Читать книгу "Моцарт. Suspiria de profundis"

Три часа ночи. Я спускаюсь в бар, чтобы выпить. Там пусто. Освещенная стойка и одинокая женщина. При входе в бар я обрадовался, что он пустой, но когда увидел за стойкой женщину – расстроился. Никого не хотелось видеть в три часа ночи, тем более разговаривать. Хотелось побыть одному в тишине, в полутьме, со стаканом спиртного. Удивил стук собственных шагов. Слишком тихо, непривычно тихо в баре – отключили «фоновую музыку», которую привыкаешь уже не замечать. Я подхожу и сажусь рядом. Агния не шелохнулась, проигнорировав. Она молчит, заметив меня, а я никак не показываю ей, что вижу её. Бармен наливает мне виски и снова исчезает. Глоток, другой, алкоголь бьет мне в голову. Меня кружит по темному бару. Мне не за что зацепится и я хватаюсь взглядом за Агнешку, как за громоотвод – такой нервный шок испытывает мой организм в её присутствии. На ней платье из темно-зеленой ткани с разбросанными в беспорядке алыми гвоздиками. Декольте до плеч, на запястье рубиновый браслет. Появляется бармен, наливает очередную порцию мне и ей, и мы опять вдвоем в пустом баре за одной стойкой, сидим на высоких табуретках, смотрим на полки, уставленные спиртным, и молчим. И чем дольше молчим, тем труднее, невозможнее произнести хоть слово. Любая фраза кажется неуместной, пошлой, глупой. Шелестит у меня в стакане колотый лед, когда я подношу стакан ко рту, чтобы сделать глоток. Также шуршит лед и в её стакане. Я прошу у бармена тихой музыки, если возможно, моцартовской. Соль-минорная симфония в чьей-то немысленной обработке скрашивает наше молчание. Я даже не представляю, о чем Агния думает. Нечесаные, спутанные ветром волосы лезут ей в лицо. Я не вижу её глаз, а значит не могу даже предположить, какое у неё выражение лица.

«Помнишь, мы танцевали с тобой в баре, едва познакомясь?» – с муками рожаю я дежурную фразу.

Агния услышала, обернулась. Взгляд отсутствующий, сонный, красивой японки, – так смотрят на случайного прохожего из окна кафе.

«Как одержимые, как в последний раз, помнишь?»

«А это и было в последний раз. Первый и последний. Мне показалось тогда, что я тебя не знаю».

«Да, мы, действительно, едва были знакомы».

«Я не об этом. Мне очень хотелось думать, что я тебя не знаю. Но теперь я подозреваю, что так хочется думать нам всем при каждом новом знакомстве. Мы так и думаем, иначе бы вымерли давно».

Я пропускаю её слова мимо ушей, допиваю виски.

«Мне, казалось, всё только начинается. А сегодня отсняли последний эпизод с Лиз, и она уже улетела».

«Погрузив сердца мужчин в глубокий траур».

«С чего ты взяла?»

«Она же всем нравится?»

«А что в ней может нравиться? Она стервозина, и еще какая».

«Зачем же со стервозиной ходить, держась за ручку? Ах да, прости, она же Лиз. Тебе по роли положено таскаться за ней».

«Не таскаться, а волочиться. И не мне, а Вольфгангу».

«И предавать всех подряд, ради красивой сучки, окруженной похотливыми кобелями».

«Кто ж не грешен, брось в меня камень, – оправдываюсь я. – К несчастью, взбунтовавшиеся гормоны кому угодно вышибут мозги, не только Вольфгангу».

«Знакомый мотивчик, – оборачивается Агния, – от кого бы ещё мне здесь такое услышать?»

В её глазах напряжение; и неожиданный вопрос: «Тебе нравится Лиз?»

«Сам задаюсь этим вопросом, что в ней может нравиться? Голос! Да, первое, что приходит в голову – её голос. Голос и заставил Леопольда обратить на неё внимание. Классной, говорят, была певицей».

Агния, прихватив с собой стакан виски, перебралась в кресло. Вжавшись в него, она уперлась босыми ногами в панель под настенным зеркалом. Узкие длинные ступни, как у подростка, их хочется упрятать в белую шелковую перчатку. Взгляд отрешенный – смотрит из зеркала поверх моей головы и тонет где-то у меня за спиной в полумраке бара.

