Читать книгу "Моцарт. Suspiria de profundis"

Но, избегая тех, в кого они влюблены, мальчишки не могут уберечься от прочих, кто влюблен в них. Чаще всего, исстрадавшись по идеальной возлюбленной, они уступают тем, кто рядом; и первое реальное любовное приключение случается с девушкой, в которую они, на самом деле, не влюблены. Они еще не догадываются об этом. Они еще не сознают, что волнует их само соприкосновение с девочкой-женщиной. Серьезность таких свиданий с приглашением в «Макдональдс», с гулянием до темноты, с разговорами о вещах взрослых, а не щипки, шуточки или грубости, – пробуждает в них мужчину, заставляя по-новому оценить себя, вырасти в собственных глазах. В первом поцелуе бóльше сокровенной интимности, чем даже в первой близости: одна планета столкнулась с другой – космический ужас, а не горячка похоти, когда не соображают, не помнят – что и как – беспомощность с обеих сторон, недоумение, стыд и полное разочарование. К несчастью, в юности, мы все ошибочно принимаем разбухшие семенные железы за роковую страсть, за любовь, над которой смеёмся, повзрослев. И Вольфганг в одном из своих писем вспомнит о своей детской возлюбленной, дочки булочника, и язвительно расскажет отцу, как они танцевали с нею в кабачке «Штерн», и как им казалось, что они никогда не расстанутся. Но наступило утро, очарование рассеялось, лица посерели, чувства отяжелели, всё заволокла физическая усталость. Мария Оттилия Файерль (1755 – 1796) – брошенная им и осмеянная, была бы совсем забытой, если бы не её возвращение из монастыря и слухи о том, что она это сделала ради Вольфганга, чтобы удержать его в Зальцбурге…

Она прожила недолго, умерла пять лет спустя после смерти Моцарта.

Очень рано я понял, что девочки бывают двух родов: одни ничем от тебя не отличаются, кроме половых признаков, но это любопытство легко удовлетворить – с ними у меня никогда ничего не было, кроме жалких приступов похоти, о чем всегда вспоминаю со стыдом. Но есть среди них такие, которые принадлежат к особой касте – они не от мира твоего, непостижимы, таинственны. С такими можно прожить жизнь, опускаясь временами до бытовых ссор и разборок, но однажды, оглянувшись, ахнуть: Боже, это ведь она – и она со мной, как это могло случиться; она – из плоти и крови, я живу с нею рядом – уму непостижимо…

Это было под Новый год. Едва познакомившись, я привел её к моему хорошему другу. «Это, старый, другое дело» – сказал он, увидев её. От моих прежних подружек он впадал в уныние. Я думаю, что если бы Вольфганг привел ко мне Лиз под Новый год – румяную с мороза, сверкающую снежинками в волосах, я бы тоже сказал ему: «это, старый, другое дело».

…Я помню темные Знаменские переулки, низкие дома начала позапрошлого века или середины предыдущего. В окнах ёлки, тени, люстры. В одном из них – настольная лампа под зеленым абажуром, и мужчина, склонившийся над листом ватмана (почему-то очень я ему позавидовал). И мне захотелось с моей «Лиз» тоже оказаться сейчас в полутьме комнаты со старинной мебелью. Пусть играет музыка, лучше фортепьяно, лучше Моцарта. Мы с нею говорим, мы держимся за руки, мы смотрим в окно на новогоднюю Москву. Мы не смеем целоваться. Нам хочется разделить радость нашей встречи с друзьями, мы идем в гости. Темными дворами, мимо белых сугробов, заляпанных светом, под хруст снега – к подъезду. Дверь с трудом поддается, удерживаемая ржавой пружиной, и резко захлопывается у нас за спиной. Ступеньки отбиты, внутри воняет кошками. «Дзынь» – и дверь квартиры открывается. Вольфганг, пропустив нас, шепчет мне на ухо: «Это, старый, другое дело». Я смеюсь над собственными фантазиями, и мне хорошо.

