Текст книги "Хвост фюрера. Криминальный роман"

Глеб рассказал ему подробно о визите Фани, когда он важную часть фигурки положил себе в карман.

Фёдор взял и сразу отделил Пифагора на две части.

Обстучав низ осторожно пинцетом, он перешёл наверх. Цезарь прислушивался тонко к звуку. Затем начал обстукивать из нутри.

– Здесь пустота внутри, – сделал заключение он, показав на крышку, – следов разъёма нет, выходит, изготовлял её великий мастер. В этой голове, вероятно кроме синих бриллиантов что-то ещё спрятано? А именно то, что издаёт, такой скверный запах.

Цезарь соединил обе половинки. Покрутил ещё раз в руках фигурку, и пальцами пройдя по бороде древнегреческого математика, сказал:

– Вырезать мне один к одному не составит никакого труда. Только материал родственный надо подобрать. Глаза из похожего стекла подберу, для меня это не проблема. В крайнем случаю сам выдую стекло и заполню его тушью. И мне придётся фигурку забрать с собой или погостить у тебя недели две, если ты мне вдруг не доверяешь.

– Ты чего Цезарь? – взбеленился после его слов Глеб, – как только у тебя язык повернулся сказать такое? Я тебе доверяю, как себе. А поступать, ты волен сам, как тебе удобней. Погостишь у меня пару недель, я буду только рад, но у тебя нет с собой инструмента.

Глеб этим дал понять Цезарю, что полностью доверяет ему. Они пожали друг другу руки, и собрались идти на кухню за праздничный стол, как Глеб вспомнил ещё об одном важном деле. Жестом руки он остановил Цезаря и подвёл к своему шифоньеру. Открыв, его он показал другу новый мундир генерала Комитета Государственной безопасности.

– Вот эту шкуру мне тоже подарила дочка генерала, – сказал он, – не исключено, что он мне скоро понадобится? Но этот мундир необходимо оснастить соответствующими документами. Нужна ксива, что я не липовый генерал, а с Московской печатью Главного управления, чтобы я без осечек мог выкинуть любой зехер и при этом не пострадать.

Из кармана мундира Глеб извлёк удостоверение Фани и, разложив его, извлёк оттуда шесть своих маленьких фотографий, отпечатанных специально для документов, и протянул их Цезарю.

– Посмотри, ну чем не генерал? – сказал Глеб, – я думаю, любой лох поведётся на хорошей ксиве, которую ты мне сварганишь. Но фамилию впишешь настоящего покойного генерала, – Беркутов Матвей Всеволодович. Сзади фотографий я тебе записал все его данные, только год рождения поставишь мой.

Глеб в генеральском мундире и строгим лицом действительно был похож на настоящего генерала.

– Впечатляет Глеб! – одобрил фотографии Цезарь, – это я тебе без проблем состряпаю, но ты смотри сам не рюхнись. Обладатель хорошей ксивы и генеральского мундира должен иметь железные нервы и самое главное талант артиста, а мне кажется, последнее у тебя отсутствует.

– Где-то ты и прав, – согласился с ним Глеб, но генералу не обязательно быть многословным. Достаточно иметь важное и приказное лицо. Визит генерала КГБ даже к высокому партийному работнику может, не только страху навести, а такого ужасу, что тот заикаться будет и ночей не спать.

Цезарь улыбнулся в ответ и фотографии убрал себе в портмоне, после чего они пошли на кухню.

Рыба была к этому времени уже готова и дымилась над столом, приятно распространяя по всей кухне аппетитный запах.

– Долго ты Глеб с Фёдором совещался, – накинулась на брата Дарья.– Человек с дороги, голодный, наверное, а ты его разговорами потчуешь.

– Закусить не помешает, – занял место за столом Цезарь, – хотя стопка Старки немного подогрела меня и отбила аппетит.

…Когда с рыбой и водкой расправились, Корней включил магнитофон и устроил танцы. Один Глеб сидел, задумавшись, а Дарья не давала передохнуть Цезарю, постоянно увлекая его за собой на танцы. После пиршества, когда Глеб уже спал. Дарья долго сидела с Фёдором на кухне около печки, где из открытой топки слегка потрескивали остатки дров. Фёдор периодически курил папиросы и охотно поддерживал разговор с Дарьей. Они тихо беседовали, чтобы не мешать покою Глеба. Когда в печке затух последний уголёк, Дарья утащила спать Цезаря в свою комнату.