«О её голосе, кроме Леопольда, есть еще отзыв известного журналиста Шубарта, – вспоминаю я, пересев к Агнии поближе, – только не путай его с Францем Шубертом. „Превосходная певица Ланге владеет всеми регистрами (этот закадровый текст мне пришлось выучить наизусть). С одинаковым совершенством она поет как полным голосом, так и вполголоса. За своё portamento, за нюансировку, за легкие, крылатые звуки, за свои несравненные фермато и каденции, за свою величавую манеру она в наибольшей степени обязана своему великому учителю“9595
  Schubart. Ästhetik der Tonkunst. S.135 Даниэль Шубарт, швабский поэт, журналист и музыкант


[Закрыть]… Но не Моцарту, представь. По какой-то злой иронии этот „великий учитель“ – аббат Фоглер, чьи композиции и образ мыслей оскорбляли слух Вольфганга, как, впрочем, и его игра на клавире. „Слушателям нечего было сказать, кроме того, что они видели, как играли музыку на клавире“. Это он об игре Фоглера… Тем не менее среди учеников аббата были Карл Вебер, Мейербер…»

«Я спросила… тебе нравится наша Лиз?»

Я притворился, что не понял, о чем она спрашивает, и молчу, ожидая уточнения.

«Вы хоть осознаете, чем она, собственно, вас привлекает? Ну, хоть чем она пахнет?

«Спермой».

«Сладкий дух. Она, должно быть, пропиталась вашим мысленным оргазмом».

«Ты злишься. Не надо преувеличивать. Она нравится далеко не всем. Мне не нравится. Весь её вид, которым она якобы говорит – хочу, а невинным взглядом останавливает: ни-ни-ни – только ко мне не прикасаться, не-зя – мне претит».

«Она провокаторша?! – Агния сползла с кресла, подойдя к зеркалу. – Моя сестра провокаторша. Умеет легко манипулировать мужчинами, а я мышка, которая рожает её бывшему жениху детей и терпит её милые художества. Я намерено избегаю появляться с мужем в домах, где бывают супруги Ланге. Если же мы оказываемся с ними в одной гостиной, моя Констанца испытывает неизжитое чувство ревности. А мой муж, словно лунатик, в задумчивости кружит взглядом вокруг Лиз. Сестру это возбуждает. Она пьянеет от его взглядов. И моя Констанца c бесстрастным лицом наблюдает за ними издалека, а очередной ребенок многопудовой гирей оттягивает ей живот. Никогда он не будет смотреть на меня, свою жену, такими глазами, никогда его лицо не будет пылать так в моем присутствии. После таких встреч он бывает дома мягок, ласков, нежен и тих… За всё тут же винится, всё принимает, не возражая, безропотно и смиренно; и спит тихо-тихо, будто душа его отлетела и забыла дорогу назад… Я люблю тебя, Констанца».

Агния стоит у зеркала, ко мне спиной, и я слышу её оттуда – из зазеркалья. Я вижу только её отражение. Её потерянный взгляд нет-нет и ковырнет мне сердце, будто говорит о неизбежном и вечном разочаровании Евы, которое ей приходится пережить, опрометчиво протянув своё яблоко «адаму».

«Между прочим, – говорю ей, – надо было бы тебе присмотреться к Лиз. Мне кажется, что Констанца ведет себя с мужчинами очень похоже».

«Неуверенна, – отзывается Агния, и её отражение безучастно отворачивается, – они хоть и сестры, но из разного теста. Сдоба и обдирный хлеб». – Агния заплетает косички и вглядывается в себя, чтобы оценить свой новый образ. Её волосы выкрасили в темно-каштановый цвет. Её заставляют носить темные линзы, за которыми прячутся голубые глаза. Она придвигает к зеркалу кресло и усаживается. – «Ты кто? – указывает она на себя глазами. – Небольшая грудь, но красивая, коленки круглые, фигурка в порядке, личико… Какое у тебя милое лицо. Живет себе такая тихая, скромная, мечтательная девочка, – стебается Агнешка со своим отражением, а оно, передразнивая, строит ей рожи, – и не замечает, как её взгляд от кукол и детских игр переключается на мужчин, появляющихся в доме. Она слышит, как мать учит уму-разуму старших: все мужики сволочи, поматросят и бросят. Но в их доме бросают как раз мужчин. Ей жалко Вольфганга – и больше ничего. „Маленький, бледный, худой, никогда не питавший никаких иллюзий по поводу своей внешности“.9696
  Наннерль о брате.


[Закрыть] Он смешной и добрый, но ни положением, ни деньгами там не пахнет. А женщине, чтобы им увлечься, надо чем-то гордиться – внешностью или богатством, или положением в обществе, или бешеным успехом».

«Успех – был, – осторожно замечаю я. – Их свадьба (4 августа) случилась как раз после премьеры оперы Похищение из сераля (16 июля), которая прошла с настоящим триумфом».

«Вот, моя дурочка, и завязка всей истории. Женские уши самая верная лазейка к женскому сердцу».

