Читать книгу "Моцарт. Suspiria de profundis"

Я перебираю головки ромашек на животе у Агнешки, не решаясь её поцеловать.

«Ты украсил меня, как „свежую могилку“, Фефе130130
  Герой Марчелло Мастроянни в фильме «Развод по-итальяски» реж. Пьетро Джерми.


[Закрыть]. Ты помнишь, чем это кончилось для бедной Розалии?» – «В эту могилку, клянусь, я лег бы с готовностью, как верующий, который знает, что тут же будет в раю». – «О, Фефе, иди ко мне». – «Здесь?» – «Ты зачем спрашиваешь? Нет-нет, разденься, совсем». Хочется оглянуться – нет ли кого, но я, не противясь, покорно ложусь к ней в высокую траву…

Длинные проходы по улицам в толпе горожан. Шумным по картинке, но немым по звуку. Я вижу себя на экране и заново переживаю то, что давно снято, и пережито мною в кадре. «Я с нетерпением жду от тебя весточки», угадываю я по губам, произносимый мною текст. «Сейчас уже половина первого, – оглядываюсь на часы, – а я еще ничего [от тебя] не получил. Немного подожду и закончу письмо. Письмо [от тебя] не пришло, пора запечатывать конверт».

И снова улица. Я спешу в «Корону», чтобы не обедать в одиночестве. А после полудня, перекусив в «Короне», обиваю пороги в поисках денег. И это продолжается изо дня в день, заставляя мысленно (и реально) метаться между Веной и Баденом, сгорая от ревности и уговаривая себя: «Если бы я имел от тебя хоть одно письмо, всё было бы в порядке. Теперь половина 11-го, а в 12 уже обедают! Вот бьет 11! Не могу более ждать!» Все утрá провожу в ожидании писем от Констанцы. «Как только вспомню о том, как весело и беззаботно мы жили вместе в Бадене, сразу понимаю, какие печальные и тоскливые часы я проживаю здесь [в Вене], и труд мой меня не радует». Я перестаю играть, опускаю голову на клавиши, а когда её поднимаю, на лице у меня слезы. «Мне кажется, что я уже много лет в разлуке с тобой»

«Их пути давно уже разошлись, – наконец слышу я свой голос за кадром, – Констанцу развернуло к „другой“ жизни (готовя к роли вдовы гения), его – к смерти, „наилучшей подруги“, которая всегда рядом, которая несет в себе утешение. И мысли его тоже в прошлом – в жалобах о потерянных, безвозвратно упущенных днях при их частых разлуках. И письма – с жалистыми заклинаниями в конце, вроде – „люби меня всегда, как тебя люблю я“. Только от матери, утратившей кровную связь с ребенком, можно услышать подобное выклянчивание своего как милостыни»…

«Если бы людям удалось сейчас заглянуть ко мне в душу, мне было бы почти стыдно», – признаюсь я Констанце, и, может быть, впервые смотрю на себя на экране, забыв, что это я. Агния – неподражаема, с каким нежным чувством она оборачивается ко мне. Мы обнимаемся, и мне кажется, что всё плохое позади, и я клянусь ей, что теперь: «Я окончательно решил вести свои дела так хорошо, насколько это возможно […] Даже фатальные и запутанные обстоятельства, в которые я могу попасть из-за тебя – ничто для меня, если я знаю, что ты в добром здравие и весела […] Как чудесно мы заживем! Я буду работать – буду работать – так, чтобы нам снова вдруг не оказаться в таком фатальном положении».

«Странно, – вдруг осеняет меня, – не то я слышу с экрана монолог дяди Вани, не то Сони, не хватает только «неба в алмазах», которое они увидят на Небесах и, наконец, «отдохнут». А вокруг – опустевшая деревня, все их покинули, и чтобы они там ни говорили, им нет места на этой земле, ни дяде Ване, почти сорокалетнему, ни совсем юной Соне. Не надо и нам попадаться на его отчаянные заверения. Я утыкаюсь ей в грудь, и шепчу: «Всё во мне заледенело – сплошной лед. Если бы ты всегда была со мною, возможно, я нашел бы больше удовольствия в добром к себе отношении людей. А так – всё пусто…»

За окном грузно провисло венское небо. Зарядил дождь. Мы стоим с Констанцей в полутемной комнате. «Меня часто посещала мысль, – признаюсь я, – продолжить поездку [в поисках заказов]. Но когда я склонялся к этому решению, мне вдруг приходило в голову, что я еще пожалею об этом, если так надолго расстанусь с тобой ради неизвестной выгоды, а то и вовсе без неё…» Мы подходим к окну. В мутных потоках грязи лопаются белые пузыри.

