Читать книгу "Моцарт. Suspiria de profundis"

«Может, он, конечно, гад еще тот, но…» – оглянувшись, я увидел её сидящей на полу. Руки за спиной, ноги расставлены, голова откинута – мне были видны только черные точки ноздрей и нависшие на глаза тяжелые веки. Она была до смешного похожа на боксера в глубоком нокауте. «Ты, знаешь, кого мне сейчас напомнила, – хотел я сострить, хотел, но передумал. Я собрал со стола осколки от раздавленного стакана, почти все в крови Зюйсмара, сложил осторожно в пакет, в котором он принес фрукты, чтобы потом, выбросить их в урну. Я подспудно опасался чего-то; вдруг, думаю, обнаружат их в номере, начнут расследовать – откуда кровь, и затаскают нас по допросам… будто мы, действительно, кого-то убили. Вот он – симптоматичный страх, о котором говорил Вольфганг отцу, оправдываясь, что поддакнул мнению большинства, „хотел понравиться, заслужить их доверие потому, что прибыл прямиком из Зальцбурга, где отучают возражать“. Этим я и объяснил ей свой дурацкий смех. Всех нас, говорю, как кроликов, выращивают во лжи и страхе и склоняют к холуйству. И далеко не всем удается выжить и не потерять себя».

«Сначала умерьте свои аппетиты, – слышу я голос Агнешки. – Бог с ним. На калек не обижаются и зла не держат. Не знаю, что сегодня со мной. Всё в голове перепуталось – музыка, Вольфганг, ты. Не очень ты… заигрался в гения, противно. Мне от всех вас противно. Хочу от вас освободиться, свободы хочу. А что это такое, не знаю, может быть – рабство навыворот. Я давно про себя знаю, если завелась червоточинка правды, сгнить всему яблочку. Гниёт всё настоящее, и черви живут в здоровом яблоке. Если зло за дверью, можно отсидеться в доме, но… если оно внутри тебя, его можно уничтожить только вместе с собой. Это мой выбор… и его. Вольфганг нонконформист, как и я. И как объект похоти, я сама выбираю себе насильника. Не хочу быть пешкой в чьей-то игре. И вообще ни во что не хочу играть. Кругом сплошь всё ли́па. Мне всё обрыдло, меня тошнит»… И она побежала в туалет. Её действительно вырвало. Она плевала в унитаз, бормоча: «Рука в крови – мерзость… пакостник, шут, притворщик». Она встала под душ. «Грязь, грязь, грязь!» Выйдя из ванны, искала свою одежду – плохо, ей везде плохо. Я удерживаю её. Руки совсем ледяные – окоченели, её грудь – камень, её ноги раздвинуты, будто в параличе, её застывшее лицо как потрескавшийся мрамор. Нежно, мягко, теплой ладонью разглаживаю окаменевшие черты и что-то бормочу, шепчу, чем-то соблазняю, и увожу, увожу – от этой агонии, от её собственной дурноты и ступора, из которых выход только один – из окна вниз головой.

«Неисповедимы пути… ведущие нас к храму св. Стефана, – кивнул я на венский кафедральный собор, – туда нам и дорога». – «Только переставь, милый Вольфганг, союз: и туда нам дорога». Легенду о недостроенной башне и о проклятье, связанном с нею, мы услышали c Агнешкой от здешней прихожанки. «Влюбчивый подмастерье запал на дочку мастера. А чтобы её заполучить, спутался с дьяволом, обещавшим помощь, если парень никогда в жизни не произнесет имя Бога. Но подмастерье, заметив с недостроенной башни возлюбленную, крикнул Мария, так её звали, и дьявол, заподозрив, что тот призывает деву Марию, сбросил его вниз». Конечно, это суеверие, легенда и просто ерунда. Но как все мы падки на всякого рода заклятья. Агнешка вся сжалась, переступая порог храма, и я не преминул тут же сострить: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Внутри собора кафедральный полумрак. Мы остановились, чтобы осмотреться. И тут я услышал её шепот: «Здесь венчались Констанца и Моцарт, как тут не вспомнить о проклятье». Подслеповатые витражи, ряды голых скамей с потрепанными молитвенниками для забывчивых прихожан. Будто по чьему-то наущению, в молитвеннике у Констанцы появилась дразнящая запись: «Тот, кто переиначил все образы этой маленькой книги и что-то надписал на каждом из них, есть – – – , не правда ли, Констанца? – Он не тронул только один, ибо он установил, что у того был двойник – [или он как бы в двух экземплярах] и, значит, надеется его заполучить в качестве подарка; кто же обольщает себя этой надеждой? – – Trazom – и от кого же он надеется это получить? De Znatsnoc, Не будьте так благочестивы, доброй ночи». (Вена,1781)