Конечно, – думаю я, – после булочницы Марии Файерль, после ледышки Луизы Робиниг, после толстухи Баризани, после всех девочек-учениц, включая Розу Каннабих, Алоизия Вебер – это, старый, другое дело. Обычно робкая, неловкая, молчаливая, Лиз моментально преображалась, оказавшись в центре внимания. Она вспыхивала, её глаза начинали блестеть, взгляд делался дерзким, походка величавой, – одним словом, из пены комплиментов рождалась царица. Вольфганг сиял в её компании как именинник, балагурил и задирался ко всем, был остроумен и едок, не отходил от неё ни на шаг, изредка бросая в её сторону (когда этого никто не видит) взгляд триумфатора.

В павильоне, куда мы были приглашены, чтобы обсудить завтрашнюю съемку, нас встретили дуэтом Дон Жуана и Церлины. Еще при входе я услышал музыку и сомнамбулой устремился на неё. Наш режиссер, сидя за аутентичными клавикордами 18 века, аккомпанировал певцам из оперного театра. Следом за мною один за другим прибились к клавикордам и члены съемочной группы. «А вам известно, что Толстой, – обернулся режиссер, оставив клавикорды, – как только слышал „La ci darem la mano“, покорно, как дети на зов флейты гамельнского крысолова, шел на звуки этого дуэта. Завораживающий дуэт, да? У меня всякий раз едва не перехватывает дыхание, даже давление подскакивает. Испытываешь блаженство и полуобморочное состояние, как в первую брачную ночь. Вся магия соблазнения в этом дуэте. А механизм простой: эротичной мелодии придан маршеобразный ритм, жесткий, агрессивный, который соответствует характеру и образу мышления Дон Жуана, овладевающего женщиной. Мы почти физически это ощущаем, когда слушаем дуэт. Моцарт никогда не писал музыку к тексту и никогда не подбирал к музыке текст, как это частенько случалось, например, у того же Верди, который ничтоже сумняшеся на вальсообразную или даже галопирующую мелодию, главное, красивую, укладывал героический текст. Моцарт драматург. Музыка и текст в его операх равноправны – они либо дополняют друг друга, либо на контрасте обнажают новые смыслы, либо комментируют по ходу сцены, придавая нейтральным репликам индивидуальный голос… Нет, вы вслушайтесь, – и он опять заиграл с самого начала, – какой напор, а какой градус чувственности. Здесь для меня подлинный Вольфганг, с его темпераментом и каким-то зверским аппетитом к жизни. „Природа говорит во мне, – писал он отцу, – не меньше, а то и больше, чем в каком-нибудь здоровом плебее“. Конечно, Вольфганг бежал из Зальцбурга в поисках престижного места при дворе курфюрста, но сердцем – вот что надо понять! – он втайне от всех и от самого себя отправился в путешествие за возлюбленной… Если очень ждешь любви, она придет (будет расплата, но потом). А пока, – обернулся он ко мне, – ты только вступаешь в её фантастическую страну, где слышно как дышат предметы и отсекаются здравые (по мнению обывателя) мысли, где не надо думать о карьере, нé о чем больше печься, нéзачем искать выгоды, строить планы, оглядываться на других, что они скажут; здесь – ты вне осуждения или одобрения, ты в свободном полете… Ты ждал этой встречи, ты был готов к ней. Она повсюду мерещилась тебе – и вот это случилось. Ты вошел с переписчиком нот Фридолином Вебером к нему в дом и, как говорится, в зобу дыханье сперло. Перед тобой мадонна Рафаэля, лет шестнадцати. На ней серое платье с жемчужно-белым верхом из ажурной ткани, с высоким вырезом под самую шейку, украшенную ниткой дымчатых самоцветов – всё как на её портрете. Когда вы вошли в залу, Лиз вся запунцóвилась, ноздри и ресницы дрогнули. Она неопытна, ловит каждое твое слово, отзывчива и застенчива. Её улыбка, будто свет, просочившийся из глубин её души. Бросила на тебя взгляд – лукавый и оценивающий (так могло бы показаться Леопольду, но не Вольфгангу). Леопольд подумал бы: какой бесстыжий взгляд, а ты: какая непосредственность, сколько в ней наивности. Леопольд не преминул бы обратить внимание на грязные манжетки, а у тебя увлажнились глаза от нежности к этим потрепанным, застиранным рукавчикам. Ты и лица её не смог толком разглядеть. Ты воспринял её целиком: вместе с табуреткой, клавикордами, у которых она поет, с госпожой Вебер (мамашей), обменявшейся с тобой любезностями. Сознание затянул розовый туман, кончики пальцев занемели – хочу всё, говорит что-то в тебе, могу всё, беру всё! Лиз для тебя не просто барышня, как дочка булочника, с которой ты танцевал в кабачке „Штерн“. У той и пушок над губой, и дышит тебе в лицо капустой с мясом, и ногу отдавила, и смеётся как дура. Разве у Лиз ноги растут из того же места? Разве она может капризничать, скучать или, прости нас Господи, кричать. Разве одежда на ней не занавес, за которым скрывается чудо – ослепительное, неземное. Разве она, коснувшись стопой земли, не дает жизнь цветам. Разве её дыхание, заполняя пространство, не благоуханный источник всего живого. Разве её взгляд, поднятый на мужчину, не отражается в каждом из нас ослепительным солнцем… Здесь тот особый случай, когда небесный жар, едва воспламенясь при встрече с хорошенькой мещаночкой, не угас, но всё разгорался. Кузина Текла всего лишь хорошенькая телочка, вся физиологически функциональна. Губы раздвигаются, чтобы есть; для слуха в ушах отверстия, для глаз в черепе впадинки и щелка в промежностях – всё функционально. Совсем не так с Лиз. Ты видишь её побелевшие ноготки (восторг!), кровь приливает к лицу – как легко, изящно они скользят по клавишам. Этими пальчиками она застегивает одежду, держит вилку, листает ноты, книги, машинально слюнявя кончик указательного. На ней всё как на рождественской открытке – можно только любоваться, даже петелька вызывает у тебя вожделенный восторг».