Агния собирает кверху волосы, открыв лицо, и её пьяные глаза сразу же приобретают форму оливок, открыто по-детски глядя на меня из зазеркалья. Но это уже смотрит не Агнешка. Эту девочку с припухшим ртом и бесхитростным взглядом – я не знаю. Агния обводит пальцем своё отражение, намечая глаза, брови, приоткрытые губы. – «Да, успех ошеломил!»

«Ещё бы, – подхватываю я, – успех и звон монет – самый приятный звук для женских ушей. Дни расписаны, как у королевских особ9797
  Четверг 26 февр. [концерт] у Голицына. Понедельник 1-го марта у Й. Эстергази. Четверг 4 – у Голицына. Пятница 5 – у Эстергази. Понедельник 8 – Эстергази. Четверг 11 – Голицын. Пятница 12 – Эстергази. Понедельник 15 – Эстергази. Среда 17 – моя первая собственная академия. Четверг 18 – Голицын. Пятница 19 – Эстергази. Суббота 20 – у Рихтера. Воскресенье 21 – моя первая академия в театре» – и так до конца месяца.


[Закрыть]. Деньги от концертов текут рекой. «За концерт он берет в среднем 4 тыс. евро в современной валюте. Только доходы от уроков трех учеников составляют в пересчете на нынешние деньги около 18 тыс. евро в год. Постановка «Дон Жуана» в Праге принесла гонорар в размере минимум 38 тыс. евро. Живя в Вене, Моцарт берет за урок по 45 евро в час, отец же в Зальцбурге всего 4. В целом его уровень доходов сравним, к примеру, с доходами преуспевающего главврача какой-нибудь частной клиники».9898
  Искусствовед Габриэле Рамзауэр, главный хранитель музейных экспозиций и реликвий Моцартеума.


[Закрыть] Но денег никогда не хватает. Приятель Вольфганга из венской знати, у которого тот как-то попытался их занять, был поражен: «У тебя нет ни зáмка, ни конюшни, ни дорогостоящей любовницы, ни кучи детей. Куда ты деваешь деньги, мой дорогой?» – «Но у меня есть жена Констанца! – расхохотался Моцарт. – Она – мой замок, мой табун породистых лошадей, моя любовница и моя куча детей».

«Ты хочешь сказать, ему была нужна другая жена?»

Я морщусь от резкого отблеска в зеркале, и злюсь, что сам себя загнал в угол.

«На твою байку, хочешь, я расскажу свою, – спасает положение Агнешка. – „Как-то летним вечером Констанца, прогуливаясь с мужем, обратила внимание на молодую венку, изыскано одетую. Какая нарядная! – вздыхает она. – Мне больше всего на свете нравится её пояс, и особенно красный бантик, которым он застегнут. – Какое счастье, – радуется Вольфганг, – что тебе нравится именно бантик. Потому что только на него у нас и хватит денег“. Наверное, ей был нужен не вундеркинд и безалаберный транжира, а взрослый и здравомыслящий мужчина. В замужестве с Ниссеном – это уже другая Констанца, и нам кажется странным, что она, оказалось, может быть и хозяйственной, и заботливой, и преданной. Ниссен её не упрекает, не злится, если она захандрит, а ищет, чем бы её развлечь и развеять дурное настроение. Он к ней снисходителен как к женщине. Он надежен, внимателен, терпим. При случае поощрит, а главное, каждую минуту она слышит: „Ах, какая ты у меня красавица. Ты самая лучшая“. Вот без чего не может прожить женщина. Она – стихийна, море разливанное, и Моцарт – неорганизованный, неуправляемый, болезненно самолюбивый. Он привык, чтобы о нем заботились, сам же он не умел и не был приучен думать о других… Этому его пыталась научить Констанца… Мать, а затем и отца, он оттолкнул, вернее, оттолкнулся от них, но так ни к кому и не пристал, оставаясь одиноко дрейфовать посреди реки, всё поглядывая то на тот, то на другой берег, а течение несло его по своей воле, тянуло, крутило… Дорогой экипаж, бильярдный стол, пристрастие к модной одежде, по утрам собственный парикмахер»…

«Он придворный композитор. Надо иметь жалованье Сальери, чтобы достойно себя чувствовать при дворе. У Гайдна, который жил в поместье Эстергази, в договор было включено всё, вплоть до пожертвований на благотворительность, а Моцарт жил в дорогой европейской столице. Только за аренду квартиры он был вынужден выложить 15 тыс. евро. Для сравнения, его отец платил в пять раз меньше за этаж из семи комнат с большим салоном. Так что, доход… сам по себе не бывает ни большим, ни малым, всё зависит от обстоятельств…»

Мне показалось, что Агнешка спит, свернулась в кресле калачиком, держась за голову, дышит беззвучно, как во сне, и я замолчал. Почему-то вспомнился Караваджо. Мне не хочется нарушать её сон, я допиваю своё виски в тишине.