Пахнет явной провокацией, особенно последняя фраза, обращенная – вспомним – к невесте! Как тут забыть о дьяволе. Агнешка молчит, уставившись в молитвенник. «Недоступность Констанцы, видимо, задела жениха за живое, – насмешничаю я. – Так мы попадаемся на свою же уду: призывая девушку до свадьбы быть с нами не столь благочестивой, а после свадьбы попрекаем её за слишком вольное поведение – «женщина, которая бережет свою честь, не сделает так».

Я спешу на исповедь. Окошко открывается, но я долго стою в нерешительности, не зная, с чего начать. Смотрю на мою Констанцу, склонившуюся над молитвенником. Она так серьезна в своем девичьем «молении о чаше». Издали, кажется, что её глаза, подернуты скрытой болью, как глаза монашенки, в наказание заточившей себя в монастырь. Глядя на Агнешку, я каюсь, признаваясь священнику, что не только имена – всё переиначил в нашей с нею жизни, всё вывернул наизнанку, черное стало белым и наоборот, желаемое часто выдаю за действительное, а то, что происходит в действительности, тут же перелицовываю в желаемое. И опять я смотрю на Агнешку, шепчущую молитвы. Передо мной живой «двойник» того, еще не тронутого в молитвеннике образа, «святость» которого способна вдохновлять меня и дальше.

«Она казалась мне соблазнительной и неприступной до свадьбы, она стала неуступчивой и своевольной после… Может быть, я смалодушничал, когда поддался соблазну жениться?» – жду я ответа священника. «И какой же, по-вашему, она должна быть? – отвечает он мне вопросом на вопрос. – Такой же нервной и горячей как вы, живущей только вашим творчеством? Или, как Алоизия, – амбициозной, блистательной, сделавшей карьеру смыслом своей жизни? Богатой барышней из благородной семьи, с титулом и взыскательным окружением?» – «Только не прагматичной и добропорядочной немкой». – «Значит, она должна стать вашей грезой? Предметом поклонения, как Нэнси Стораче? Паминой из «Волшебной флейты»?» – «Если б у Агнешки был оперный голос, она была бы непревзойденной Паминой, – вырвалось у меня, – видели бы вы её, какой смиренной сидит она сейчас на церковной скамье с молитвенником в руках… Нет, не в девушек, святой отец, влюбляюсь я, а в их талант. Волокитством это же не назовешь, правда? – искренне хочу я оправдаться перед священником. – Тамино-Памина – остались для меня детской мечтой. В реальности же… страдалица Констанца «так преуспела, что нашу семейную жизнь легче уподобить браку Папагено-Папагены со всеми радостями земной любви и свободой чувств, его отличающими».104104
  A.Gueullette «Mozart retrouvé»


[Закрыть] Не я один, тáк думает и A.Gueullette, и, может быть, кто-то еще, – спрашиваю я священника в затянувшейся паузе, – если суметь взглянуть на наш будущий брак с Поднебесной высоты». Я вдруг занервничал. Мне показалось, что возмущенные прихожане, ожидающие своей очереди на исповедь, пристально смотрят на меня. Я слышу их гневные характеристики, едкие замечания. Мне хочется заткнуть себе уши. В такие минуты я жалею, что взялся за эту роль. Вместо «пасквиля», каким мне начинает казаться наш фильм, сочинить бы что-то трогательное до слез, что-то наподобие «Констанца – любовь моя». Но разве моя зловредина мне это позволит: …ни возлюбленной, ни тем более хозяйкой в доме (какой была Анна Мария) Констанца не станет. Да она и не могла бы ею стать, и не только из-за её знака («козерожкам» претит роль домохозяйки) – просто нé было у неё дома, только длинный ряд съемных квартир… и мать из неё, прости Господи, никакая. Бросила своего первенца на кормилицу». – «Не суди, – услышал я в горячке слов голос священника. – Раз не знаешь, что оставлять новорожденного на кормилицу было в порядке вещей».