Режиссер почмокал трубку, вминая большим пальцем свежий табак. «Леопольд, – и он обернулся к актеру, утвержденному на эту роль, – окинет взглядом обшарпанную квартирку и четырех сестер за столом в немом ожидании глазеющих на Вольфганга и разведет руками. Что их ждет, полуголодных девочек? Как их сбыть замуж, когда бедность налицо? Вольфганг, конечно, незавидный жених, без денег, без титулов, но с талантом, сам, чай, пристроится и девочку пристроит, – думает мамаша Вебер. Готов заниматься с Лиз вокалом бесплатно, пишет ей арию, представит при дворе как певицу. Леопольд очень хорошо понимает их надежды, даже из Зальцбурга он видит их заискивающие взгляды».

«Но Лиз не одна из них, – оживился я, входя в роль, …из этих девочек, тупящих глазки, когда к ним обращаются с вопросом?»

«Она и не сестра им, и даже не дочь старикам Веберам. Белоснежный лебедь, залетевший в теплый уютный курятник. Что может быть общего между этой царственной птицей и „Серой Шейкой“, например, их третьей дочерью. Разве что разрез глаз, который Констанца унаследовала от матери. „Серая Шейка“ – ключница, цыплячья грудь, нервный тик, если волнуется, когда к ней обращаются, начинает быстро-быстро моргать, лицо искажает детская мольба – не троньте меня, я ничего не знаю, плохо вас слышу, еще хуже понимаю… что-что-что-что… что вы хотите? [Агния вскинула глаза на режиссера, но промолчала] Констанца грубый шарж на Лиз. Уж очень надо ей примелькаться, чтобы в ней разглядели сестру его принцессы… А где она, наша Лиз? [и ассистентка, подскочив к режиссеру, затараторила вполголоса, оглядываясь на артистов] Я ей разрешил?.. приходить только на съемки? Вызвать! Я должен метать бисер… перед кем? [каблучки ассистентки, торопливо удаляясь, стучали уже где-то там, у дверей павильона] Перед кем… тьфу… кто там еще?.. [нервно массирует он пальцы] Старшая Жозефа? Да, грубая, ревнивая, неуклюжая, ну, очень большая, руки, как у прачки. Поёт, но разве у неё голос Лиз. О младшей замарашке Софи говорить нечего. И разве может Лиз быть дочерью этой уважаемой женщины – костлявой, с желтой шеей, почерневшим лицом, с опушкой темных волосков над губой? И отец её больше похож на истопника или садовника. Умный Леопольд сказал бы о нем: „тряпка“. Тык-мык по жизни и – всё мимо денег, хорошего места, уважения супруги».