«Всé его упования на вечность, – слышу я себя, – и на жизнь в её душе после смерти. И это заупокойное сочетание «любить вечно» звучит как приговор, как гриф «хранить вечно» на личном деле расстрелянных. Но всё и так достанется вечности: и его музыка, и его письма, и его драмы. Останется нам и дом в Реннгассе в 5 км от Бадена, где супруги провели большую часть лета 1791 года, отмеченный мемориальной доской. Останутся и пересуды: «Констанца родила ребенка от Зюсмайра. Изменяла мужу на каждом шагу. Однажды, подстрекаемый ревностью, он, словно грабитель, влез ночью через окно в её комнату в Бадене. По другой версии, застал в её комнате мужчину – и тот в панике выпрыгнул в окно. На все выходки жены Моцарт реагировал спокойно – он и сам крутил роман с юной ученицей, которая родила ему мальчика».

Так судачат все кому не лень. Мол, таким был исход их романтической «спуни-куни-файт». И на фоне этих сплетен по-особому ностальгически звучит для нас, упоминаемая им в письме к Констанце, его встреча с Бухнер, бывшей соседкой Веберов. Словно эпитафия светлой памяти их юности: «Как ты думаешь, кого я встретил [во Франкфурте]? Девочку, которая так часто играла с нами в прятки в „Божьем Оке“ [и в другой жизни, полной надежд и иллюзий] … Теперь её зовут мадам Порш». С экрана – я и Констанца, прижавшись, смотрим из окна в зал. По стеклу ползут тяжелые капли, по стеклу и по нашим лицам. Я смеюсь, уткнувшись лицом в плечо Агнешки. Её взгляд невидящий, пустой. Неумолимо время. «И нет больше той девочки, – читаю я по губам, – и той жизни, которая только по Божьей милости всегда нам кажется лучше настоящей».

ДО БРАКА

«Может, ты вообразил себя Моцартом?» У меня перед глазами лицо Агнешки в тот вечер, когда Зюсмайр ушел, раскровенив стаканом ладонь. «С чего это она вдруг так спросила?» – мучаюсь я. Меня покоробила её выходка с Зюсмайром, только и всего. Я об этом ей прямо сказал. Она долго на меня смотрела с какой-то заоблачной высоты. «Если ты ничего не понял, о чем с тобой говорить».

Её лицо во весь экран – частью скрыто тенью, как луна на ущербе.

«Скажите, Констанца, вы подумали о том: собрались ли там ваши друзья или знакомые?»

Констанца, переглянувшись с сестрами, отворачивается. Лицо Вольфганга, то есть моё – умоляющее, обиженное. Оно фальшиво и противно мне, но я продолжаю:

«Или спросили себя – ребенок я или девица на выданье?»

Она не отвечает.

«Но особенно, не помолвлена ли я?»

Её неподвижный профиль в раме окна. Даже веки не дрогнули.

«Если уж вы, поддавшись соблазну поступать как все (хотя поступать так – не всегда хорошо и для мужчин, не говоря о женщинах), не в состоянии сопротивляться, то Вы, благословясь, взяли бы ленту и сами себе измерили икру».

Молчание. Её свинцовые глаза тускло отсвечивают в полутьме.

«Так всегда делали в моем присутствии все порядочные женщины».

Губы сжаты – упрямство, граничащее с ненавистью.

«А не позволяли это делать какому-то франту, тем более чужому, у которого нет с вами ничего общего».

Она оборачивается, ничего не говоря – её лицо горит.

«Вы были столь бесстыдно безрассудны, что в моем присутствии рассказали об этом своим сестрам».

И тут вдруг я слышу голос Агнии из той ночи с Зюсмайром. Та же неистовость, тот же гортанный жесткий тембр: «Всё кончено между нами, я ничего не хочу иметь с вами общего!» Он не вспылил, как я. Он дал ей уйти, а сам бродил всю ночь один по улицам Вены. «Чужая» – как мельничный жернов ворочалось у него в голове. «Чужая, чужая», – думал я.