«Не знал я этого, святой отец, да и как я смею, Господи, её осуждать. Разве я, влюбленный в Алоизию, не женился на младшей сестре своего идола? Разве не мечтала Констанца о любви с избранником, который думал бы не о красавице сестре? Ей и так уготовано было судьбой стать бледным отражением Лиз. Из-за неё Констанца, обладая приятным голосом, рта не смела раскрыть в присутствие мадам Ланге, пением которой все восхищались. Спела для свёкра как-то в Зальцбурге в мессе своего мужа, и все всё ухмыляются по поводу её пения столетия спустя. Вся её жизнь – запрятанный протест, приучивший её относиться ко всем с величайшей подозрительностью: „у меня не было возможности закончить письмо, я попросил Констанцу извиниться за это перед папá; она долго отказывалась, опасаясь, что там станут смеяться над её орфографией и стилем“. Она-то знает, что каждое её слово будет рассматриваться под лупой и будет вывернуто наизнанку, поэтому без сожаления уничтожает свои письма. И живет какой-то затаенной жизнью, опасаясь открыть свои чувства, чтобы не нарваться на злую насмешку. Это разве не пытка? „Моя жена по-прежнему боится не понравиться папá, потому что она некрасива – но – я её утешаю и говорю ей на это, что мой дорогой отец не ценит так красоту внешнюю, как качества души“. Вот тáк я её утешаю, и это ужасно, то есть, я как бы открыто признаю, что она непривлекательна. Как ей должно быть обидно, – каюсь я. Не правда ли, святой отец? После этого она уже никогда не будет уверенна в моей любви, никогда не будет чувствовать себя со мной в безопасности. Её пристально разглядывают как аномальное насекомое, беспардонно швыряют на анатомический стол, стараясь разгадать тайну нашей любви. Даже родные в Зальцбурге холодно отмечают её малейший промах, а мне никак не удается выказать себя зрелым мужчиной и её защитить. Скорее, я поражаю её своим ребячеством, например, легкомысленно настаивая, чтобы ребенка выкармливали, вместо молока, водой, как якобы сам я был выкормлен в младенчестве». – «Всё в руце Господа, – слышу я священника. – Кто-то пишет музыку, играет у знатных особ, изучает в библиотеке фуги Баха, а кто-то вынашивает его детей, рожает – за восемь лет шестерых (шестью девять – 54, восемь на двенадцать – 106) – ровно половину жизни, прожитой в браке»…

Исповедь не приносит мне облегчения, не снимает ни одного вопроса из тех, что меня мучают. Но и моя Констанца надолго застревает перед окошечком исповедальни.

И о чем она с ним столько времени толкует, в чем кается, каких ищет ответов? Важно сейчас, – решил я, – не запутаться нам в именах, и не оказаться заложниками чужих судеб.

ВДОВА МОЦАРТА

Перед темнотой все сироты. Сидим притихшие, на нервах, наблюдая, как тьма вытачивает из самой себя очертания предметов, пока её саму вспышкой не разносит широкий экран.

Любительница фуг, дражайшая женушка Констанца на склоне лет, подпирая рукой щеку, с отрешенным видом смотрит из окна – в пустоту?.. нет, нет – на памятник её мужу в Зальцбурге, воздвигнутый ненавистными горожанами. «В юности её глаза, по всей видимости, были очень яркими, они и сейчас по-прежнему хороши, – звучат за кадром воспоминания Винсента Новелло105105
  В 1829 году вдову Моцарта посетили в Зальцбурге английские путешественники композитор и издатель Винсент Новелло и его жена Мэри. Их дневники были опубликованы в 1956 году под названием «Паломничество к Моцарту».


[Закрыть] о встрече с шестидесятилетней Констанцой. – Я не знаю ничего добрее, дружественней и сердечней, чем её поведение во время нашей беседы. В целом эта дама стала для меня одной из самых интересных особ, живущих в наше время». Констанца небольшого роста, стройная, выглядит гораздо моложе своих лет. Голос низкий и мягкий, манеры непринужденные, человека хорошо воспитанного, располагающего к себе, который долго жил. «Что за мысли блуждают в её затуманенном сознании, – журчит бархатный баритон за кадром под аккомпанемент божественного многоголосья, – на сквозняке времени, холодом обдающем из пустоты вечности…

«Годы тебя не старят, – беру я Агнешку за руку». – «Значит, плохо поработали гримеры», – отстраняется она.