«Только представь себе, – услышал я, – как однажды Констанца проснулась и на глаза ей попался её муж – маленький невзрачный человечек, с вздорным характером, неуемной гордыней, беспомощный и деспотичный, с вечным рефреном в душе: „стань такой, как я хочу“, что её смертельно раздражало, и… вот она – развязка».

«Кончились денежки – кончились девушки», – вдруг сорвалась у меня с языка дурацкая прибаутка. – Праздник кончился, но он-то ещё не умер. Он еще ухитряется их где-то перезанять, эти проклятые деньги, чтобы заткнуть дыру, которая кажется ему всего опасней. Из самых неприкасаемых трат: лечение жены в Бадене и пополнение его гардероба. Не нам судить подходили они друг другу или нет, сошлюсь на популярное мнение: «Последний период не был в розах ни для Вольфганга, ни тем более для его жены. И всё же, вопреки всем трудностям, ссорам и обманам последних лет, пара все-таки устояла».9999
  Из книги Alain Gueullette «Mozart retrouvé»


[Закрыть]

«Оптимистично звучит: „Пара всё-таки устояла“. А разве им можно было тогда развестись? Все устраивались, как могли. Перестав спать в одной постели, заводили любовниц; кто-то имел вторую семью „без ущерба“ для брачных уз. Ложь, ложь во всем. В амурных делах женщины целиком зависели от мужчин, они были не в состоянии ни прокормить себя, ни вторично выйти замуж при живом муже. Самый обычный конец – одиночество – судьба Наннерль или Алоизии. Простим же ей… что моя Констанца – не подвижница и не слезливая пленница из Похищения из сераля»… а обычная женщина из тех, кто разочаровался в браке…

«Что ж тогда нам удивляться, – слышу я свое брюзжание, – что он, умирая, радовался как ребенок приходу Софи, избавлявшей жену от тяжелой повинности сидеть при умирающем. Пусть это будет любой другой: её сестра, ван Свитен, врач, хозяин дома, дворник, но не она. Не хочется, понятно, в последние минуты смотреть правде в глаза – ей в глаза, наверное, нет сил или не хватит мужества – и зачем? «Я благодарен Богу, даровавшему мне счастье принять смерть как ключ к настоящему блаженству». И душевный мрак прояснится, хаос упорядочится, поглощенный Единым мировым порядком, утратит свою тупиковость и фатальность… Вот и задумаешься, что побудило преуспевающего композитора, бывшего нарасхват, так смотреть в своё будущее еще в апреле 1787 года. «Oidda [Addio, подпись и дата так же написаны наоборот] преданный вам паршивец гнагфьлов Трацом».

Я остаюсь один. Слежу, как бармен наливает мне новую порцию виски. Пью, морщусь, пьянею. Бедняга Вольфганг, – не дают мне покоя пьяные мысли, – как же он был унижен. Он пережил такой силы стресс, что болезнь была самым легким его исходом. «И зачем все так много говорят?» Это уже я спрашиваю у таракана, который показался из-за кофеварки и смотрит на меня, двигая усами вверх-вниз, чуть влево, чуть вправо, как заправский дирижер. Это знак, что время позднее, и надо ложиться спать. А не хочется. Я посидел бы еще с этим тараканом, обнявшись, и поплакался бы ему в жилетку. Он перестал двигать усами и присел, растопырив лапки… «Да, друг, говорю ему, мы болтаем, а наши близкие молча бросают нас или умирают под нашу болтовню в полном одиночестве. Нет, я не зову умирать вместе с ними, но хотя бы разделить последние минуты их непосильного одиночества».

«ШИВОРОТ-НАВЫВОРОТ»

В номере режиссера по вечерам все слушают Моцарта. Так заведено, музыка раскрепощает, вдохновляет, вызывая вопросы, обсуждения, споры. Тут каждый может высказываться обо всём, что кажется неясным, бездоказательным, с чем бывает трудно иной раз согласиться.

Агния не одна. С утра за ней увязался какой-то тип. Кто это? – вглядываюсь в него. Прикатил на собственной машине, с самого утра целый день не отходит от Агнии, сопровождает её из гостиницы в гримерную, из гримерной на площадку. Обедают за одним столом. И здесь опять сидят рядом. Говорят, что актер, но я его не знаю. Машина «тойота». Одет небрежно, от кутюрье. Чисто выбрит, серьезен, хорошие манеры. Вежлив, приветлив, холоден и, по-моему, всех нас презирает. Тип для меня ненавистный. Говорит как по писаному, но попадись у него на пути – переступит, не задумываясь. Чисто Зюсмайр100100
  Зюсмайр, Франц Ксавер (1766—1803) сын регента хора и преподавателя. Певец, скрипач и органист. Моцарт познакомился с ним около 1790 года. Закончил Реквием, используя многочисленные эскизы, оставленные Моцартом. В последний год жизни Моцарта особенно сблизился с Констанцой.


