Текст книги "Хвост фюрера. Криминальный роман"

Я тебя не понимаю

Марис милый, мы оба с тобой учёные люди. Неужели ты мне не позволишь опубликовать эту книгу и продать Пифагора? Покупатель на него есть и готов отдать за него бешеные деньги. Ты только подумай, сколько денег будем мы иметь, и какую правду мы принесём мировой общественности? Мало того, мы гонорар, полученный за книгу, положим в любой Швейцарский банк для нашей дочки Сабрины. Нет давно СССР, и разнесли Берлинскую стену. Или ты думаешь, что вернётся всё назад? Дудки! – ваш пьяный Ельцин, как и Пётр 1 тоже по Европейскому окну неплохо рубанул.

Марис сидел у только что нового купленного компьютера и печатал статью в журнал. Он приподнял очки на лоб и не без возмущения произнёс:

– Ты Анна хлопала в ладоши раньше нашему президенту, а сейчас отрыгаешься на него всяческой скверной. – Да может он и пьянь хроническая, но феерию он нам создал прекрасную. Мы с тобой стали жителями Германии. Ты общаешься со своими родственниками каждый день. Я вдохновляюсь демократией. Мы с тобой имеем любимую работу, которая даёт нам неплохие доходы. Неужели не ясно, что наша дочка никогда ни в чём нужды знать не будет? Чего тебе ещё надо?

– Ничего мне не надо, – обидевшись, сказала Анна, – но ты не забывай, что в Германию мы приехали ещё при Брежневе и поэтому спать я тебя к себе сегодня не пущу. Мне надоели твои коммунистические суждения.

Марис раздражённо сбросил свои очки со лба и, потерев виски рукой, сказал:

– Я образно насчёт Ельцина выразился, но дядя Глеб никогда бы у нас в гостях не при Брежневе, ни при Андропове не побывал, а при Ельцине каждый год нас с мамой навещает. Помимо этого – не останавливаясь, продолжил Марис.– У нас есть с тобой сын, зарабатывающий себе самостоятельно на жизнь и совсем взрослая дочь. У них у обоих прослойка советская, а не немецкая. Допускаю, что Август живёт в другом государстве, а Сабрина того и гляди выйдет замуж. Как ты не можешь понять что, опубликовав эту книгу, вся Германия будет знать, что палач по фамилии Беркутов является прямым родственником Августа и Сабрины Каменских. Мне надоели косые взгляды в Риге из-за деда. Только поэтому я не желаю подобного отношения к нашей семье в Лейпциге. С меня хватит! Я хочу спокойствия! А с Пифагором делай, что хочешь. В конце концов, его тебе подарили, а не мне. – После чего он взволнованно вскинул рукой и ударил всей рукой по панели компьютера: – Я, кажется, начинаю понимать, что ты любила не меня, а русскую историю и ты многого добилась на этом поприще. Мне бестолковому надо было сжечь все рукописи деда и уйти в забвение. Но я выдал тебе семейную тайну, и всё из-за того, что ты меня обезоружила своим неординарным мышлением. Я глуп, – ты умна! Нашла себе тему, которая принесёт тебе славу, но опозорит меня и всю мою родню, которой сейчас и так не сладко живётся. Или ты забыла, как нам с тобой помогала моя мама и дядя Глеб? Если ты меня хочешь морально убить, – убивай! Я переживу, но запомни, наша дочь тебе тоже не простит это издание.

Анна женщина с ясным умом и обворожительными глазами, не вскипела от его необдуманной речи, а встала с кресла провела руками по своим бёдрам и, подойдя к мужу обхватив его голову, сказала:

– Дорогой, ты же знаешь, что я люблю только тебя и ты не должен пылить даже сегодня? Неужели ты не понял, что сегодня день не для наших утех? У меня кризис наступил, – а у тебя воздержание. Глупыш, – нажала она пальцем на его нос.– И кто тебе сказал, что я собираюсь писать хронику? У меня была возможность эти рукописи опубликовать у Виталия Коротича в журнале Огонёк, но я не сделала этого. У меня совсем нет желания причинять боль нашей семье и тем паче дяде Глебу, – святому человеку, который, не только помогал нам материально, но и всю свою жизнь мне по листочку рассказал. Он во весь свой рост для меня является ярко художественным фолиантом. Но очень жалко, что жанр его воровской жизни не мой. Я издам художественное произведение, и ни одной фамилии знакомой ты не найдёшь, но дяди Глеба тоже коснусь. В этой книге никакой гиперболы не будет. Там будут только реальные факты.