Кладбище Санкт-Себастьян в Зальцбурге. Голос за кадром: «Место вечного покоя притягивает к себе её уставшую душу. Негде ей здесь голову преклонить – чужой город, чужая земля. Г. фон Ниссен, покойный муж, погребенный тут в 1826 году в могиле Леопольда – не в счет, он не из их рода. Алоизия Ланге (Лиз), скончавшаяся в Зальцбурге 3 июня 1839 года (осталась кровоточащей занозой в её душе), лежит неподалеку от бывшей могилы Леопольда; их погребальные кресты навеки осуждены оставаться один для другого вечным укором? Наннерль, убежденная, что Веберы, опоив брата приворотным зельем, отняли его у семьи, а со временем оккупировали и его родной город, не захотела лежать в окружении семьи Веберов и нашла своё пристанище в приходском склепе, где её останки затерялись. Каким-то странным образом могилки Веберов заполонили зальцбуржское кладбище, оттянув на себя часть посмертной славы Моцарта. В то время как его семью разбросало по разным углам их мест упокоения, а он сам безнадежно растворился среди всякого сброда на забытом кладбище под Веной. Он умер, как умирают в больнице для нищих. Прибрал его Господ к себе, отогрел покинутую всеми душу и даровал долгожданный покой, чтобы „пресыщала душа свет лица Его“, а тело прибрали люди – с глаз долой! Вот так и после смерти он был лишен последней радости – лежать в родной земле вместе с семьей».

«Выгодно, правда, быть вдовой гения, безвременно почившего», – присаживается рядом с Агнешкой наш сценарист, глядя на экран. Наконец он осчастливил съемочную группу своим появлением, и теперь везде и всё комментирует, советует, дает оценки и говорит, говорит… Одевается как студент, но с некоторым шиком и небрежностью – джинсы, рубашки, шейные платки, жилеты, но туфли из тончайшей кожи, больше вечерние, чем повседневной носки. Не молод, коротко острижен, с модной щетиной на мужицком лице. Смотрит на девочек с юношеским интересом, постоянно заигрывает с ними, шутит, а проходя мимо или задержавшись на минутку, вдыхает их аромат.

Тем временем «разлучница» Констанца покидает кладбище. «Живет она уединенно, монашкой, с младшей сестрой Софи, укрывшись в доме как в отшельническом скиту, лишь временами посещая любимые ванны, – музыкой звучит для меня за кадром голос Агнешки. – Была бы в Зальцбурге хоть могилка Вольфганга, ходила бы к нему, высаживала бы цветочки, полола бы травку – всё-таки что-то осмысленное было бы в этом посещении покойного гения на виду у всего города, что-то романтическое, возвышенное. Но она и сама, можно сказать, являет собой, без ложной скромности, живой мемориал великому Моцарту».

Констанца останавливается у своего дома, чтобы перевести дыхание. Ей предстоит взбираться по лестнице, и пока она будет преодолевать марш за маршем, за кадром звучит уже мой голос: «Говорят, о человеке надо судить по тому, как он заканчивает жизнь, – слышу я себя с экрана, – и о семейных отношениях – точно так же. Попробуем и мы ухватить за хвост цепочку из дат и событий их совместной жизни с Констанцей и беспристрастно прогнать задом наперед. Авось удастся догнать и куснуть себя за хвост, как псу, закружившемуся в волчке… Для начала заглянем в конец истории земных мытарств Моцарта».

В одном из наемных экипажей Вены сидит семья Констанцы. Они обсуждают заметку в журнале «Neuer Deutsche Merkur»: «Славный Моцарт! Ты соорудил могилу для своей любимой птицы в саду, взятом тобою в аренду, и сам сделал надпись над ней. Когда же для тебя сделают то, что ты сделал для своей птицы!» Семья возмущена – из их коротких реплик ясно, что прошло без малого 17 лет, прежде чем Констанца, уступив настойчивым просьбам мужа Г. фон Ниссена, нашла время посетить, наконец, кладбище Санкт-Маркс, где в общей могиле лежит её покойный супруг («для меня и для всей Европы незабвенный Моцарт»).

Карета покидает город. Солнце припекает, белеет облупившейся штукатуркой кладбищенская стена, шуршит и пылит под ногами гравий. Молчаливой процессией идут от кареты три скорбные фигуры. Повсюду плешины сорной травы, вдоль стены низкорослый кустарник. Слышен напряженный горячий треск цикад, будто призрачной тенью пробирается от куста к кусту маленький Вольфганг. Тихий монотонный звук колокола, темный крест островерхой кирхи за купами деревьев.