Слепой выстрел

…Утром Глеб проснулся от монотонного разговора Дарьи и Цезаря. По Дарьиным словам он понял, что она собирает Фёдора в дорогу. Но какое же удивление было его, когда он одетой увидал и Дарью. Она была в новом пальто и песцовой шапке. Так она одевалась, только в гости или по большим праздникам.

Он вначале подумал, что за ночь его сестра сблизилась с его другом и собиралась идти его провожать, но увидав около двери её большую сумку с чемоданом, понял, что она тоже собралась в дорогу.

– Всё братец, кажется, и я нашла своё счастье! – заявила радостно она, – еду в Касимов к Фёдору. У меня отпуск, так, что хозяйничайте тут без меня. А там жизнь покажет, как нам с ним дальше поступать.

Цезарь не смотрел в глаза Глебу, надеясь навлечь на себя гнев со стороны друга. Но Глеба нисколько не смутили признания сестры, и прячущий взгляд Цезаря. Он подошёл к Цезарю и, протянув ему свою широкую ладонь, обрадовано сказал:

– Я только рад буду вашему союзу! Считай Фёдор, что тебе крупно повезло. Жена у тебя будет не уродина и хозяйка, каких свет не видывал! Поверь мне? – у неё в руках всё горит.

– Я, это понял ещё вчера, как только переступил порог вашего дома, – ободрённый таким исходом, проговорил Фёдор и обнял Глеба.– Как и договорились, я появлюсь у тебя через две недели.

У дома уже фырчала машина, которую после разогрева выгнал из гаража Корней.

– Он, что вас до Касимова повезёт? – спросил Глеб, выглядывая в окно.

– Двести пятьдесят километров, не расстояние для него, к вечеру будет дома, – ответила Дарья, – да и мороз сегодня отступил.

Глеб, набросив на плечи полушубок, проводил их с крыльца, наказав Корнею, чтобы тот на трассе не гнал машину, а вёз мать осторожно.

Глеб остался в доме опять один. Второй племянник и невестки были на работе. У него никак не выходил из головы Пифагор.

«Выходит, не такой уж и злодей был этот норвежский писатель, – подумал Глеб, – точняк он знал, что фигурка обладает магической силой. Подарив её Гитлеру, возможно, он и хотел таким образом избавить народ от мирового палача. Наталья, как в воду смотрела, высказав свою версию о Кнуте Гамсуне. Не похоже, чтобы он был иудой, как отзываются о нём многие политики. Мировая общественность когда-нибудь пересмотрит своё мнение о нём!»

…То, что Пифагору может быть назначена большая цена, в этом Глеб был убеждён. Но что принесёт ему этот философ в будущем, стояло под большим вопросом? Одну из сделанных копий Цезарем он решил подарить Бублику, чтобы якут смог увидать её у него на столе, чем бы притупил интерес к своей персоне у милиции. Постоянно ощущать за собой волочащий хвост из представленной к нему охраны, мог привести милицию к скрытым сокровищам воровского котла. А нежелательное их вмешательство в казну воров, могло не только опустошить захоронения, собиравшиеся годами, но сорвать многие планы, на которые рассчитывали законники. Глеб это отлично понимал и всячески оберегал общак. Вторую копию Пифагора он Цезарю заказал на всякий случай, чтобы поставить его в своей комнате.

Он вспомнил, что со своими думами забыл про собаку и живность. В первую очередь он накормил собаку, затем насыпал зерна курам и дал сена телку. Когда Глеб управился со всеми домашними делами он, взял с тумбочки пачку накопившихся газет и журналов, которые не успел прочитать за праздники, сел с ними перед печкой. Ничего не найдя в них интересного, бросил всю корреспонденцию в топку. Затем включил динамик. Областное радио передавало сводку о погоде. Оно вещало, что надвигается снежный буран, предупредив родителей, что занятия в школах отменяются, а так – же всех, кто в это время находится за рулём, чтобы были предельно бдительны на дорогах или совсем не выезжали на трассы.