«Одной хорошо». Это уже звучит её голос с экрана. Я продолжаю озвучивать свой текст. После полудня дом пустеет. Мутер Цецилия уходит на рынок. Старшая Жозефа – брать уроки пения, а Софи бежит к подружке. Констанца, убедившись, что осталась одна, тайком проникает в комнату Вольфганга, садится у окна, облокотившись о подоконник, подперев щеку ладонью. Она смотрит вдаль. Туман молочной рекой растекается по низине, затопляя дорогу. Карета «вброд» переправляется через его текучие потоки, утопая в них колесами, погружаясь по самую крышу, а чуть впереди неё, выныривая, вздрагивают чуткие уши лошадей.

Этот мираж часто возникает в её сознании. Она плачет, забившись в угол, прикрыв дверь, чтобы, не дай Бог, не увидела мать. Констанца любит незнакомца, как любит ребенок – на всю оставшуюся жизнь… А знал тот об этом? Может и не заметил её в кругу сестер, где блистала красивая и умненькая Лиз? Теперь каждую ночь она перебирает в памяти все те часы и даже минуты, когда он бывал у них, с чувственной дрожью вспоминая его лицо, руки с длинноногими пальцами (выражение Вольфганга), его манеры, слова и тембр его голоса, проникавший в самое сердце…

Это воспоминание или видение возбуждает. Она начинает метаться по комнате, не находя себе места. Наконец, сбрасывает с ног туфли и судорожно срывает с себя одежду – платье, юбки, нижнее белье. Оставшись в чем мать родила, она дрожит от холода и, обхватив себя руками, снова приближается к окну. Отступая, ищет в стекле своё отражение и, поймав его бледные очертания, вглядывается в них. Жар заливает её дрожащие члены. Она опускает руки и одобрительно осматривает себя – в профиль и сзади; поглаживает попку, сжимает ладонями грудь и бросается на его постель. Она крутится на ней как веретено, переворачивается с боку на бок. Взбивает подушку, ставит её на попá и садится сверху. В каком-то неистовстве подпрыгивает на ней с открытым ртом, с невидящим взглядом, словно в ритуальном экстазе. Наконец заваливается набок и в отчаянии начинает кусать то место, на котором только что сидела. Кусать и плакать, и колотить кулачками, растянувшись в кровати, лупить, бить ногами, как дети в истерике… И долго лежит в полной прострации, неподвижно глядя в потолок. Я вижу только глаза Агнешки. Она вся – немой вопрос: зачем я? с моей душой, с моей красотой? И в глазах ответ самой себе – нет ответа. Её рука лежит на полусогнутом колене. Только переживание этой руки как собственной, еще даёт мне какой-то шанс ощутить теплоту её кожи – и всю её. В минуту обладания, её образ куда-то исчезает, я чувствую только тело женщины – одной из многих. Без неё – нет и меня. Не могу это вместить. На ум мне приходит красота бабочки, которой нельзя обладать, можно только любоваться. Она ничья! Это чувство скоротечно, эфемерно и так убийственно реально, будто воедино слились событие и мгновение… Очнувшись, Констанца медленно приходит в себя, собирает разбросанную по комнате одежду, неторопливо одевается, пунцовая, взволнованная, и выскальзывает за дверь…

Никого я так не боюсь потерять, но ни с кем мне никогда не было так тревожно, будто она смертельно больна или я вижу её в последний раз. И вдруг я сознаю: мне совсем не хочется никакой правды. Мне тоже хочется сказки, как и всем. Если очень любишь, стыдишься обнаружить свое чувство: оно так сильно, что в сравнении с ним, ты кажешься себе ничтожеством. И это тоже часть моей маниакальной химеры.