Но разыскать могилу и, хоть запоздало, поставить на ней деревянный крест им не удается, – время и прах замели следы.

«Не положено! не положено, – глухо ворчит кладбищенский сторож. – Ни креста, ни камня, ничего не положено. Все там покойники безымянные. Через восемь лет и они опростают место для новых захоронений, таков порядок, установленный императором».

Что привело её на это забытое Богом кладбище с густыми зарослями бурьяна вдоль стены и короткой тенью ворот на раскаленном песке. Запоздалое раскаяние или беспардонная статья, подцепившая её совесть на крючок? На обратном пути слабый ветерок приятно обдувает в карете Констанцу, её сына и мужа фон Ниссена. «Кому крест, кому память вечная! – бормочет, глядя из окна кареты на кладбище, Ниссен».

«Это возмутительно, – взрываюсь я, прикрыв глаза от резкого света, – это позор для его близких и родных. У Глюка, умершего чуть раньше, есть и собственная могила, и надгробная плита, и траурным шествием он не был обделен. А тут – нет на земле места, куда бы к нему можно было прийти, даже цветы некуда принести!»

«Придешь ли, дева красоты, – запел дурным голосом наш сценарист, – слезу пустить над ранней урной?» Нет, не придет наша томная дева, – обнял он за плечи Агнешку. – Ей некогда, она продает его рукописи, а с помощью фон Ниссена готовит к изданию биографию незабвенного Моцарта – дело прибыльное. Ещё она посещает памятные спектакли и концерты, которые дают в его честь. Один из самых известных состоялся, кажется, в марте 1795 года в венском театре Бург. В первом отделении шла опера «Милосердие Тита» с Алоизией Ланге в партии Сесто, а во втором – Людвиг ван Бетховен исполнил d-moll концерт Моцарта. Она и сама дает сольные концерты в помещении берлинского оперного театра и королевской капеллы с милостивейшего разрешения Фридриха Вильгельма II. На одном из бенефисных концертов в Праге ею был представлен публике шестилетний сын Вольфганг, то бишь, Франц Ксавер. Хорошенький Франц Ксавер не был похож ни на мать, ни на Моцарта. С его тёзкой Зюсмайром она прекратила всякие отношения, как только тот восстановил Реквием покойного мужа, даже имя сменила малышу на Вольфганга Амадея».

«Фу-фф, – скривилась Агнешка, – прокуроры, Иуды… Приятно злословить, когда вам уже не могут ответить».

«А кто спорит? – потянувшись, поднялся с кресла сценарист. – Только, ей-богу, Констанце было не до мужа и его могилы. Её дела стали поправляться. Она торговала его сочинениями по-стра-нично, вплоть до завалявшихся у мужа опусов всех его современников, – борзел наш борзописец. – По вине Констанцы мир наводнило неимоверное число подделок и фальшивок».

«А у неё был выбор? Имущество мужа описали за долги. Выплачивать их пришлось ей, вдове, с двумя маленькими детьми на руках (семилетним Карлом и четырехмесячным Францем), – напомнила Агния. – И чтобы рассчитаться с долгами, она была вынуждена обратиться к императору за милостивым соизволением: установить ей хоть какую-нибудь пенсию и разрешить ей бенефисные концерты».

«Вполне в её духе, – с готовностью согласился наш пасквилянт, – и поэтому, чтобы разжалобить кредиторов, она весьма талантливо изображала из себя несчастную вдову обанкротившегося гения, в чем, надо сказать, преуспела, заключив с издателями несколько выгодных контрактов. Вам интересно узнать, чтó Констанца, наша „бедная“ Констанца, имела от распродажи рукописей мужа? По разным оценкам она заработала около 5 млн. евро, в пересчете на современную валюту. Не сл́або. Многие, думаю, будут обескуражены. Разумеется, удалось ей это не без помощи других. Особенно отличились аббат Штадлер, близкий к Моцарту бенедиктинский священник, ну и Георг фон Ниссен, датский дипломат, которого Констанца, воспользовавшись маменькиным опытом, пустила к себе квартирантом. Вдовство ей, надо думать, уже надоело. Фон Ниссен – состоятельный чиновник, преданный фанат Моцарта, как-то между делом и службой сделался её мужем».106106
  В сентябре 1798 года они стали жить вместе, а спустя 10 лет поженились.