После её слов Марис учащённо заморгал:

– Прости Анна? – промолвил виновато Марис, – у меня, наверное, дурная энергетика, если не понял самого близкого и родного мне человека. А дядя Глеб действительно святой человек, хотя в бога он не верит.

Марис встал с кресла и заходил по комнате с задумчивым видом. Затем встал перед женой и, положив ей свои руки на плечи, произнёс:

– Странное у меня иногда ощущение возникает в отношении его, – мне почему-то иногда приходит в голову, что он был до моего рождения знаком с моей мамой и именно он мой отец, а не Каменский Лев Григорьевич. Я это чувствую, и мне кажется, что мама скрывала от меня эту тайну, чтобы в моих глазах она всегда оставалась благочестивой. Сама посуди, Каменский был алкоголик и существовал только за счёт усилий моей мамы. Дядя Глеб выпивает, но по нему не скажешь, что он пьяный. Если ты возражаешь, то прими к сведению, что твой муж Марис обладает такими же качествами, как дядя Глеб, а не Каменский. А самое удивительное в моих догадках, что моя мама сблизилась с Глебом Афанасьевичем при первой встрече. Я его привёл тогда к нам в гости. У него был протез, похожий на ступу бабы – яги. Так мама до небес взлетела, когда увидала его. Ты бы видала, как она его встретила. Коньяк и её фирменные блюда, которые она готовила только по великим праздникам, – появились на столе, как на скатерти самобранке. У неё день рождения в этот день был, но она его никогда раньше не отмечала. Я ей цветы в тот день принёс, а она волновалась и ждала его, когда он исчез на неопределённое время из квартиры. Я для неё в этот день отошёл на второй план. Вечером я его с мамой отвёз на вокзал, и она попросила меня, чтобы генеральскую форму деда я подложил ему в купе. А через четыре месяца она вышла за него замуж.

– Ты Марис Глеба Афанасьевича знаешь меньше чем я, – выслушав мужа, сказала Анна, – у меня на диктофоне записаны все его откровения. Я бы гордилась, если бы мой муж был сыном такого мужественного человека, как Глеб Афанасьевич. Но, увы, ты не его сын. А то, что ты не подвержен к алкоголизму, то поклонись своей маме за это. Это она тебя наградила своими положительными генами. А ужас в глазах и слёзы от укуса пчелы ты унаследовал ото Льва Григорьевича. В тебе нет, ничего от Глеба Афанасьевича. Он обладает баритоном, а ты альтом, – этот мужчина, может и не апостол, но генеральская форма ему идёт.

– Может быть? – бросил Марис, – но я его ни разу не видал в ней.

– А я видала и даже сопровождала его, на Зеленский съезд в обитель Горьковского кремля. Мы в то время ещё в Риге жили. Ты тогда не смог поехать со мной в Горький. Мы с Августом и Сабриной отдыхали там всё лето. Он меня лично попросил быть его референтом и сделать вылазку к первому секретарю обкома партии. Это была авантюра чистейшей воды, но она меня так захлестнула и я была очень рада, что принимала участие в ней. Он заказал не такси, а частника с новой Волгой. Мы въехали без препятствий на территорию кремля. Ему все отдавали честь. Прихрамывающий генерал со звездой героя Советского Союза, обладающий волшебным голосом и молодая референт впечатляла попадающую на пути милицию. Они даже ни разу документы его не проверили. Мы с ним поднялись по ковровым дорожкам на второй этаж в приёмную но, к сожалению первого секретаря не было. Как сейчас помню, фамилия второго секретаря была Стельмах. Этот Стельмах с одутловатыми щеками и очками в золотой оправе, был немного напуган, и впечатление у меня было такое, что не он нас принимал, а это мы ему нанесли угрожающий визит. Глеб Афанасьевич, представился генералом Беркутовым, и бросил ему чёрную папку на стол.