«Это я́ их так вижу? – осмеливаюсь влезть я с вопросом, меня задели его язвительные характеристики. – Касательно Лиз, её сестер, матери – да [краем глаза я поймал на себе взгляд Агнии], но кроме Констанцы. И уж точно, сам Вебер мне нравится [и я пролистал сценарий]. Вот: „За исключением внешности, вы похожи [с господином Вебером] и в ваших характерах, и в манере мыслить… Я слышал человека, говорящего, как вы“, – он его сравнивает со своим отцом, для него это не пустые слова. Врать он не умеет и в корысти его точно не заподозришь, а богатая жена – синоним корысти. Нет, я „ни за что не женюсь на деньгах“. Я хочу сам сделать свою жену счастливой. Да, у меня нет поместья, нет богатого наследства, но у меня есть талант; а если хорошо потрудиться, то и фортуна будет благосклонна – моя жена ни в чем не будет нуждаться. Богач может разориться, наследство можно легко пустить по ветру. Но „наше богатство умирает вместе с нами, оно у нас в голове, его никто не может отнять, ни один человек, разве что отсекут нам голову, а тогда уже всё равно“. Нет, скупердяем он не стал и в партии карьеристов не состоял, не вероломен, не злопамятен, не мелочен».

«Простота, говорят, хуже воровства, ну да ладно, – благодушествует режиссер, – меня это в тебе устраивает. Так, значит, нет денег, но есть талант. Счастливое время, – вздыхает режиссер, ухмыляясь, – когда чувства «правят бал». Только Леопольда не обманешь: «Я издали вижу яснее, чем ты, и лучше сужу о людях, которые у тебя под носом». Он-то знает, что талант сам по себе Голгофа. Но он знает и женщин. Талант, который не приносит денег, ими не ценится. Нужен в хозяйстве – потерпим, нет – ищи себе счастья согласно Евангелию, – говорит женщина.

Все вежливо улыбаются, расположившись вокруг тесной группкой. Замечаю среди них Агнию – взгляд временами протестующий, вид отсутствующий. Интересно, думаю, что скрывается за фасадом её невозмутимого лица. Тайно подсматриваю за ней. И вдруг ловлю себя на мысли, что именно такой мне представляется моя Лиз – рыжей, в веснушках, голубоглазой, независимой в суждениях. В массе её огненных волос, перехваченных темной прозрачной лентой, черный цветок. Откуда здесь Констанца, с какого бодуна взяли её на эту роль. Я вспоминаю характеристику режиссера, смотрю на Агнию – и вижу Лиз. В ней всё от неё. Красива, поет как ангел, ей, кажется, едва минуло шестнадцать. Я бы мог, я обязан составить её счастье, и вместе с нею начать новую жизнь. Вот ради кого я, Вольфганг, готов рисковать, не спросив отца, на свой страх, как взрослый самостоятельный мужчина. И всё понеслось, вихрем кружась и кружа мне голову, и как пьяного швыряя от борта к борту. И я уже не-я, и я уже не здесь, в съемочном павильоне, а в зале у Веберов сижу за клавикордами, аккомпанирую Лиз, мне так не хочется уходить; и я со звериной тоскою объявляю ей, что буду вынужден прервать наши занятие из-за поездки в Кирххайм-Боланд по приглашению принцессы Оранской. Лиз меня выслушала, ничуточки не расстроилась, только заметила, что «если бы и её пригласили, она бы там спела мою замечательную арию». Этой шутке я рассмеялся от души, представив Лиз, поющей во дворце, а себя аккомпанирующем ей на стареньком клавире. И вдруг жгучий жар как плетью ожег меня, да так, что мне едва хватило воздуха, чтобы не задохнуться. Мысли заплясали вокруг, словно языки пламени. Я знаю, что обречен эту ночь ворочаться как на вéртеле, видя себя идущим вместе с Лиз рука óб руку по залам дворца – её платье скользит по паркету, наплывая мне на туфель, и она, склонив голову и чуть приблизясь, шепчет мне как близкому человеку: «Не наступи на платье, Вольфганг». Как дождаться утра?!. И не бежать, а лететь к дому Веберов. Если даже передо мной и захлопнуть сейчас все двери, не пуская к Лиз, я пролезу в замочную скважину. Такого еще не было со мной никогда. Я не узнавал себя.