[Закрыть]

«Ниссен достоин всякого уважения, – запротестовал актер, приглашенный на эту роль. – Это он, кстати, привез Констанцу на кладбище, чтобы найти могилу Моцарта. И в Зальцбург они переехали благодаря ему. И с Наннерль он сумел познакомиться, чтобы расспросить о детстве её брата, хотя та и не выносила свою невестку. Если бы не скоропостижная смерть… Он успел еще написать предисловие к биографии Моцарта…»

«А вдова быстренько её опубликовала в Лейпциге еще совсем сырой, проявив незаурядные таланты в организации продажи, – не унимался наш сценарист. – И в переговорах с юристами о наследстве Ниссена, и с банкирами в Вене – вот, где по-настоящему развернулся её талант».

«Честь ей и хвала – заметила Агния, – если её успешный бизнес привел к популярности музыки Моцарта».

«Вы же говорите: „бедная“ Констанца? Между прочим, с помощью этой „неумехи“, „жертвы“ и „неудачницы“, её сёстры – Софи и блистательная Алоизия, оставшись в одиночестве, смогли перебраться вслед за нею в Зальцбург».

«Ну и что? Еще при её жизни Зальцбург стал местом паломничества. Многие заспешили туда, чтобы успеть познакомиться с вдовой Моцарта и её сестрами. Вместо складирования сплетен, – разнервничался Агния – лучше сказали бы ей спасибо за то, что она спасла многие сочинения мужа, заботясь об их издании. Она 17 лет не выходит замуж, овдовев в 29, и вторым мужем становится как раз человек, преклонявшийся перед музыкой Моцарта».

«Да-да, всё это хорошо! Заметим только, – обернулся к ней сценарист, уже стоя в дверях просмотрового зала, – что она как-то сразу прибрала всё к рукам вплоть до трактовки жизни её «гениального малыша». «Некролог за 1791», изданный Наннерль в качестве первой биографии Моцарта на основании семейного архива, переданного Шлихтегролю, был скуплен Констанцой и попросту уничтожен – весь тираж! Как вы можете догадаться, она осталась недовольна той «неоднозначной ролью в судьбе Моцарта, которая была определена ей автором».

«А есть на это однозначный ответ? Или всё было та́к!

«Тáк было, так! – начал терять самообладание сценарист. – Никакой такой особой головоломки тут нет. Перед нами прежняя Констанца Вебер, плоть от плоти своего семейства, поразившая всех этим якобы «новым» образом. Откуда взяться – «новому» образу? Просто, освободившись наконец от своего «второго я», она вздохнула с облегчением и… Дайте мне сценарий. Послушайте, что она пишет, якобы в ночь смерти мужа, на обороте листа, вырванного из его дневника:

То, что Ты когда-то написал на этом листе своему другу, – точно так же, и я, низко склонившись, пишу Тебе, возлюбленный супруг; для меня и для всей Европы незабвенный Моцарт.

Теперь Ты блажен – прощай навек! – —

В час пополуночи с 4-го на 5-е декабря сего года в свои 36 лет покинул – О! так безвременно! – – сей прекрасный, но неблагодарный мир – о боже! – 8 лет нас связывал нежнейший, в этом мире неразрывный союз —

О! если бы могла вскоре навечно быть связанной с Тобою.

Твоя крайне огорченная супруга

Constance Mozart, née Weber Вена, 5 декабря 1791 года

Здесь форма даже важнее пафосного содержания. Все эти переносы, тире, особенно восклицания – «О! – о боже! – О!» Наверное, сомневается, а вдруг не поверят в искренность её горя, и для пущей убедительности подкрепляет свои слова восклицаниями и тире, которые уж очень выпячиваются среди общей пустоты. Судя по этим паузам и тире – в ней умерла первоклассная актриса».

«А в вас живет первостатейный зануда и сексист, подозрительный и мелочный, – поднялась с места взбешенная Агнешка и первой вышла из зала.

«Кого собираемся играть, – крикнул ей вслед сценарист, – куртизанку или святую? На память мне сразу приходят её отношения с N.N., от которого она могла стерпеть всё что угодно, даже хамство, о чем писал, ничуть не догадываясь о причинах, Вольфганг. „Не жениться же на всех, с кем ты шутил, – философски оправдывал он эти „непростые“ отношения, – тогда и у меня запросто могло быть уже 200 жен“. Констанца с ним отшутилась за всех».