[Закрыть], – так мне показалось. Он моложе её, как и тот был моложе Констанцы. «Ревнуешь?» – нашептывает мне мой навозный жук, который собаку съел, копаясь в отходах супружеских отношений.

Звучит фантазия до минор. Какие-то закодированные смыслы. Что-то для меня недоступное. Это что-то давит, давит, а ты незаметно для себя перемещаешься в область, где нет никому пощады, где все говорят о смерти и разобщенности – в места ссылок и душевных мук. Мысли, как мячи, которые мною с ожесточением посылаются в Агнию, тут же отскакивают ко мне назад с удвоенной мощью. Я с ходу отпаиваюсь, как снадобьем, доминорной фантазией, откровенной, проникающей за пределы нравственности в пределах вожделенного.

Эта тоска по идеалу созвучна моей душе, она подстегивает чувства, сулит райское блаженство разбуженной похоти, но приносит одно опустошение, не возвышая душу – и тайный восторг, зажженный идеалом, медленно испускает дух, как воздушный шарик, который сдувается с шумом и дерганьем, падая под ноги кусочком резиновой тряпки.

Я чувствую на себе её взгляд. Он выкашивает мои чувства как сорную траву – бесстрастно и методично, подчистую, оставляя голой мою страсть, бесстыдно выставленную напоказ.

Как совместить одно с другим – «похищение из сераля» ради вечной любви и самовластие желания, сжигающее изнутри, и как не скурвиться, видя каждый день попранным свой идеал. Где-то здесь блуждают наши с ним души, впадая в отчаяние или безудержно веселясь, и опять затухая, теряя энергию, увядшие и бессильно замершие от удушья.

«Мне пришло сейчас в голову, – заговорил я, глядя на Агнешку, – что, и по мнению A.Gueullette, Констанца «оставалась единственной, кто был способен укротить раздвоенность его души между сексуальным желанием и возвышенной любовью». Вот в чем неприкрытый пафос их отношений.

И тогда мне понятно, что она, не обладая сильным характером, время от времени наносит болезненный удар по его самолюбию, с какой-то загадочной душевной черствостью, но… она такая».

«Всё с нею шиворот-навыворот, – подхватывает мои слова режиссер. – Вся история их отношений – это история „шиворот-навыворот“. Моцарт воодушевляется Цнатснок101101
  Т. е. Констанца


[Закрыть], а Трацом102102
  Т. е. Моцарт (детская игра Вольфганга в перелицование слов, смыслов, а в результате и личности)


[Закрыть] мучает Констанцу – может быть, эта двойственность в отношениях и спасает обоих от разочарования». – «Или бесит Констанцу, – вставляет сосед Агнии. [Обычно никого из посторонних не пускают на наши посиделки, его почему-то пустили.] Свою нужду в идеале, он справляет в музыке, – хохочет он, – при этом живя параллельно с грешной Констанцой? Не слáбо. Изменяет жене с оперными дивами, попадаясь на крючок собственной музыки, и сражается с недоброжелателями жены, уверяя всех, что влюблен в неё? Как говорят, „два сапога пара“, оба достойны друг друга: „Констанца – мое второе я“?».

Я как в воду смотрел. Её знакомый – актер, приглашен в нашу картину на роль Зюсмайра. Бывает же такое попадание. И с первых минут я возненавидел его, как это и пристало мне по сценарию. Агния его не отваживает, но и меня не избегает. Мы вместе гуляем, обедаем втроем, обсуждаем завтрашнюю съемку. Он оказался точно таким, каким я его себе представлял, и поэтому конфликты между нами исключены. Вечерами Агнешка приглашает нас пройтись к озеру. И мы плетемся за нею, стараясь в меру своих сил её развлекать. Я анекдотами, Зюсмайр соловьиными трелями, на которые он мастак, и от которых у меня звенит в ушах и начинается икота. Агнешка смеется, и заставляет меня поднимать вверх левую руку. Особенно я люблю, когда она, устав, садится под деревом на холме и рассеянно слушает нас, сложив на коленях руки, перебросив волосы через плечо на грудь. Ей, от природы рыжей, очень к лицу темно-каштановый цвет, в который её выкрасили для роли, и линзы с карим оттенком придают её взгляду яркость, глубину и легкую летучую грусть. Брови шелковистые, сам изгиб их вызывает волнение. Глаза персиянки, нос римлянки, страстные губы испанки. Не могу смотреть на неё спокойно. Она спасает мои глаза от бесчувственной слепоты. Я теряю чувство времени, я забываю, где нахожусь. Она ненавязчива, но притягательна, перед ней замираешь как мальчишка – завороженным.. Это наслаждение, которым живешь, как во сне, весь целиком, а пробудившись, уже не хочешь возвращаться в нашу растленную жизнь. Я слежу, как Агния прогуливается вдоль озера, подернутого закатом. Озеро обмелело и обнажилось у берега камнями, утопающими в тине. Удивляюсь, её недостатки, волнуют меня не меньше. При её худобе, вся она соразмерна, хотя колени не округлые, и кисти рук не крохотные. У неё худые плечи с заметными под кожей ключицами, и ни одной жиринки на теле, но это не лишает её фигуру женственности. И мещанская стыдливость ей не к лицу. Она никогда не выглядит голой – только обнаженной, как у художников Ренессанса.