Любовь не меньшее потрясение, чем война, и таит в себе столько же опасностей, граничащих со смертью, если не телесной, то духовной, и биться за свою любовь надо не на жизнь, а на смерть. Человек влюбляется от нестерпимого удушья – жизни без любви. Но страсть, как агония, не может длиться вечно. Пройдет не один год, когда и я, завздыхав о былых временах, вернусь мыслями к старым увлечениям. Как подумаешь, столько сил было отдано, столько душевных мук пережито. И мне захотелось понять, а что же это было? Я менялся (или метался), я искал точку опоры, доверчиво следовал взаимоисключающим философиям и умонастроениям, я бунтовал и был смиренным, упирался в тупики, без оглядки вверял себя страстям и пятился назад в безысходном любовном лабиринте. Я искал правды. Я искал настоящих чувств, любви. Меня сотрясали страсти, но была ли там любовь? Я оставлял своих подруг не без горечи, но и не без разочарования. И каждый раз, ввергнувшись в новый роман, по окончанию его испытывал одно и тоже чувство – тупика, и мне было жаль безвозвратно упущенного времени… Кажется, всё, хватит, пора взяться за ум, но что-то говорит не будет этого никогда, не в этом смысл любви, а в состоянии, в котором ты пребываешь, когда влюблен; в этом ни с чем не сравнимом чувстве освобождения, очищения, как после глубокого искреннего покаяния или выздоровления после тяжелой болезни, когда силы прибывают с каждой минутой, а тяжелый безысходный морок неотвязных повседневных дел, казавшихся непреодолимыми, отступает. Их разметала любовь в клочья как дым. Любовь перепахивает все твои планы, привычную жизнь, твою судьбу. Проснешься – в окно бьет солнце. Каждая жилочка дрожит от желания перевернуть мир. Море идей, зверский аппетит на жизнь, а ты, позавтракав, тащишься всё по тому же известному маршруту на службу или к ученикам, чтобы вечером оказаться где-нибудь в пивной или на вечеринке – посудачить, позлословить, выпить свой бокал вина, рухнуть дома в постель и забыться до утра. А с рассветом снова включиться в эту «тягловую жизнь»… И вдруг «война»: и в одно мгновенье все ценности обесценены, всё выводится за скобки лишь бы победить, выстоять, выжить, теперь не до семейных и мирно житейских проблем. «Стоп!» – всем принятым на себя обязательствам до лучших времен. Межвременье – короткое и пьянящее – одно кончилось, другое еще не началось, и в этом сладком промежутке – свобода, возможность нового выбора, принятия решений, снова открытость миру. Потому и связаны так для человека любовь и дорога – из этой паскудной жизни в иной лучший мир, где успех, блаженство и «манна небесная».

Лиз, моя Лиз, поймала мой взгляд. Не отрываясь, всматриваемся друг в друга, осторожно, с интересом и страхом, будто столкнулись с внезапной опасностью, о которой нас предупреждали, но в существование которой мы не хотели верить. Глаза в глаза – и нет для нас ничего, что важнее сейчас этой минуты… Но раздались шаги. Все обернулись. Из глубины павильона неспешной походкой приближалась «настоящая» Лиз. Вид у неё был сонной, человека, которого подняли из теплой постели. Она смотрела на всех сочувственно, будто это нас разбудили, силком приведя в павильон. Вам этого очень хочется, говорил её взгляд, чтобы я была с вами – вот она я – берите и пользуйтесь. Я принимаю вас и прощаю. Гладкую густую челку задевают наклеенные ресницы. Волосы распущенны, не до конца расчесаны, спутанными кончиками подрагивают, касаясь груди. На лице вопрос и детская невинность, будто о чем-то догадавшись, она еще не понимает, в чем проблема. В ней поражает что-то неуловимо соблазнительное: губы слегка улыбаются, а глаза зазывают, ничего не обещая, но и не лишая надежды. Режиссер поднялся ей на встречу, проводил её взглядом до места. Ничего не сказал, подошел и поцеловал ей руку.