«Что это такое?» – спросил Стельмах.

«Это грязь на Советского разведчика состряпанная нечестным милиционером. Я в вашем городе проездом оказался, поэтому прошу, чтобы этого негодяя, – хозяина папки, немедленно уволили из органов за подтасовку фактов». Тон у Глеба Афанасьевича был металлический и грозный. Ни одна струна не лопнула, когда он разговаривал со Стельмахом. Зато у второго секретаря потёк пот по щекам. А через два дня какого-то Иванова – Фаню уволили из милиции.

– Так ты участницей была мошеннических действий, прикрываясь с дядей Глебом фамилией моего родного деда? – шутливо погрозил ей пальцем Марис.

– Не совсем так, – сказала Анна, – я помогла Глебу Афанасьевичу избавиться от человека, который мешал ему жить. И всего то. И скажу тебе больше, что твоя мама знала о нашем походе. И готова была при провале нашего визита подключить своего важного родственника, – деда Вадима Важенина. Но это не понадобилось. Колоритная фигура и властный голос Глеба Афанасьевича сделали такой штопор, что Стельмаху псевдо генерал будет являться долго в своих снах. Такие вещи не забываются! Одно мне жалко, что Пифагор, который мне подарил дядя Глеб, оказался подделкой. А так бы мы с тобой могли за него хорошие деньги взять. А тот, что стоит у нас, изготовлен из дерева и покрашен финской металлической краской, а не оригинал, – вырезанный из кости кашалота. Но известный коллекционер Гюнтер Фойт знает, что это подделка и всё равно готов за него выложить крупную сумму в долларах.

– Странно, – прикрыл глаза Марис, – дед мой подделок не держал в доме и мне кажется Пифагор у нас именно тот, который я взял у деда?

– Нет, мой дорогой, – возразила Анна, – философ этот не тот и в следующую поездку в Россию я с дядей Глебом обязательно поговорю на эту тему.

Да простят меня боги

Ольга пришла на следующий день, как и обещала, предварительно известив Марту по телефону о своём визите. Всё в тех же галифе из крокодиловой кожи, заправленные в сапожки, в полумягком бирюзового цвета джемпере из-под которого выглядывал воротник красной блузки, она смело проследовала в зал. Они обнялись как закадычные подруги и сели за журнальный столик, где стояла бутылка Краснодарского вина, фрукты и заливное из телячьего языка.

Марта неприхотливо вела с ней разговор, словно водя её по лабиринту, где выхода от сексуальных утех нет. Основной акцент она, конечно, ставила на обязательном зачатии.

На Марте была накинута шотландская клетчатая накидка, чем-то напоминающая плед. При разговоре она нервно теребила её пальцами, будто хочет её скинуть с себя. Она, всматривалась в лицо Ольги, и пыталась понять, готова та к соитию с донором или нет, периодически подливая ей в бокал вино. Вела Ольга себя смело, но как только Марта делала намёк на контакт с мужчиной, уклонялась от продолжения разговора:

«Либо она не слушает меня, либо боится первого греха?» – подумала Марта, и её пальцы вновь коснулись накидки.

– Да сбрось ты её с себя? – заметила Ольга её нервозность.– В квартире у тебя не холодно, а твои уроки я ещё вчера одобрила. В общем, я созрела к неверности, – засмеялась она, чем обрадовала Марту.

– Мужчину-донора надо выбирать по упругим ягодицам, потому что они обеспечивают большую выносливость при половом акте и позволяют осуществлять сильный прямой выпад, что увеличивает шансы на оплодотворение! – наставляла Марта Ольгу.

– Что же мне зимой в бассейн идти знакомится с такими донорами? – расстроено протянула Ольга.– Я и плавать к своему стыду не могу.

Марта сняла с себя накидку и бросила её на диван.

Затем встала с кресла и достала из дамской сумочки четыре фотографии:

– Выбирай любого, на свой вкус? – протянула она Ольге фото.– Это настоящие жеребцы и чем они удобны, что не им приходится платить, а они нам. А почему спрашивается? – да потому что ты не должна им говорить, какую цель преследуешь. Понятно в чём прелесть от таких доноров?

