Одно я знаю, он будет только рад, что жить я буду невдалеке от него, – так он мне и сказал.

Она поцеловала его и на ухо прошептала:

– Если будет скучно, вспомни обо мне? – Знай, что в мыслях я всегда с тобой! Не тоскуй и не грусти, а всегда меня люби! – сказала она на прощание и приподняв подол своей шубы села в машину Корнею и помахала всем рукой.