ПОЕЗДКА В КИРХХАЙМ-БОЛАНД

На следующий день снимали поездку к принцессе Оранской Каролине фон Нассау-Вайльбург. Всю дорогу в Кирххайм-Боланд между мной и Лиз продолжается беззвучный обмен взглядами под аккомпанемент светской болтовни. С нами едет её отец г. Вебер. Лиз не смущается, не тупит глазки, а смотрит откровенно, склонив набок головку и сложив ручки на коленях как пай-девочка. В ней нет тайны, как у Агнии. Изгиб темных бровей, открытый взгляд. Леопольд бы сказал: смотрит нагло как кошка, поймавшая мышь за жиденький хвостик, в раздумье: съесть сразу, помучить или отпустить по лености, придушив напоследок. Но Вольфганг, думаю, отметил бы только то, что за ним наблюдают, что он в поле её внимания, ей интересен – и старался бы изо всех сил. Они едут в теплой четырехместной карете. Экипаж удобный, закрытый, мягкий, и тоже впервые в его жизни. Обычно его зад горел от жестких сидений; и в последний путь его снова повезут на обычных дрогах. Они болтают об Италии, он передразнивает курфюрста, мечтает вслух об опере с Лиз-примадонной. Конечно, об итальянской, не о немецкой же – фу, грубо, площадно, зингшпилевато. Лиз принимает его похвалы, сдобренные «итальянской перспективой», как само собой разумеющееся. Папаша Вебер, пригубив бутылочку вина, пускает её по кругу. Лиз капризничает. Облизав губы, пробует горлышко язычком, сделав глоток, и передает Вольфгангу.

Выехав в восемь из Мангейма, в четыре они уже въезжают в Кирххайм-Боланд. По прибытию на место он сам расплачивается с кучером, договаривается насчет комнат в гостинице, распоряжается, что приготовить им к ужину, отправляет в замок визитные карточки с их именами. Он умеет отлично ладить с людьми – его искренность, открытость и природная доброта обезоруживают (вспомним таможню, когда, при угрожавших семье осложнениях, семилетний мальчик вынул скрипку и заиграл – их беспрепятственно пропустили). Он везде поспевает, заказывает, угощает, ободряет, развлекает – моцарт-перпетуум-мобиле. Пока есть в кошельке деньги, он, не задумываясь, их тратит. И пусть деньги на исходе, пусть страдает от разлуки с отцом Анна Мария, а в очередном письме его ждет новая взбучка от отца – он счастлив… Он хмелеет от собственной значительности, от близости Лиз, от льстивых слов её папаши… Он, мягко говоря, игнорирует Леопольда, заметив скороговоркой: «Они внимают всему, что бы я им ни говорил, ибо очень высокого мнения обо мне… я голоден», – влюбившись, он больше не хочет над собой ничьей власти, теперь любые путы, даже в виде отцовского здравомыслия, для него невыносимы.

…Во дворце в ответ на просьбу принцессы Оранской сыграть для гостей, Веберша в испуге хватает его за руку. Её кисть мышкой хоронится в его сильной ладони, он укрывает её, успокаивает и отпускает как теплую верткую ласточку, а она, выпорхнув из его рук, в отчаянии забилась о клавиши, словно об оконное стекло… Разве не тает сердце от нежности к ней, глядя, как серьéзна она за клавиром, с каким детским старанием, высунув язычок, играет его сонату, полыхая от волнения, с безумной сосредоточенностью вглядываясь в страницы… Высокий белый парик с веточкой искусственных цветов, совсем по-детски выбиваются из-под него короткие прядки как у пажа при принцессе. Конечно, Лиз играет слабо, ему хочется приласкать старательную девочку, отвлечь от неё оценивающие взгляды принцессы и сиятельных гостей. Он подсаживается к ней, подхватывает одной рукой мелодию, импровизируя, переходя на игру в четыре руки, и они с Лиз с блеском заканчивают сонату. Этим вдохновением он обязан ей – этой нахмурившейся девчонке, на глазах у которой блестят слезы. Лиз чертовски самолюбива, она косится сквозь слезы на принцессу. Она ревнива к его игре, к его таланту и готова соперничать с ним. Но он уже объявляет всем, что она будет петь его новую арию «Non so d’onde viene». И она поет чисто, ангельски трогательно (это ты, Вольфганг, вызвал в ней этот порыв вдохновения, твоя музыка, твоё присутствие, твоя любовь). Восхищенные взгляды, искренний восторг принцессы – и они примирились.