Мы с Агнешкой, примирившись, сидим рядом в темном зале – на экране моя комната, т.е. комната Вольфганга в «Божьем Оке». С тех пор как Констанца зачастила ко мне, она окружает меня преданной заботой, я вижу её желание мне услужить, даже в мелочах – заправить постель, принести снизу горячий кофе, когда я, еще неумытый, сижу в халате и щекочу у себя под носом обгрызенным пером. Я шучу с нею, пугаю её, спрятавшись под стол, и внезапно хватаю из-под стола за подол юбки. Она колотит меня кулачками, моя Агнешка, и клянется, что ни за что больше не придет ко мне. Иногда я читаю ей Шекспира. Она слушает меня, и вдруг начинает плакать. И карета, запряженная цугом, уплывающая туманной рекой, отчетливо и ярко возникает в её сознании. Я жалею её, бываю с нею насмешлив, часто утешаю, но никогда не понимаю причину её внезапных слёз.

Сегодня выходной. Мы с Агнешкой завтракаем. В номере сладко пахнет «Коко Шанель». Она забралась в постель, подобрав под себя ноги. На ней кремовая блузка с небольшим вырезом, с петельками для пуговиц и буфиками на плечах. Вместо браслета на руке черная бархотка. Обязательно хоть какая-то деталь одежды должна быть на ней черного цвета. Я словно выпал из времени. Кажется, что нам лет по пятнадцать, и мы готовимся к экзаменам. Будто мы тайно влюблены, но еще ничего не знаем о чувствах другого, и не в состоянии ни объяснить их себе, ни освободиться от них. Я допиваю кофе. Агнешка читает о Констанце, бросает на меня взгляд: «послушай» – и зачитывает вслух:

«…декабрь 1781 г.

Я решила для себя – он будет моим мужем. Он добр ко мне, всё спрашивает – почему я грущу, и хочет меня рассмешить. Да, он хороший, если бы только не маленький рост, из-за чего Лиз называет его «этот человечек». Когда он смеется, он мне даже нравится, но если молчит, задумавшись, – лицо делается носатым, бледным и неприятным. – Он, может, догадывается об этом и старается быть всегда в хорошем настроении – на людях и со мной».

«Что это?» – спрашиваю я.

«Фантазия на тему: если бы Констанца вела дневник? Разве неинтересно было бы хоть одним глазком заглянуть в него? Таким ей представлялся жених, а она ему – какой? любопытно?»

«Помню наизусть: „Не уродина, однако в ней нет и того, что её позволило бы назвать красивой. Вся её прелесть в двух маленьких черных глазах и в прекрасной фигуре. Она не отличается живостью ума, но в ней достаточно здравого смысла, чтобы исполнять обязанности супруги и матери“. Хороший портрет?»

«Если такой её увидели даже влюбленные глаза, не понимаю его выбора. Где тут чувства? Чем она его привлекла? Что заставило жениться?»

«Не ты одна задаешься этим вопросом. «Из всех свинств, что наговорил Винтер, – жалуется Вольфганг отцу, – больше всего меня задело то, что… он сказал мне: вы будете дураком, если женитесь. Вы достаточно зарабатываете денег, вы можете завести себе Maîtresse131131
  (фр.) любовница


[Закрыть]. Что вам мешает? Эта д… религия?.. Но в мои 26 лет я не такой дурак, чтобы жениться ни с того ни с сего, не имея на то никаких оснований. Мои причины для женитьбы, как только это позволят обстоятельства, мною достаточно обоснованы, они, в том числе и в личных качествах моей девушки, которая представляется мне во всех смыслах подходящей женой».

«И какой же представляется ему «подходящая жена»? – спрашивает Агнешка.

«Как я вам уже описал её, такая она и есть – ни лучше ни хуже, – цитирую я Вольфганга, – скажите, мог бы я пожелать себе лучшей жены, более разумной, правдивой, добродетельной и услужливой?» Но мы знаем, что все эти качества, как и сам он в этом вскоре убедился, не из её репертуара. Хозяйка она нерадивая, – узнаём мы из разных источников, предпочитает праздность, легкомысленная, неразборчива в знакомствах и, как поется, «сердцем склонна к измене»… «Считается глупой, пустой, ничего не смыслящей в музыке», – завершаю я портрет Констанцы словами A.Gueullette.