– Да, да, – жадно вглядывалась Ольга в фотографии, – я всё понимаю. Она вдруг задержала своё внимание на молодом мужчине с кудрявыми волосами.

– А вот этого я знаю, – передала она снимок Марте, – это прыгун с трамплина. Он почти каждый день, ходит с лыжами под нашими окнами. И надо сказать в моих грешных мечах он тоже присутствовал.

– Что ж, выбор достойный, – произнесла Марта, – это Илья Закиров, ему двадцать шесть лет из положительной семьи. Имеет свой бизнес, торгуя постельным бельём, не смотря, что по профессии радиоэлектроник. Женщин любит, но сковывать свою независимость не собирается пока. С незнакомыми женщинами ведёт себя застенчиво, но быстро перевоплощается в прыткого скакуна. Смотри не влюбись?

– Когда и где я с ним увижусь? – нетерпеливо спросила Ольга.

– Здесь, и прямо сейчас, только этажом ниже, там тоже моя квартира. Временно сдаю её студентке из Уреня. В данный момент она уехала домой. Поэтому квартира пустая. Вам там мешать никто не будет.– Марта посмотрела на часы.– Сейчас я позвоню Илье, и он через двадцать минут будет здесь.

Смелость Ольги сразу исчезла и спряталась где-то на задворках её души. Её моментально охватил озноб, и она затряслась словно осиновый лист.

– П. – П. – прямо сейчас? – отбивали её зубы мелкую дробь.

Марта приблизилась к Ольге и, положив свои руки на её голову, начала ласково поглаживать волосы.

– У тебя такой вид, будто ты караул собираешься кричать, – с металлическим оттенком засмеялась Марта.– Да милочка, прямо сейчас. Ну, чего ты напугалась? Зачем откладывать на завтра, если решение вчера ещё было принято. Мы итак на день запоздали с тобой. Выпей ещё вина и бери себя в руки, а я пойду звонить, – уже властно произнесла она.

Марта дозвонилась до Ильи и сразу повела Ольгу вниз в квартиру этажом ниже. Ольга шла по неосвещённым ступеням на второй этаж и неожиданно два раза икнула:

– Боже мой! А это откуда взялось? – прикрыла она рот ладонью.

– В первый раз, такой казус случается, – полушёпотом объяснила Марта, – сейчас придёшь, воды выпьешь.

Они зашли в тёмную комнату, где Марта включила свет и посадила Ольгу на диван:

– Дожидайся, он сейчас будет, и сними свой джемпер. Не скрывай свои аппетитные груди.– Марта взглянула ещё раз на часы, – а я пойду, включу телевизор. Как управитесь со своими делами, я зайду за тобой.

Илья первым делом поднялся к Марте. Без головного убора в куртке спортивного покроя и обмотанным вкруг шеи толстым шарфом он принёс ей не только холод с улицы, но и двести долларов.

– Такса не поднялась? – спросил он, – а то инфляция давит. Не знаю, куда ломиться от неё.

– Ольга женщина сказка! – улыбнулась Марта.

– Неужели лучше тебя? – облизнулся он.

– До меня у тебя ещё нос не дорос, – вскинула она на него свои брови, – постарайся ей подарить море ласки и не вставай с ней в ступор. Она пионерка ещё в этом деле. Прояви сам во всём инициативу. Сделаешь, как я прошу, – тебя инфляция никогда не коснётся у меня. Кстати она тебя знает визуально, но ты не развлекай её разговорами. Не затем она здесь, да и тебе выгодней отрабатывать свои часы за более приятным занятием! Или я не права?

– Понял! Ты всегда права! – сказал он и бесшумно покинул квартиру.

Марта включила в это время монитор, за которым удобно устроилась в офисном кресле. В квартире этажом ниже была установлена скрытая киносъёмка и всё, что происходило на любовном ложе, чётко отражалось на мониторе:

– Здравствуйте, – произнесла Ольга без тени смущения. Она так долго наблюдала за ним из окна и представляла его своим бразильским мачо, что он ей показался старым близким другом, возвратившимся из дальних странствий. Прижимая к груди свой джемпер, она улыбнулась ему и сделала шаг навстречу.