«Пусть она снится тебе – той – из Кирххайм-Боланд, думаю я, когда ты видел её такой счастливой в те несколько дней вашего первого и последнего совместного путешествия. Ты был влюблен в неё – страстно, восторженно, ты желал её больше всего на свете. Вы бродили по парку, держась за руки, мечтали об Италии, где ты будешь великим маэстро, а она знаменитой примадонной. Ты же не можешь сказать, что у вас не было всего этого, что вы не сидели бок о бок в темноте, при слабо мерцавшем огарке свечи, слушая, как стучит сердце, как замирает дыхание, как клонится её голова, щекотно скользя прядками по твоей щеке… Такого больше не будет. Будут другие встречи, страсти, влюбленности, но такой абсолютно счастливой любви, о которой знаете только ты и она – не будет. Об этом и только об этом думаю я, глядя на экран, где нам показывают материал уже отснятой сцены, сгорая от желания встречи с Агнией – весь в мыслях о ней.

НОЧНОЙ БАР

Если бы в те годы при гостинице Кирххайм-Боланда был ночной бар, они, конечно же, отправились бы туда с Лиз ужинать, как это сделал я, присоединившись к съемочной группе. «А вы разве не идете с нами?» – удивилась Агнешка. Всё-таки это имя, как мне казалось, ей шло больше, чем церемонное Агния. В ней не было ни тени занудства, ханжества. Она танцевала с такой жадностью, что, казалось, никогда не сможет насытиться. Пила и курила, будто это наша последняя ночь, будто за стенами бара – космос и об этом изо всех сил надо было забыть. И действительно, что-то траурное читалось и в её платье, сером в черных разводах с открытым лифом, удерживаемом на шее черной петлей, и в традиционном черном цветке в волосах. Мы не слышали слов, переговариваясь мимикой и знаками. Помню её раскрытые «в тебя» глаза, острый запах свежести, распространяемый её волосами.

Помню ночь, холодную, темную, россыпи звезд над головою, ухабистую тропинку, по которой мы, спотыкаясь, шли в отель. Помню утро, свежее, солнечное, и сознание величайшего счастья, разметавшее сон. Это утро вместе с солнцем, холодной росой, шумящими деревьями и рекой на горизонте хотелось взять и, как на подносе, преподнести ей в виде свадебного подарка прямо в постель… Но я принес ей всего-навсего огромный арбуз, купленный на ближайшем рынке. Едва я приоткрыл дверь, розовая постель засияла в жарком солнце. Желтые пятна света, как ананасное желе, всколыхнули стены и часть потолка. Агнешка обхватила меня рукой за шею, потерлась о лицо щекой, глаза заспанные, счастливые. Из-под краешка одеяла показались две маленькие ступни с розовыми ноготками. Она встала, запахнула халат и ушла в ванную. Если бы она всегда оставалась такой. Вчерашней компанией все снова собрались в её номере. Ели арбуз, пили кофе, смеялись и дурачились – как это делают здоровые счастливые люди. Впереди еще два месяца съемок, а там, почему-то казалось, начнется другая жизнь. Она должна была начаться, потому что прежняя уже кончилась, изжита, вычадила, развеяна как пепел. И от этого такая легкость, безоблачное настроение, желание говорить взахлеб, строить планы, а может быть, уехать куда-нибудь и начать всё сначала. Бескрайнее поле, пустое, с уже пожухлой кое-где травой. Вóроны – черные, огромные – покрывают поле молчаливой стаей; острыми, как у стервятников, глазами поглядывают вокруг и топчутся взад-вперед. Всей компанией мы спешим к белеющему вдалеке храму. Мы с Агнешкой отстали, сели в траву, а потом улеглись на живот, глядя, как всё дальше уходят остальные, смеясь и размахивая руками.