«Нет, обрати только внимание на эти уничижительные характеристики. И никому же в голову не придет спросить себя, а как ей жилось с ним? Винтер прав, любовница для него в самый раз. Жить с Моцартом – не всякая нервная система выдержит. Гений, творчество – точно не для неё. Где-то там она может резвиться, кокетничать (даже беременность не помеха), а в его присутствии или у себя в доме вся её веселость куда-то девается. Он и сам подметил, что у жены «во время беременности [избавлявшей её от супружеских обязанностей, а в Бадене – и от мужа] редко бывают недомогания». У неё был, конечно, свой идеал мужчины, были и свои представления о семейной жизни…

«Конец декабря 1781 г.

Лучше я выйду за него замуж, чем продолжать жить у матери. Не могу видеть её пьяной – Мой организм вино не принимает, сразу же мигрень и тошнота – А мать настаивает – Мне противны мамины уловки. Она с опекуном вытребовали у Моцарта обязательство жениться на мне – можно подумать, что я хочу его женить на себе – Я разорвала это обязательство – знала бы она – как он на меня смотрел»…

Агнешка, отложив листы, откинулась на подушку.

«А меня уже не удивляет, – сознаюсь я, – что за девять лет супружеской жизни Констанца не только не становится ему ближе, а всё отдаляется от него. Ведет она себя своевольно, даже вызывающе. Замкнутая, вечно себе на уме».

Агнешка шелестит страницами. Распущенные волосы зачесаны на одну сторону. Теплом дышит в окно ясный тихий день. Видно, что и на душе у неё тишина. Она поднимает голову, выслушав меня, что-то отвечает, мол, в качестве жены гения та чувствует себя не на своем месте, так чему тут удивляться, и опять погружается в чтение. В глазах у меня слезы, которые я тщательно скрываю. Слезы невозможного счастья, которое подарил мне (или нам с нею) Господь. Счастья – вот так сидеть вместе в одном номере, просто о чем-то разговаривать, что-то обсуждать или молчать – то глядя друг на друга с вниманием и нежностью, то, обернувшись к окну, следить за солнечным лучом, который скользит по комнате, спрыгнув с подоконника на пол, и подбирается к кровати моей Констанцы. В эти минуты я особенно хочу её и ревную неизвестно к кому, от которого должен её спасти. В чем ей тут же и признаюсь.

«Если, вместо благословения, – язвит Агния, – жених просит у отца позволение спасти несчастную, мне искренне жаль Констанцу. Читать дальше?

«…январь 1782 г.

Мама боится, что он – не женится на мне – очень надо, я не заплачу. Я бы хотела офицера, у них такие роскошные шляпы. Мне нравятся мужчины – и особенно, которые служат в армии – Я бы хотела, чтобы он носил меня на руках».

Я тут же, вскочив, подхватываю Агнешку на руки. Она обнимает меня за шею, закрывает глаза, пока мы кружимся с нею по номеру. «Не знаю, почему он называет её несчастной, а брак с ним – её спасением? Или он так самоутверждается, и ему для этого нужен ореол „героя“ в глазах женщин».

«Есть такой грех, – смеюсь я, вернув её на кровать. – Ты попала в самое «яблочко». Вот откуда всё и пошлó. Вообще-то, «водолеи» любят красивые жесты, это поднимает их самооценку. Как только он вообразил её не просто «лучшей из сестер», но «мученицей» в семье, которая нуждается в защите, тут же в нем пробудился «рыцарь бедный», благородный паладин, защитник слабых, борец за справедливость, готовый ради своей возлюбленной на самопожертвование. Появился мотив, кровь взыграла, он возвысился в собственных глазах, – и влюбился. Ну, а дальше к отцу – с ножом к горлу: «Дайте мне Ваше благословение на брак». Он, может быть, охотно подождал бы ещё, но, дело не терпит – ради своей чести, чести девушки, своего здоровья и состояния духа. «Сердце мое беспокойно, голова в смятении – как можно при этом обдумывать что-нибудь толковое и работать?»

«Интересные вещи я узнаю от тебя, жених. Оказывается, ты готов жениться просто ради собственного здоровья, а главное, для пользы дела? Иначе ты предпочел бы не спешить сделать меня счастливой, но наслаждался бы „свой золотой свободой до тех пор, пока доходы не позволят прокормить семью“? Можешь себе представить эти доводы Вольфганга в пользу его брака с Лиз?» Её оливковые глаза только на минутку отрываются от рукописи, глядя на меня с недоверием и небрежением.