«Молодец Ольга! – приблизила к монитору своё лицо Марта, – выкинь джемпер и приближайся к нему. Он сам обалдел от тебя, неужели не видишь, язык от счастья проглотил».

Ольга будто услышав её, бросила джемпер на спинку дивана и приблизилась к нему ещё на шаг, обдавая его жаром охватившим его тело. Огромные её глаза, которые смотрели на него в упор, вспыхивали зелёным пламенем. Она протянула руки к его шарфу и решительно сдёрнула с его шеи. Только после этого он пришёл в себя:

– Здравствуй, – с опозданием ответил на её приветствие он, одновременно прикасаясь руками к её острым грудям и блуждая глазами по её лицу и телу.– Ты божественна!

Он преодолел своё оцепенение и, закинув свои руки ей на шею, впился в её губы.

«Браво Илюша! Браво! – затаив дыхание, шептала Марта, начинай раздевать её. Медленно и со вкусом!»

Но преждевременная её радость омрачилась темнотой на мониторе. А это значит, что Илья, бывая в этой квартире не первый раз, знал, что выключатель расположен за дверью комнаты. Ей осталось наслаждаться только Ольгиными стонами и скрипом дивана.

Через два часа она спустилась вниз. Ильи уже след простыл, а Ольга лежала с закрытыми глазами счастливая и одухотворённая, прикрыв нижнюю часть тела своим джемпером. Марта, не без восхищения наблюдала, как прекрасно сложена Ольга, как в приятной истоме дышит её гладкая без изъянов кожа. Почувствовав присутствие Марты, Ольга открыла глаза:

– Да простят меня все боги на земле? я сегодня ощутила матушку природу в прямом смысле слова! Мне так хорошо с Ильёй было, тебе не передать! Ему не надо объяснять, как и где нужно целовать и ласкать. Сладкий и сочный парень, доставил мне океан удовольствий! Хочу ещё его завтра?

– Я рада за тебя, – гладила её по голове Марта, – но завтра у нас будет другой донор. В том и изюминка, что ты не должна знать от кого родишь, чтобы у донора не вызывать отеческих чувств, иначе мы распугаем их всех. Работать не с кем будет.– Марта вложила Ольге в ладонь сто долларов.– Получать за своё удовольствие деньги вдвойне приятно! – улыбнулась она разомлевшей Ольге.

– Мне весьма приятно, что я обрела такую мудрую и красивую подругу как ты! – сжала Ольга доллары в кулаке.

Марта поцеловала Ольгу в щёку, и промолвила:

– Я польщена, что наше знакомство пришлось тебе по сердцу. Буду рада сохранять такие тёплые отношения и впредь. Ты понимаешь, о чём я говорю?

В ответ она увидала только слёзы счастья, которые переросли в рыдания. Это было раскаяния за своё ранее кощунственное отношение к своему телу и обида за мужа, который был неспособен открыть в ней женщину с непомерным темпераментом.

Марта быстро успокоила её и назад домой не пустила. Оставив ей спать переполненной приятными впечатлениями на старом диване.

С этого дня они не только будут встречаться, но и по-настоящему будут близкими людьми, поддерживая ежедневно дружеские отношения. Тем самым Ольга не заметно въедет в постоянный штат Марты, и будет не только женщиной по вызову, но и начнёт делиться своим богатым опытом с молодыми девочками. За что Марта будет ей платить повышенную зарплату.

Внук чекиста

Вадим привёз мать из больницы в её квартиру, где был, выкинут практически весь хлам. Он достал ей старую раскладушку и застелил её старыми, но чистыми простынями. За небольшую плату он нанял ей сиделку и стал готовиться к похоронам. Но мать через месяц отошла от инсульта. К ней вернулась внятная речь, и она самостоятельно стала ходить в туалет и бросать на сына ехидную улыбку, когда Вадим приходил её проведывать.