Глеб заволновался, за своих близких, которые два часа назад покинули дом. Хотя по времени они должны были уже пересечь границу Горьковской области. Буран разыгрался минут через сорок. На улице потемнело, и обрушился большой снегопад с вьюгой. Видимости на улице совершенно не было никакой. В печной трубе завывал ветер. Глеб закрыл шибер печки, чтобы из дома тепло не выдуло и сел к окну. Сквозь завывания вьюги он вдруг уловил шум работы мотора автомобиля остановившегося около их дома. Он привстал со стула и начал всматриваться в окно, где кроме огромного снежного завихрения ничего не было видно. И вдруг раздался выстрел по окну. Выстрел был один и сразу уложил Глеба на пол. Вдребезги разлетелось стекло, – урчание мотора стало слышней. Тут – же последовал второй выстрел в зияющее окно. Затем раздался где-то рядом, дуплет, и пронзительный крик Карпа Дильса:

– Сволочь нерусская, – я тебя узнал, никуда теперь не денешься. Затем его крик перешёл на хриплый мат, который постепенно угасал, словно крикун отдалялся с улицы в занесённые снегом заливные луга.

Глеб лежал на полу в изрешечённой рубашке, по которой расползались бурые пятна крови. Он, находясь при полном сознании и твёрдой памяти, не мог понять, кому был нужен этот выстрел? Ранение было не опасно, – стреляли дробью из ружья. Повёл глазами по кухне и ощутил, что по лицу ударило чем-то влажным. Непрошенный, снежный буран, ворвавшись через разбитое окно, гулял нагло по кухне, прилипая к стенам и даже бревенчатому потолку. И только в углах кухни он находил себе приют, окончательно затаившись, собираясь в снеговые кучки. Глеб, находился несколько минут на полу. Затем, почувствовав, что может встать, осторожно повернулся на бок и, опираясь локтями в пол, приподнялся. Содрав клеёнку со стола, подошёл к окну, пытаясь как-то перекрыть путь в дом снегу, но острая боль пронизала всё его тело. В этот миг он чётко осознавал, что от потери крови и болевого шока может потерять сознание. Он попытался сделать шаг к аптечке, лежавшей в тумбочке над Дарьиным иконостасом, но голова поплыла.

– Дома есть кто? – пошевелил он губами.

В ответ безмолвие. Стойкое, невозмутимое. Только слышно, как маятник часов-ходиков отсчитывает время да вой вьюги бесцеремонно влетающий в разбитое окно. Перед его глазами за секунды пробежала вся его жизнь. А над его гробом стоят убитые горем родственники, и в чёрном платке с плачем, Наталья читает стихи. Ему себя не жалко было в этот момент. Он жалел, только тех, кому причинил горе своей смертью. Глеб свалился вновь на пол, не выпуская клеёнку из рук, орошая пол тёплой кровью. Он не слышал, как Феликс и Карп вынесли его тело в одеяле и погрузили на сани. Каурый Беринг, подгоняемый вожжами Феликса, прытко бежал до самой больницы.

Летописец жизни

Очнулся он на больничной койке в полупустой палате, стянутый на груди бинтами. Руки выше локтей, тоже были перевязаны. Болело сильно плечо. Глеб пошевелил пальцами обеих рук, – они были живые.

«Значит, буду жить!» – радостно подумал он и открыл глаза.

Около Глеба сидела Капа, и ловко работая спицами, вязала шерстяные носки. Он осмотрел палату. Около окна лежал худой мужчина с большими залысинами на голове. На ушах у него были надеты наушники. Две другие кровати были заправлены, чистым постельным бельём.

Капа увидав, что Глеб открыл глаза, отложила вязание и, поддернув одеяло на его груди, сказала:

– Ещё сегодня ночку переспишь здесь, а завтра дома будешь отдыхать. Ничего страшного с твоим здоровьем не произошло, – крови только много потерял, но дробинок много извлекли из тебя. – Так врачи сказали.

Ни Капа, ни родственники не знали, что операция, проходившая, четыре часа, была не совсем лёгкой. Две дробины пришлось извлекать в области сердца.