ПОХОРОНЫ

На пустынной улице под моросящим дождем мокнет у обочины карета. Лоснятся влажные крупы лошадей, с густых грив стекают холодные капли. Серый силуэт мужчины движется вдоль сточной канавы. Дверца кареты приоткрылась, поглотив его сутулую спину. Утопая колесами в дорожных ямах, уткой прошлепал мимо дилижанс с горящим фонарем, в его окошке мелькнуло (или это показалось) лицо Марины. Скажите, а кто этому свидетель? Может, она и рассказывала кому-то, но кто её слушал. Все только досаждали ей ревностью, неумеренными притязаниями, раздутыми самолюбиями, спорами о «хлебе насущном», поклонением и поношением. То-то ей так скучно, одиноко и неприкаянно в нашем муравейнике, – гостье среди нас, прохожей Божьей милостью, издалека идущей и нацеленной в необозримую даль, блаженной, задираемой кичливой и гонористой толпой однодневок, не ведающих, что с заходом солнца не кончается жизнь… Марина могла быть свидетельницей – не похорон Моцарта, но этой тайной встречи посреди утопающего в грязи тракта – Констанцы и Хофдемеля.107107
  Хофдемель (Hofdemel) Франц (1755—1791) – канцелярист верховной судебной палаты. Его жена Мария Магдалена (1766),урожденная Покорны (Pokorny), вероятно, была ученицей Моцарта.


[Закрыть] От бесформенного пятна кареты у обочины, отделилась темная фигура и размылась под дождем. Карета качнулась и покатила. Вот и улица Раухенштайнгассе. У дома 970 (в наст. время д.8), прозванного венцами «kleinen Kaiserhaus»108108
  Здесь в ночь на 5 декабря 1791 года умер Моцарт.


[Закрыть], женщина отпустила карету и скрылась в парадном.

Носки ботинок пинают кадр. Под ногами мечется неровной брусчаткой улица Раухенштайнгассе. Мадам Моцарт сама открывает дверь в квартире дома 970 на первом этаже и ведёт гостя в кабинет. «С левой стороны, я увидел в открытом гробу усопшего маэстро в черном балахоне, натянутом до самого лба, с завитками светлых волос на подушке и восковыми руками, сложенными на груди», – рассказывает домочадцам у себя в гостиной Альбрехстбергер109109
  И. Г. Альбрехстбергер (1736—1809) С 1772г. придворный органист в Вене (позже учил Бетховена). В 1794 занял место капельмейстера кафедрального собора св. Стефана, вместо умершего Д.Л.Хофманна, у которого с 9 мая 1791 г. Моцарт служил помощником (без жалованья), с гарантией занять в будущем его место.


[Закрыть].

«Больше о гражданской «панихиде» сказать нечего, – признается режиссер. – Я увожу камеру от глаз доброго и честного Альбрехстбергера, в которых стоят слезы, и задерживаюсь на окнах гостиной, за которыми льет мелкий зимний дождь. Я бы так и сделал, если бы это не противоречило метеорологической сводке, но погода, как свидетельствуют, 6 декабря 1791 года была «довольно теплой для зимы: +3 по Реомюру, слабый ветер и никаких осадков. (8ч. утра ±2,5°, в 3 ч. дня +3, тоже и в 10 ч. вечера) «… Я старый педант, – кокетничает он. – Истина мне дороже».

«А мы наснимали в дождь столько планов – и снаружи и внутри собора св. Стефана». Оператор предлагает посмотреть отснятый материал. На экране в зыбкой полутьме недостроенного предела – лица над гробом. С потолка каплет, люди ёжатся, гроб закрыт, загробно звучат в тишине слова. Неужели это она?

Исподлобья любопытные взгляды на единственную женщину среди присутствующих на панихиде. Лицо фрау Хофдемель – бесстрастно и сосредоточенно. Она красива, ей 26 лет. Ходят разные слухи о её беременности. Взгляды рыщут вокруг, ищут её мужа, но его в соборе нет. Священник скороговоркой произносит заупокойные молитвы. Все переглядываются, перешептываются.

Карета останавливается у дома Хофдемелей на Грюнангерштрассе. Мария Магдалена, вернувшись с панихиды, поднимается к себе. На лице горничной, открывшей дверь, животный страх.

За закрытыми дверьми спальни мертвая тишина. В окнах дома болезненный отблеск последних лучей солнца. Крик, тяжелые удары. Бледное лицо соседа, ступившего на лестницу. Шум от ворвавшихся с улицы прохожих. В дверь спальни, за которой мертвая тишина, ломятся люди. Выбивают её.