Он не ждал такого поворота, хотя в душе был немного рад, что мать победила смерть. Его всех больше пугало, что она может быть серьёзной обузой для его немногочисленной семьи. Он жил вдвоём с женой Ольгой в большой четырёхкомнатной квартире в элитном доме, на одной из центральных площадей города. Это была не простая квартира, а в прямом смысле самая настоящая обитель дореволюционной мебели. Начиная с прихожей, до просторной ванны она была обставлена старинной вычурной мебелью. Не раз любители антиквариата осаждали его просьбами продать тот или иной предмет. Но Вадим не думал продавать из квартиры ничего. Он воспитывался и вырос при этой обстановке и ко всему прочему ему была дорога память деда. Дед проработал на своей генеральской должности до восьмидесяти лет и достаточно прожил после выхода на пенсию. Но так он только думал, после смерти деда, – генерала Важенина. По сути дела дед оставил внуку барское наследство. Только об одном жалел внук генерала, что все произведения искусства дед передал государству. Справедливости ради, стоит сказать, что Вадим не просто довольствовался наследством, а безумно был рад неожиданно доставшей ему ретро-квартире. Но позже, когда у него наступали чёрные дни, он всячески проклинал деда за недальновидность и неоправданную скупость в отношении внука. И свое мнение о деде он не скрывал ни от кого. В это время его квартиру вновь насаждали любители старины, пытаясь приобрести что-нибудь из мебели. Вадим сам был большим ценителем прекрасного и считал что, лишившись любого предмета, он обокрадёт не только себя, но и лишится иллюзий, без которых он жить уже не мог. Дело в том, что Вадим, находясь в квартире один, частенько любил помечтать, но особо не увлекался этим занятием, понимая, что деньги одной мечтой не заработаешь, считая своё невинное увлечение толчком к действию. Он надевал длиннополый халат с мохнатыми кисточками на поясе, ставил рядом клетку с канарейками, брал в рот длинную курительную трубку, хотя он и не курил и садился в кресло качалку девятнадцатого века и улетал на крыльях фантазии в далёкое прошлое. Там он был и знатным барином с окружающими его крепостными молодухами, или статс-секретарём, наводящим ужас на крамольных декабристов, стучавших друг на друга, пугаясь его гнева. Отключившись от других мыслей, так он мог сидеть часами. Эту процедуру он считал не напрасным времяпровождением, а психологическим аутотренингом. После этого он на некоторое время становился важным и степенным, что необходимо было в его бизнесе. По крайней мере, так считал он но, приходя к больной матери, важность у него исчезала, и он громко отчитывал её, не прибегая при этом к ненормативной лексике. Таким мать его в последнее время стала часто видеть. Вообще – то по складу характера Вадим был мягким и рассудительным человеком. У него не было ни близких друзей, ни компаньонов. Он был убеждён, что в это нестабильное время, – заиметь таковых, – значит получить лишнюю головную боль. И ещё у него был большой недостаток, – он совсем не разбирался в людях. Он мог, не подумавши похвалить человека, а на следующий день разочароваться в нём. Только поэтому, он на очевидное сближение не шёл ни с кем, полагаясь во всём на свою гражданскую жену Ольгу. Она была у него и матерью и советчиком и конечно служанкой. Она его вела по жизни, хотя хорошо знала, что её благоверный муж имеет много слабостей и пороков. Но Ольга закрывала на всё глаза, – сама частенько пропадая в последнее время из дома. Муж за порог и она тоже. Чем она занимается в свободное время и почему приходит домой под утро, ему было не ведомо, хотя излишними вопросами ей не докучал, доверяя ей во всём. Как жена она его вполне устраивала. Вадим был всегда трезвым человеком, никогда не повышал на неё голос, а главное умел зарабатывать деньги.