– Кто стрелял? – спросил Глеб, – я помню только крик Карпа, а потом поплыл.

Капа посмотрела на лежащего мужчину в наушниках и, убедившись, что тот отвлечённо слушает свои наушники, склонившись над Глебом, тихо стала нашептывать:

– Кто стрелял, не знаю, но Карп с отцом тебя вчера спасли и на своей лошади привезли сюда. Сейчас их милиция допрашивает, – тебя тоже в покое не оставят. Дядя Феликс говорит, что видал убегающий силуэт кривоного карлика с ружьём в руках. Приехал он к нам на старой полуторке, которой путь преградил дядя Феликс с Карпом. А машина принадлежала лесхозу, – её карлик знать угнал, у бани, когда веники выгружали. Милиция приехала с запозданием, – тебя уже увезли в больницу. Все следы снегом занесло, а полуторка стояла около дома Дильсов. Они же недавно кругляк закупили для ремонта дома, и сложили его около забора. Дядя Феликс как услышал выстрелы около нашего дома выбежал с Карпом на улицу. Они слышали выстрелы и увидали отъезжающую машину от нашего дома и, почувствовав неладное дело, дядя Феликс сразу выбил опоры из-под брёвен. Брёвна и раскатились по всей дороге. Поэтому машина и застряла возле их дома. Карп кинулся к ружью и поднял пальбу, а карлик скрылся в буране. Больше я ничего не знаю, – завтра будешь дома, и тебе Дильсы всё расскажут правильно. Корней в тот день вечером приехал из Касимова сразу вставил новое стёкло. Завтра он с Русланом нас утром заберут отсюда.

– А сейчас, сколько времени? – поинтересовался Глеб.

– Скоро шесть вечера будет, – посмотрела на часы Капа, – ты спал больше суток. Около тебя вначале Карп сидел, а потом его мать Зоя, я пришла с работы и подменила её. А Карпа и дядю Феликса вчера прямо в больнице следователь опрашивал. Сегодня Дильсы должны быть в отделении милиции.

Глеб прикрыл глаза, но спать больше не хотелось. Он хорошо чувствовал свой организм, – знал, что в этой палате ночь пройдёт без сна. Попробовав поворочать телом, он ощутил, что вполне может двигаться, и снова открыл глаза.

– Вот что дочка, – обратился он к невестке, – давай езжай домой, – подымай Корнея или Руслана пускай прямо сейчас забирают меня домой? Не могу я терпеть казённых покоев. Даже находясь в них под белыми простынями, для меня это сущая пытка.

Капа не стала противиться вполне ясному его капризу, – сложила своё вязание в сумку и сев на рейсовый автобус уехала домой.

Через час Глеб лежал в своей комнате и слушал Корнея, как он съездил в Касимов.

– Буран прошёл стороной мимо Владимирской и Рязанской области, – рассказывал он, – а когда назад ехал, по всему Московскому шоссе работали дорожные машины, расчищая снег. Так – что добрался я без препятствий. Приехал домой в шесть часов вечера. Но к дому подъехать не мог, у дома Дильсов полуторка валяется на боку и брёвна раскатились прямо на дорогу. Тогда я не знал, что они по назначению там лежали. Хотел к ним домой зайти, смотрю, свету нет в окнах. Машину бросил там и пошёл к себе. А в доме чертовский холод, – окно клеёнкой закрыто, – Руслан постарался. На полу кровь замёрзшая. Бросился к Горбуновым, – они мне и рассказали, что у нас произошло. Я стекло быстро вырезал, – вставил его и печку затопил. А потом поехал в больницу. Там у тебя были все наши и семья Дильсов. Они меня успокоили, что ты в норме и мы, оставив дежурить Капу около тебя, уехали домой.

– Да мне это не интересно, – сказал Глеб, – ты скажи, как мать восприняла дом Фёдора? Как хоть он живёт?

– Как туз! – выпалил Корней, – дом из кирпича из трёх комнат и главное газ есть и ванна. Скотины нет никакой, даже собака отсутствует, хотя все условия есть для этого. Обстановка в доме конечно богатая. Видно, что не бедный мужик.