«Может быть, в семейной жизни Лиз была бы еще большей стервой, – доходят до меня слова Зюсмайра. – Но главный восторг – голос, он-то влюбился в примадонну. А чем поразила Констанца?»

Агния слушает, прислонившись спиной к дереву, подложив одну руку под голову, а согнутый мизинец другой – прикусив.

«Констанца? – переспросил я, – Как чем? а добрачный договор, она им навсегда привязала к себе Вольфганга, ничем не рискуя… Сначала он сотворит миф о Констанце. Потом будет внедрять его в сознание Наннерль и Леопольда и, наконец, убеждать свою жену, что она-то и есть его Цнатснок, а не Констанца Вебер. В первой же венской опере он создаст трогательный образ благочестивой Цнатснок, и „бедный рыцарь“ Трацом посвятит ей себя. Этот злюка Трацом или паршивец Трацом – к нему Моцарт будет ревновать свою жену до конца жизни, будучи не прочь обнаружить в ней отражение преданной, доброй, чувственной девушки из зазеркалья, которой когда-то прельстился. Так что Лиз любил Моцарт, а её сестру сделал своей джульеттой Трацом».

«Даже не подозревая, как ей неприятно жить под чужим именем, – отозвалась Агнешка. – Жить и чувствовать, что любят и превозносят как бы вовсе и не тебя. Разве так честно?»

«Не знаю, не знаю…. но сегодня он видит её моими глазами, а они…» – и я тормознул, почувствовав взгляд Зюйсмара.

Совсем стемнело. Над озером свист крыльев диких уток вплетается в ночные взмахи знобкого ветра.

«Знал бы он, каким несчастьем обернется для Констанцы его „благородный“ порыв», – вздохнула Агнешка.

«Он-то дýмал, что её спасает».

Агнии совсем не видно в сумерках, но тень её – там, у дерева, накалена. Она обжигает меня на расстоянии. Я воспламеняюсь и обугливаюсь, словно многоразовая птица Феникс.

«А не надо бы ему без конца ей внушать: «Доверяй моей любви, ведь у тебя есть доказательства её», – процитировал мой текст Зюсмайр.

«Но он и вправду был готов многим для неё жертвовать, – напоминаю я. – Он влезает в долги, чтобы отправить её лечиться на воды в Баден. Он наступает себе на горло: „Я твердо решил написать Adagio для часовщика, чтобы дать в руки моей любимой женушки несколько дукатов, хотя эта работа мне ненавистна“. Он попрошайничает, когда не может их заработать. Он унижается, выпрашивая для своей женушки бочонок пива у баронессы. Он отказывается от поездки в Англию. Он всегда принимает её условия, он терпит её выходки. Её желания для него закон. Он нежен и заботлив и, как собака, привязан к ней, но, видно, для счастья этого недостаточно. „Где я спал эту ночь?“ – хорошим вопросом (да?) озадачен он в письме к Констанце. И в подтверждение, что эту ночь он провел дома, вдруг, откуда ни возьмись, появляются надоедливые мыши, с которыми он до утра препирался. Теперь можно сослаться на них: не веришь мне, спроси у мышей? Этот червь сомнения никогда не перестанет грызть обоих».

«Интересный ты придумал выверт, – усмехнулся Зюсмайр. – Но профессор медицины Антон Ноймайр сделал из их переписки с женой противоположный вывод, что его любовь к Констанце постоянно росла, а в конце жизни Моцарт даже не мог сочинять в её отсутствие».

«Из чего само собой выходит, – услышали мы голос Агнешки из темноты, – что если чувства Моцарта с каждым днем их брака растут, то о чувствах Констанцы нечего и говорить – она обречена любить „бога музыки“ без памяти».

«Кто ж не хочет сказки?» – съязвил Зюсмайр.

«Можно, конечно, крик души принять за голубиное воркование, – обозлился я. – Но, зная его почерк, нельзя не почувствовать за потоком из нежных слов скрытую боль».