«Почти идеал! – однажды сказала она ему, – а твоя нездоровая тяга к антиквариату может сыграть с тобою злую шутку. Лучше займись неизведанными женщинами. Может они превратят тебя пускай не в Казанову, но хотя бы в настоящего русского барина, у которого в каждой деревне от крепостных баб имеется по дюжине своих детей…»

Вадим тогда не смутили её слова. Он в душе улыбнулся и отметил мудрость своей Ольги, понимая, что с этой женщиной, если она не свихнётся, придётся прожить долгую жизнь. На данный момент его беспокоила только мать. Она хоть и окрепла после болезни, но до сих пор оставалась для него большой проблемой. Он опасался, что своей недвижимостью она свяжет ему надолго руки. Он специально убрал сиделку и над раскладушкой прикрепил перекладину, чтобы она могла как-то работать над собой, в то – же время, навещая её с женой два раз в день. Не забыл он ей поставить в её комнату и маленький телевизор. Мать не оценила заботу сына и невестки об её здоровье и стала просто-напросто хулиганить. Каждый день она вытворяла такое, что Ольге или Вадиму приходилось убираться в квартире, надевая на лицо противогаз. После её безобразий дышать в квартире было нечем. Они устали от её хулиганских выходок и каждый мысленно ждал конечного исхода, но не признавались друг другу в этом. Случайно от соседей Вадим узнал, что когда мать, оставаясь одна в квартире, стучала тапочкою в соседскую стену, приглашая, таким образом, пенсионера Авдотьева Ивана Петровича, – из бывших интеллигентов, который не прочь на дармовщину принять стаканчик спиртного. Мать вначале просила ей очистить варёное яйцо, а потом доставала из-под подушки пенсионные деньги и засылала Авдотьева в магазин за водкой. Как ни странно, но эта новость Вадима не огорчила, а натолкнула на грешную мысль. Он каждый день начал давать матери по сто рублей на расходы, изначально зная, что все его деньги уйдут на спиртное, надеясь ускорить её кончину. Но он не знал, что мать выпивала ежедневно по семьдесят пять граммов водки, всё остальное глушил Авдотьев.

Авдотьев умер от разрыва печени через два месяца, со дня благотворительных взносов сына Фаины. К удивлению всех она на похоронах и поминках была самым активным представителем от соседей. На могиле усопшего произнесла поминальную речь, которое со слезами на глазах одобряли все присутствующие соседи и родственники покойного.

Тогда Вадим понял, что мать проживёт, как и дед, долгую жизнь. Это его вдохновляло, он тоже мечтал прожить долгую жизнь. И тогда он стал, совсем по иному заботится о матери. У матери появились дорогостоящие лекарства, холодильник, который они ежедневно пополняли с Ольгой свежими продуктами и фруктами. Но его бесило, что родственница бабка Наташа Кузьмина, привезла матери свои обноски и кое-какую кухонную утварь. И когда в доме появилась сносная газовая плита и розовый абажур в зале, терпение Вадима лопнуло. Он закричал на мать не своим голосом:

– Как ты могла убить человека? Ведь Иван Петрович на протяжении многих лет был добропорядочным соседом! Ему бы жить и жить, но благодаря твоим усилиям он оказался на кладбище. Сейчас свою сестру обираешь. Неужели бы я тебе всё это не купил? Ты думаешь, бабе Наташе легко живётся на жалкую пенсию? Или ты думаешь, Альбина миллионы получает?

Вадим распалился так, что ударил кулаком по трухлявому подоконнику. Одна его половина отделилась и упала на пол. Перед его глазами предстало углубление. Он заглянул внутрь и извлёк оттуда старый лаковый ридикюль. Открыв, его он всё содержимое высыпал на вторую половину подоконника. Зазвенели старинные монеты, и вылетел плюшевый свёрток. Вадим развернул его и, увидав Пифагора затаённо посмотрев на мать, спросил:

– Откуда это у тебя?

– Не помню, я давно забыла про эту заначку. Но хорошо знаю, что я прятала сюда всё, что не должны видать другие люди. А это значит, всё, что лежит перед тобой краденое.

– Так ты значит ещё воровка? – осуждающе посмотрел Вадим на мать.

У матери навернулись на глазах слёзы обиды:

– Был раньше такой грех, как и у тебя. Об этом знали только мои родители и, боясь, что я опозорю всю семью, они меня отвезли лечиться в Киев, к знаменитому гипнотизёру, – она пододеяльником утёрла глаза и с сожалением посмотрела на сына.– Ты тогда уже в школе учился и занимался фехтованием на стадионе «Динамо». Я бы могла своим мелким воровством и тебе причинить боль, не зная, что ты тоже болен таким же недугом.