– Руки у него золотые и мозги на месте, – вот и живёт кучеряво, – сказал Глеб и тяжело вздохнул.– А работает он в ювелирной мастерской. На такой работе голой попой он никогда не будет светить.

– Наложил тебе на свадьбу килограммов тридцать стерляди, – вспомнил Корней, – мы её с Русланом всю перетаскали в погреб.

– А сам Руслан где? – спросил Глеб.

– Он с работы пришёл и умотал к дяде Егору на лыжах за зайцами. Скоро наверно будет.

Он на секунду задумался, достал из кармана сигареты Шипка и протянул пачку дядьке, но тот отстранил рукой пачку:

– Траву не курю, дай мне нищего в горах, – так называл свой Памир.

Корней сходил на кухню и с печки, где у дядьки сушились сигареты, принёс ему пачку Памира.

– Дядя Глеб, а кто – же интересно стрелял в окно? – спросил Корней, – чиркнув перед Глебом спичкой, поднося её к сигарете.

– Ума не приложу? – ответил он, – наверное, псих, какой-нибудь? Буран, когда взыгрался, минут через пятнадцать прогремел выстрел. Я стоял возле окна. Кроме снежной завесы ничего видно не было. Но я не терзаюсь на этот счёт, всё равно узнаю, кто!

Вскоре в его комнате появился Феликс. Корней тут – же уступил ему стул, на котором сидел. Не снимая с себя полушубка, Феликс присел возле Глеба.

– Погода сбой дала, – вымолвил он, – морозы только отпустили, снега завьюжили. Каждый день снег от дома откидываю.

– Не надо вступлений Глеб? – блеснув тёплыми глазами, сказал Глеб, – при Корнее можно всё говорить.

Тогда Глеб, достал из кармана бутылку Перцовки, – снял полушубок, бросив его в ноги Глебу.

– В милиции мы с Карпом по сути дела ничего не сказали, сам понимаешь, что мы могли, были увидать, кроме убегающего силуэта в сторону города. Хотя бежал он на Горький, – свернуть едва – ли смог куда? Но на самом деле, Карп не только его видал, но и подстрелил того. По снегу тянулась струйка крови. Стрелял Карп картечью. Скажи это ментам, то они без разговоров Карпа посадили бы в КПЗ, – а это срок и немалый. И непогода помогла нам скрыть этот факт, – занесло за пять минут все следы. Карп побежал за тем парнем, правда, утонул в сугробе. Тот хоть и раненый был, но прытче моего увальня оказался. Дальше его преследовать было бесполезно видимость ноль. Сам бы я мог подключиться к погоне, но из дома выбежал в домашних тапочках, трусах и полотенце на шее. Куда бежать в таком виде?

Глеб приподнялся с кровати и, поправив подушку, посмотрел на бутылку. Догадываясь, что Феликс чего-то не договаривает, отправил Корнея на кухню за стаканами и закуской.

– Видал его Карп за два дня до этого происшествия у газетного киоска, что стоит у гостиницы «Маяк» и запомнил его хорошо, – выпалил Феликс.– Такие рожи по улицам нашего города не гуляют, – обратил он внимание на того из-за необычайной внешности. Так – как это был узбек или казах. Перед тем как стрельнуть по нему Карп его узнал. Первый выстрел был в воздух, второй он засадил азиату по ногам. Далеко он не должен уйти с таким ранением. Где-нибудь залёг сволочь. Но у меня опаска имеется, как бы он не загнулся от потери крови. Дрожь в теле идёт, как подумаю о Карпе. Не могу я его представить в тюрьме. Не для него она создана.

Глеб внимательно прислушивался к Феликсу и в глубине души был благодарен ему и Карпу. Глаза наполнились влагой. Но словно шлюзы, сдерживали солёные слёзы, волевые качества Глеба. Всё старые воспоминания, которые претили настоящим дружеским отношениям, давно заволокло дымовой завесой и восстановлено человеческими и порядочными отношениями. Глеб уже Феликса считал одним из своих первых друзей. Никому он не мог так довериться, как Феликсу. Даже свои воры, с которыми он бомбил продажных сук, отходили у него на второй план. Сейчас он смотрел на Феликса, не только как на друга, а и как на протокол без номера:

– Шапка у него пирожком была каракулевая и воротник на полупальто полушалком? – спросил Глеб.