«Как и в его музыке, напичканной тяжеловесными паузами, вперемешку с игривостью и апофигизмом».

«Так говоришь, любовь у них крепчает считает Ноймайр. Ну, да. Можно на это и так посмотреть, прочтя, например: „Я слишком привык к тебе и слишком тебя люблю, чтобы мог оставаться в разлуке с тобой так долго“103103
  «Ich bin dich zu sehr gewöhnt – und liebe dich zu sehr, als daß ich lange von dir getrennt seyn könnte» Еще одно значение gewöhnt – приученный к…


[Закрыть]. На первом месте, что? „Слишком привык“. Одно противоречит другому: слишком любить то, к чему слишком привык нельзя – привычка притупляет любовь. „Мне плохо быть одному, особенно, когда меня что-нибудь тревожит“. Уже теплее. В такую зависимость от жены может попасть либо тот, кто прикормлен её материнской заботой и привык перекладывать на неё принятие решений, либо – одержимый ревностью, который едва закроет глаза, и перед ним сразу же предательские картины её измен».

«Мужская логика, это уже я слышала, – подала из темноты голос Агнешка. – Констанца влюблялась в фуги, потом – в молодых мужчин, в итоге в Зюсмайра, который бросил на неё зловещую тень».

«А Зюсмайр тут при чем?» – возмутился он.

«26 июля, – напоминаю ему, – она в сопровождении Зюсмайра вернулась домой, родила своего шестого ребенка Франца Ксавера, между прочем. После родов уехала с ним в Баден. Появились они в Вене только 30 сентября на премьере „Волшебной флейты“, и сразу же после неё снова укатили в Баден, пробыв там весь октябрь, и вернулись уже в ноябре. Кто к кому привязан, тот тому всем и обязан. Надо думать, что под конец Вольфганг примирился с этой её связью. „Делай с N.N., что хочешь“ – напишет он ей 14 октября в последнем письме».

«А ей это уже было неважно, – появилась из темноты, Агнешка. – Она теперь в хорошем расположении духа – правда? [и смотрит на меня]. С нею в Бадене верный Зюсмайр. [она поглаживает его по щеке]. Отправила мужу партитуру вместе с его одеждой, о чем он просил – что еще от неё надо? Написать записку? Ну, забыла, отвлеклась. Кстати, ей уже неинтересны нотации мужа, интересней шутки Зюсмайра».

«Какой выверт в их жизни, – улыбается довольный Зюсмайр, – раньше шутил он, теперь смеются над ним».

«Ей никогда не были понятны ни сам Вольфганг, ни его юмор, – бормочу я. – Нельзя обмануть натуру. Констанца Вебер останется Констанцей Вебер, хоть пиши с неё икону и почитай за святую».

«Твоя ирония тоже, надо сказать, не на высоте, – переглядывается Агнешка с Зюсмайром. – Но если бы она и достигла ушей почти тридцатилетней женщины, то только бы её раздражила. Поскуливания мужа её уже тихо бесили. И красноречивым ответом на все его жалобы стало молчание».

«Это факт, – уныло подытожил я. – Но каждый раз он всё еще удивляется: «Если ты не получила моего письма, то, по крайней мере, могла бы написать самá, или ты должна только отвечáть мне?»

«Я бы сказала спасибо и за это, что хоть иногда отвечает».

«Могу представить себе её сухие короткие письма. Прочтя их с новым мужем, они, не раздумывая, бросили их в печку».

«А как еще она могла отвечать на этот беспомощный поток мерехлюндий?»

««Когда я писал тебе, несколько слезинок упало на страницу», – злорадствовал Зюсмайр. – Вспомнил бы «Фигаро». И он запел дурацким голосом:

 
Мужья, откройте очи,
Больше терпеть нет мочи,
И днем и ночью женщины
Обманывают нас.
Щебечут, как птички,
Хитры, как лисички!
Пленить нас умеют,
Но тут же нагреют:
Прелестны как розы,
Но в них есть занозы.
В их сердце к нам жалости
И капельки нет…
 

Мужчины, – дурачится Зюйсмар, – спуститесь на землю и перестаньте уповать на мнимое единодушие с женами в заоблачных сферах. Тот, кто этого не понял, сам несчастлив и своих женщин делает несчастными. Отдавшись мужчине, дама не должна чувствовать, будто она свою жизнь выбросила на помойку».

Перед гостиницей Агния задержалась, взглянув на меня, потом на него – спросила: «Может, продолжим наш разговор за десертом? Только, пожалуйста, обойдемся без церемоний. А ты, – придержала она в дверях Зюсмайра, – достань бутылку вина и фруктов, без них не приходи», – и закрыла у него перед носом дверь.