Мы не хотели прежней жизни. Мы мечтали уехать в степь, в девятнадцатый век, в чеховскую усадьбу – и жить там, скучать, любить, страдать, но никуда не спешить и ни от кого не зависеть. Агнешка, серьезная, обстоятельная, с нею было надежно. Лёжа в траве, я нежно гладил её ладонь, белую и воздушную как крыло голубки; она раскрывала её под моими пальцами и снова сжимала в кулачок. Мы парили над полем, рассекая грудью травы, вслед за всеми – к древней церкви. Легкий ветерок порхал по полю, поднимая с цветка бабочку, сносил цепляющуюся за воздух прозрачную стрекозу, задевал и нас, приникших друг к другу. Мы собрались путешествовать через всю Европу от Скандинавии до Испании, через Польшу, Германию, завернув по дороге в Мангейм и Кирххайм-Боланд, и поселиться в Италии. Будем останавливаться в маленьких семейных гостиницах, знакомиться с людьми, с кем-то подружимся, а о ком-то скоро забудем. Каждый городок уходит корнями в многовековую древность, так захватывающе было бы проникнуть в его «родовую» тайну.

Ты мне снишься время от времени, тревожа и обжигая каким-то забытым детским счастьем. Мои щеки начинают сухо гореть. И как всегда во сне, мы, зная обо всём, что с нами случилось, снова ищем пути к сближению… Недомолвки, внезапные подозрения, предчувствие неминуемого разрыва, горькие примирения; мы от кого-то уходили, нас настигали, но мы отбалтывались, отбрёхивались, отбивались – и я опять завоёвывал тебя. Я дрался, как дрался и Вольфганг с отцом – за Лиз… В эту ночь ты опять пришла в мой сон ненавязчиво и настороженно. И вдруг я подумал, какое счастье, что это было у нас, подумал из такого далёка, где нас уже – тех – нет, где уже всё нам известно – от начала до конца… И пусть сердце, вспоминая, уже давно не бьется учащенно, и пусть всё забыло тебя, и твой запах, и твой шепот, но это было с нами… Люби, Вольфганг, свою Лиз, не важно, что станет с вами завтра, сейчас она твоя, еще тебе искренне рада, и, скажи, разве это не счастье, вспомнив её, вдруг понять ни с того ни с сего, что жизнь удалась…

Но Господь был милостив к Вольфгангу, подумалось мне, когда я наблюдал за Лиз во время наших съемок. Ну и взгляд: из-под челки с ухмылкой смотрят на тебя ослепительно красивые глаза маленькой стервозы – смотрят и всех предупреждают, что еще одно слово против и вы получите ужасную истерику. И ты постоянно настороже, не зная что будет в следующую минуту: либо она улыбнется тебе во весь рот, либо закричит во всё горло – и так постоянно, всё время на грани – красный-зеленый, красный-зеленый. Это были самые трудные для меня сцены в Кирххайм-Боланд. Мне иногда хотелось воткнуть шпильку в роскошный зад моей неписаной красавицы. Но всё имеет конец, и мы, слава Богу, не рассорившись, благополучно покинули «Кирххайм-Боланд». Подлинная же Алоизия Вебер, получив ангажемент в придворном театре, тут же перестала интересоваться Вольфгангом. Этот хлипкий безалаберный музыкантишка, может быть и талантливый, не имел ни хлебного места, ни влиятельных покровителей. Его приглашали в аристократические дома развлекать гостей, но никогда не принимали всерьёз, отделываясь пустыми обещаниями, советами и сочувствием. Кроме того, временами в нем просыпался дерзкий, злой и амбициозный юноша. Кто потерпит, когда вам дают почувствовать собственную бездарность или награждают меткими характеристиками, иногда очень язвительными, порой циничными. Безусловно, он далеко не баловень судьбы. Может быть, даже вечный неудачник, который частенько принимает желаемое за действительное. Но, – говорю я себе, – встает солнце, и с ним заново рождается на свет гений Моцарта – весь в стихии звуков, рефлексии, изменчивых настроений и призрачной игры женских глаз, – и всё это пронизывает и питает его до такой степени, что он может, не покривив душой, предупредить сестру: «Все мои мысли поглощены оперой, и я сильно рискую написать тебе вместо слов, сочиняемую мной арию».