– Да, – удивился Феликс, – кто это такой?

– Сам не знаю, – шёл он за мной по Горькому на днях, а потом сюда на такси за мной увязался. Думаю, что это человек Фани. Может даже этот чурка тоже якут? Они все косоглазые на одну морду, как китайцы. Фаня догадался, что я держатель общака вот и забил копытом. Желает либо кассу к своим рукам прибрать, чтобы рожу свою корявую прославить, и заодно на общаке несколько крупных дел раскрыть? Сам посуди: – каждый царский червонец, – это новое дело. А их у меня так много, что в уголовном кодекс РСФСР, столько статей не найдётся. Другие республики и даже страны тоже отдыхать не будут.

– Не думаю, – замотал головой Феликс, – Фаня, конечно, сволочь порядочная, но на такое он не пойдёт. Он неподкупен, – а это о многом говорит? Никогда он не поведётся на чужое. Коммунист он ярый и службист. А чтобы заказать тебя неизвестному чучмеку, это не в его правилах. Да и вообще забудь об этом, – сейчас таких ментов и в помине нет, – не сталинские времена, когда их боялись. Менты сейчас в основном порядочные люди, хоть некоторые иногда и показывают своё гнилое нутро. Но гнильём они пылят не ради своей личной выгоды, а для того, чтобы раскрыть преступление. Это относится и к паршивому якуту, но заказать тебя, – боже упаси. Ты в любой ипостаси в нашем городе герой! Я – то об этом знаю лучше тебя.

– А я и не говорю, что он меня заказал, – почесал затылок Глеб, – просто думаю, он попугать меня решил? Стрелять в узорчатое окно средь белого дня, через которое ничего не видать это глупо. К тому же дробь была не убойная, а крупа пшённая. Захотели бы завалить, – давно бы завалили. Я открытый человек и ни от кого не прячусь. Моментов для моего убийства предостаточно было. Но вы с Карпом правильно поступили, что ментам ничего не сказали, – одобрил он их действия.– Я найду эту тварь, чего бы мне этого не стоило. В принципе я уже здоров, – вот пару деньков ещё только отлежусь. Сил наберусь и расставлю капканы на этого фуфлыжного снайпера. Вытрясу всю его душу и отдам Хану. – Тот решит правильно, как с ним поступить. Он относится к плеяде самых справедливых воров. На нём нет крови, чем и олицетворяет наш воровской круг. Он может сжать волка своими мозгами, но когти никогда не выпустит. Хан человек Вовы Генерала, – путный московский вор. Все остальные москвичи для меня загадка. А Генерала короновал наш Гриша Часовщик, – сам знаешь, что выше его только бог, хотя я в бога не верю. Гриша не любит кровь и приговоров никогда необдуманных не выносит. Развесит всё по уму, а потом мерцанёт вскользь своими глазами и всем ясно как надо поступать. Он крови много повидал на своём веку. Штрафной батальон за спиной и единственная зона, наверное, в СССР, где не было сучьей войны. Гриша умно обошёл ментов, а сук убедил, чтобы ломились от греха на вахту. Этот человек, не имея ног но, имея здоровую голову, предотвратил кровопролитие. И я пред этим человеком преклоняюсь! Такой человек, как Гриша может осчастливить любую страну своим присутствием! С меня крови тоже хватит на этом веку, и я Часовщика уважаю за это. Это он передал мне свою бескровную мудрость.

– Глеб я с Часовщиком сидел в одной камере целый месяц и знаю его неплохо. Он не дал меня унизить в камере из-за моей немецкой фамилии и мало того запретил сокамерникам ко мне подходить, когда я дачки получал почти каждый день. У них слюни текли по всей роже. Но я всё равно не мог, есть один и естественно делился со всеми. А сам он от меня получил один раз только чашку чая с мёдом и кусок сыра. Не алчный он был. Этот вор меня перековал. Заставил конкретно пересмотреть взгляды на жизнь. Я после тюрьмы пошёл по этапу на вашу зону, имея уже чёткое мнение, как там жить. А истинные понятия у меня появились, когда ты при мне с Петей завалил четырёх известных рысей на зоне. Это было так оперативно и красиво, что я даже, и испугаться не успел. А потом у меня память отшибло. Воров на зоне после той бучи не осталось. Ты лежал на больничке. Был Волос, нормальный мужик и Сом, вот они меня и подговорили стать нарядчиком зоны. Я им тогда сказал, что никаких решений без тебя принимать не буду. Потом они принесли от тебя «зелёную кнопку». Я понял только после, что это было самое настоящее фуфло, когда тебя забирали на этап. Ты тогда был не в себе.