В спальне в луже крови корчится умирающий Хофдемель. Его жена стонет в гостиной, с изуродованным лицом и множеством ран на груди и руках. Истошно плачет годовалый ребенок.

«О смерти Хофдемеля, перерезавшего себе горло, венцы узнали из газеты «Die Wiener Zeitung», – докладывают императору на прогулке. Он слушает ужасные подробности о трагедии, случившейся на Грюнангерштрассе, и продолжает свой путь в обход дворца, ступая след в след собственным шагам. «Венцы потрясены, – слышит он. – Все только и обсуждают это, пользуясь городскими сплетнями и заметкой в газете».

«Забыли даже о смерти Моцарта, – комментирует происходящее на экране сценарист. – Как в случае с Пушкиным – жалели беднягу Дантеса, попавшего под горячую руку маниакального ревнивца. Все венцы без исключения сочувствуют несчастному Хофдемелю. Император из их числа. Все фантазируют, каждый на свой лад. Одни хотят что-то скрыть, другие оправдать, третьим нужно кому-то услужить – и плетут невесть что. Отсюда столько несовпадений, противоречивых свидетельств… Что касается судьбы Марии Магдалены – она замочит навсегда и, получив денежную субсидию от Венского муниципалитета, уедет к отцу в родной Брюнн. Там 10 мая 1792 года у неё родится мальчик; и сам Бетховен возьмется обучать его музыке как, возможно, сына Моцарта. Вокруг распространятся разные слухи, в том числе и такой, что Констанца, будучи знакома с Хофдемелем, могла рассказать ему о своих подозрениях относительно его красавицы жены. Невозможно в это поверить, если бы не знать об изощренной мстительности женщин, и сексизм, скажу я вам, тут совершенно ни при чем…

Повальное бегство, все бегут туда, откуда не возвращаются.

Тот же путь – зернистой брусчаткой к дому на Раухенштайнгассе 970. Узкие туфли смунят из-под плаща, цепляясь за рамку убегающего кадра. Дверь открывает милашка Софи, под крепом вьющиеся волосы, уложенные в высокую прическу. Она неумолима. Сестру видеть нельзя, ей нездоровится, – это говорится всем с вежливой улыбкой. «Еще такая молоденькая», думают визитеры – и уходят ни с чем. Зюсмайр приводит ван Свитена.110110
  Свитен (Swieten) Готфрид Бернхард ван, барон (1733—1803) – барон, старший сын личного врача императрицы Марии Терезии. Дипломат, директор Имперской Библиотеки, покровитель и друг Моцарта.


[Закрыть] Но Софи как цепная собака стоит на страже покоя старшей сестры. Еще только взглянув на неё – ясно, что она не уступит и все доводы напрасны. Двери на запор, и Софи бежит в комнату Констанцы, встревожено прислушиваясь. Констанца вяжет ажурные манжеты из Filet. Выходит не хуже, чем у Лиз, редкой мастерицы. Констанца довольна, пусть его похоронят достойно, с новенькими манжетами. Софи, соглашаясь, кивает ей и хочет обнять. Но Констанцу передергивает. Её полыхнувшее лицо покрывается пятнами. Она не любит «сантиментов». Прикосновения сестры пробуждают её, заставляя метаться из угла в угол. Она то садится, то снова вскакивает, опять потеряно замирает посреди комнаты и вдруг начинает медленно кружиться – крýжится, крýжится, успокаиваясь, прижав ледяные ладони к щекам. Свободна, свободна, свободна… – на глазах слезы горя или счастья? В её руках недовязанная манжета как прощальный дар ему – и всё, и конец.

Софи плачет, привалившись к дверному косяку, глядя, как сестра кружится по комнате с безмятежной улыбкой на губах. «Хоронят по третьему разряду – слышится ей голос Софи. – Пусть! Вену взбудоражили сплетни о якобы её причастности к резне в семье Хофдемелей. – Пусть! Ей не все выражают сочувствие и поддержку. – Пусть! Но на её стороне ван Свитен и Сальери. Если ничего нельзя изменить, – говорят нам её глаза, смыкаясь от неистового кружения, – пусть поскорее закончатся все формальности, и обо всем бы забыть. Ей всего 29 лет. «Её не будет ни на панихиде, ни на похоронах, – скорбный голос за кадром. – Ей нужно будет время, целых 17 лет, чтобы, наконец, навестить его могилу».