– Я действительно болел, а ты осознанно это делала. Сколько раз я в своих карманах не досчитывался денег. Теперь мне ясно кто их прикарманивал. То, что ты больна мне ни дед, ни бабка никогда не рассказывали. Я знаю, только то, что ты вела праздный образ жизни, спихнув меня своим старикам. Я даже не знаю, кто мой отец, – в отчаянии крикнул он.

– Не смей так говорить ни обо мне, ни о моих родителей, – сказала мать, – я искала счастья и для себя и для тебя. Но счастье не всем в руки идёт, а только умным и удачливым. Я, к сожалению ни к той, ни к другой категории не относилась. Так, что не перебивай меня, а дай мне высказаться до конца, пока память моя в норме.

– Продолжай, я тебя слушаю, – безразлично ответил сын. – Отца говоришь, ты своего не знаешь? Ну и не знай! Он тебе в жизни ничего хорошего не дал. Бывший стиляга, – сыночек одного из высокопоставленных партийцев. Такой – же неудачник, как и я. Даже мне больше повезло. Его давно в живых нет. А я хоть и хворая, но пока небо копчу, – погладила она себя по голове.

Вадим усмехнулся её самоудовлетворению и навязчиво напомнил ей:

– Не отвлекайся, давай про гипнотизёра рассказывай, а то опять уйдёшь с трассы.

– Что ты запереживал так сынок? Рассудок мой в норме. Бог даст, ещё внуков буду нянчить. Если ты, конечно, сподобишься на такое счастье. – Она укоризненно взглянула на сына.– Комолая твоя Ольга. Баба хоть и красивая, но пустая.

По этому вопросу он не стал с ней вступать в полемику. Знал, что этот вопрос пока он живёт с Ольгой, будет закрыт пожизненно. А расставаться с ней, он и не помышлял. Ольгу он любил по-своему, пускай эта любовь была не плотская, но себя без неё он уже не мыслил. Её ум и красота вдохновляли его каждое утро. Она продуманно и взвешенно наставляла его, как нужно правильно работать и это приносило свои плоды. Он даже в мыслях не носил, что с ним рядом может быть другая женщина. Но в данный момент его интересовал только гипнотизёр из Киева, так – как в последнее время он находил у себя в доме вещи, не принадлежащие ему, что его пугало. Это были или новые запонки, или Паркер с золотым пером. А недавно у него из кармана брюк при Ольге высыпалась целая горсть презервативов, которыми он никогда не пользовался.

– Никак ты спецовки себе купил? – спросила с издёвкой она.

– Ничего я не покупал и откуда у меня эта гигиена, знать не знаю.

– Может тебе к врачу обратиться? – посоветовала она, – у тебя много уже набралось товару о происхождении, которого ты понятия не имеешь. Вдруг твоё заболевание обострилось?

Он бессильно опустился на пуфик:

– Даже не знаю, что и делать? К врачам я боюсь идти, – овладел он собой.– Запрут на полгода за решётку, и глотай горькие пилюли, от которых голова совсем, набекрень съедет. Лучше найти хорошего гипнотизёра. От него больше проку будет!

Этот разговор с Ольгой пронёсся у него в голове, и он вновь своё внимание обратил к матери:

– Прошу тебя ничего не говори плохого о моей жене, – эта тема не обсуждается! Давай о гипнотизёре расскажи? Возможно, я прибегну тоже к его помощи.

– Так вот этот гипнотизёр вылечил меня и стёр из памяти все грехи. Но во время инсульта я многое что вспомнила. Кстати монеты мне кажется не ворованные, ты их смело можешь забрать и делать, что душе угодно. В детстве я помню, ходила во Дворец пионеров в кружок нумизматов, и мне помогал собирать коллекцию твой дед. Помню, он однажды принёс сразу пятнадцать старинных монет царской чеканки. А он мне никогда дерьма не носил. А гипнотизёра этого из Киева давно в живых, наверное, нет. Ему тогда уже было семьдесят лет.