– Память у тебя, конечно не дырявая, – сказал Глеб, – я тоже хорошо помню, но никаких рекомендаций именно на тебя не поступало. А узнал я досконально о твоей тюремной жизни перед тем, как нам отправится в Ригу. Сом и Волос сейчас в законе и они мне поведали, что ты их человек был. Что тебя ещё волнует? Или ты не понял, что мы с тобой с восьми лет знакомы? Не парься, а лучше найди мне этого скворца, который стрелял в меня?

– Его уже точняк ищут, – сказал Феликс, – я же вчера после больницы, когда убедился, что с тобой всё в порядке поехал по твоему адресу. В девять вечера на хату пришёл Хан по вызову. Как я понял, – он вчера из Томска прилетел. Я всё ему подробно рассказал. Он сегодня с утра со своими бойцами на пяти Волгах приехали ко мне. Я им охотничьи лыжи добыл у наших мужиков. Направление у них было обыскать затон и остров. Больше этому питону поддаться некуда. В затоне, конечно, сложно найти, – всё-таки население там не малое и не исключено, что там у этого чурека может быть лежбище? Но внешность свою узкоглазую он не спрячет от людского взора. А на остров едва – ли он ногой ступит, – рассуждал Дильс, – там он в снегах сгинет, если его Егор раньше не встретит со своим ружьишком.

– Чёрт, – схватился за голову Глеб, – ведь Егор не знает, что здесь случилось, – а если тот бес забредёт к нему? – не миновать беды.

– Но Руслан же пошёл к нему, – сказал вошедший с подносом Корней.

– Так – то оно так, – а если он запоздал с этим оповещением? – задумался Глеб.– Давай Феликс с Корнеем собирайтесь и быстро на остров. Лыж у нас в сарае на всех хватит, только факела и ружьё не забудьте взять?

А Перцовку мы после выпьем, когда сердце успокоится. До Егора на лыжах вы минут за двадцать дойдёте.

…Они ушли на лыжах на остров, оставив дверь в комнате Глеба открытой. На кухне около печки хлопотали невестки. Глеб посмотрел на часы, стрелки показывали двадцать один час:

– Капа включи, пожалуйста, телевизор у меня? – крикнул он, и повернулся лицом к экрану, заняв удобную позу. Через кухонные окна Глеб хорошо расслышал, что к дому подъехал автомобиль и сразу раздался лай Дамки. Капа вышла на улицу и в дом вошла с врачом из больницы, которую самовольно покинул Глеб полтора часа назад. Врач была не в себе:

– Вы, что же это голубчик ни себя, ни меня не жалеете. То, что вы в моё дежурство сподобились покинуть лечебные покои, это пол беды. Но если вы думаете, что ваша операция была пустяковой, то вы глубоко заблуждаетесь? Вы на волосок были от летального исхода. Или вы смерти не боитесь?

– Смерть я за свою жизнь обманывал множество раз, – ответил Глеб, – чего мне её боятся, единственное чего я не желаю, так это умирать при полной памяти. Жизнь у меня доктор только начинается. Новую общую тетрадь я завёл для этой цели, куда уже заношу свои первые шаги. Летописцем жизни заделался я, а всем летописцам бог отмерял долгую жизнь. Выходит и мне не скоро придётся ручкой махать белому свету из своего гроба. Поживу ещё!

– Тогда давайте будем собираться и поедем в больницу, если не хотите траурного банкета, – заявил врач.

– Я голову могу оторвать от своей подушки только для того, чтобы написать вам расписку, что отказываюсь продолжать лечение в вашей больнице и что я сам хозяин своего здоровья.

Врач понял, что переубеждать Глеба лишняя трата времени и тут же покинул дом.