Я насторожился, еще не понимая – его этим приблизили или выказали ему пренебрежение. «Отстань, – тут же увернулась от меня Агнешка, когда я хотел её обнять. – Любуйся в окно на луну, а я переоденусь». Я слышал шуршанье её белья. Луна улыбалась плотоядно, глядя мне прямо в лоб. Мы с Агнешкой не успели сказать друг другу и двух слов, как Зюсмайр уже стучал в дверь номера. «Можешь повернуться, я готова», – объявила Агния. Я почувствовал по голосу, что она на взводе. На ней были её любимые черные чулки, короткий жакет из панбархата, мини-юбка и черные лодочки на «шпильках». Наряд явно провокационный. Верхние пуговицы на жакете расстегнуты, из него нет-нет да и выглянет грудь. Зюсмайр, войдя в номер, даже споткнулся о порог, увидев её. «Ох, я забыла еще маленький аксессуар». И она надела черную мужскую шляпу. «Мне она идет?» Она присела на широкий подоконник, глядя на свое отражение. Одной ногой она упёрлась в оконный проем, другой едва касалась пола. Как может женщина одним нарядом раздавить мужчину, сделав его придатком собственной похоти. Лично я уже не представлял, как мы сможем обсуждать завтрашнюю съемку под прожектором такой агрессивной красоты. Она выпустила из-под шляпы волосы и, положив подбородок на колено, рассматривала нас. Меня и Зюсмайра уже знобило, нутро сотрясалось мелкой дрожью, а желание разъедало, точно кислотой. Разъедало, потому что ни у меня, ни у него не было ни малейшего шанса в этих обстоятельствах его удовлетворить. «Что вы притихли?» Она спрыгнула на пол и присела к нам за стол. Выпив вина, голова у нас совсем пошла кругом. Моя рука, как соскочившая пружина, скакнула под столом ей на колено. Агния, уставясь в меня, спросила: «Ты меня хочешь?» Но перед ней сидел истукан, который звука издать был не в состоянии, так пересохло у меня в горле. Она встала, и тут же улеглась прямо на пол, согнув ноги в коленях, упершись «шпильками» в пол. «Ты не обидишься? – обернулась она к Зюсмайру. Пуговица на жакете расстегнулась. «Нет-нет, не уходи. Ты же не ревнуешь меня, правда? Ревновать – это же дурной тон». – «Говорят, если ревнуют – значит, любят», – обрел я наконец дар речи, но лучше бы я молчал. – «Очень, по-моему, опрометчивое заявление, правда, милый Зюсмайр? – и Агния, приподнявшись, осталась сидеть на корточках. «Ревность, ты же мне сам говорил, одна из форм душевной болезни. И это «veritas». Ревнивый первым ненавидит себя и, кстати, того, кто его мучает, заставляя ревновать. Разве не так? Разве он не размазал бы их обоих по асфальту, как двух спарившихся лягушек, со сладким чувством гадливости?» Она вдруг подалась вперед, встав на четвереньки, и заквакала. Грудь вновь вырвалась на волю. «Ревность – она вроде наркотика. Ревнивец сознательно разжигает себя картинами подлейших измен, доходя до изысков в виде своего лучшего друга. Там, где всё отравлено ревностью, там не думают о любви. Поэтому старайся, чтобы твоя женщина всегда была с тобой, а еще лучше – с тобой в постели. Так ты спасешь не только себя, но и друзей. Моцарта спас от греха страшный ревнивец Ланге, который держал свою Лиз взаперти. Я надеюсь, ты не ревновал, когда режиссер на пробах щупал меня, твою девушку, за все места у тебя на глазах, а ты ведь был кажется безумно в неё влюблен?.. [Агния снова уселась за стол, сняв шляпу.] …и как мне показалось тогда – и она любила тебя». Агния вдруг перехватила мой взгляд и слегка шлепнула меня по щеке. «Знал бы ты, какие соблазны у него были, не кривлялся бы. Но есть же справедливость, согласен, мой милый Зюсмайр? Твое коварство в отношении меня срикошетило и по тебе. Ты и меня потерял, и ролью тебя обошли. Пей пока вино, включи телевизор и терпи, паршивец, как я терпела твоего похотливого скота. А мне было нелегко, я первый раз влюбилась и ты мне казался принцем… Теперь-то я знаю, что все «принцы» с засранными штанами. Они дурно пахнут, если им отдаться по любви… Все зюсмайры. Все! Только одни талантливы как Вольфганг, – их женщин рядят в козлов отпущения, а самих прощают. Другим – наглым и бессовестным, всё и так сходит с рук; а таких слабаков вроде тебя, Зюсмайр, – изгоняют и презирают как нашкодивших котов». В руке Зюсмайра что-то хрустнуло. Из разжатой ладони выпали осколки стакана. Он перетянул окровавленную руку носовым платком и молча ушел.