«Мне кажется, – предлагаю я свою версию, – у них (у обоих) были какие-то смутные представления о браке. „Рыцарь бедный“ оказался в собственном капкане из чести и гормонов, и брак, решил он для себя, был бы наилучшим выходом. Для Констанцы брак означал бы свободу от материнской опеки, вольную жизнь замужней женщины, а не девицы на выданье. Что из этого выйдет, оба не задумывались. А её знак зодиака „козерог“ вообще говорит об интеллектуальном примитиве и отсутствии фантазии. Некоторые из женщин, родившиеся под этим знаком, остаются фригидными, а замуж выходят только из-за денег, соблазнившись успехами или знатностью жениха. А успех был. Их венчание в соборе Св. Штефана (или Похищение из „Ока Божьего“132132
  Дом, в котором проживало в Вене семейство Веберов.


[Закрыть], как шутил по поводу их свадьбы сам Вольфганг) состоялось спустя две недели после премьеры Похищения из сераля».

«Очень может быть, что она, застигнутая врасплох его похотливыми флюидами, не устояла, – согласилась Агния. – Не смогла упустить такой шанс – стать женой успешного музыканта. Но и двести восемьдесят семь других неизвестных нам причин могли толкнуть её на этот брак».

Агнешка замолчала, глядя на меня, а я – на неё. Убрав с лица волосы, скрутив узлом и перекинув их со спины на грудь, она машинально разглаживала их, пропуская сквозь сжатую в кулачок ладонь, слушая предзакатную тишину.

«Представь, что он явился к ней из того волшебного мира, о котором девочка в пятнадцать лет могла только мечтать, наблюдая, как он ухаживает за Лиз. И вдруг этот «мир» сам к ней пришел с предложением руки и сердца. И все эти годы она ревнует мужа к сестре, но при этом испытывает удовлетворение, что Вольфганг – её.

«Февраль 1782 г.

– от мадам Ланге мне всегда достаются обноски – и платья, и украшения, и кавалеры – вот и Моцарт… Как только он опять стал бывать в нашем доме, а потом и жить – по началу интересовался у меня, когда мадам Ланге навещает нас… А однажды пошутил, что увел бы её, если бы дурак муж не держал её взаперти…»

«Март 1782 г.

Как мы будем жить, если он всё еще думает о моей сестре».

Агнешка, приподнявшись, опирается на руку. Плечо уродливо торчит кверху. Напряженный взгляд, ждущий ответа – от меня или от кого-то еще, от Господа Бога.

«Откуда тут взяться любви, – делает она свой вывод. – Не брать же в расчет похоть. Она как хворост в ожидании спички. Ожидание праздника часто переносится нами и в брак. Но плоть насытится, костер выгорит дотла. Ушел голод, ушел и смысл совместной жизни, а то, что называется браком, продолжается. Дальше – борьба за пространство, за право на личную жизнь. И никто ничем не хочет жертвовать – ради чего?

«Апрель 1782 г.

Мне было так весело сегодня. Один господин – во время игры в фанты, обмерил мне икру лентой. Его горячие пальцы слегка поглаживали меня, от чего было щекотно и приятно. Я поделилась этим с сестрами. – Моцарт услышал и побелел. – Если бы он знал, каким он сразу делается противным. Он стал требовать объяснений, весь дергался и бегал к окну отдышаться – – Я даже не взглянула на него – молча, без объяснений, ушла к себе. Софи сказала, что он плакал, и ушел, тихо ругаясь. – Зачем мне такая жизнь? – Пусть идет к мадам Ланге – – она его утешит».

«Будь ты даже раскрасавицей, – смотрит мимо меня Агнешка, – и сама по уши влюбись в красавца, всё равно скоро начнешь понимать, что твой избранник из вас двоих выбрал – себя, не замечая, что и ты, не задумываясь, уже сделала тот же выбор в свою пользу. И однажды в минуту раздражения Констанца признаётся ему, что небезразлична к домогательствам мужчин, – так по-женски, коварно подвесив над мужем „дамоклов меч“ ревности?»

«А тот в отместку, – подхватываю я, – измучит её своими подозрениями, и полетят в Баден едкие напутствия: „спи побольше, но меньше в галантных компаниях“.133133
  «dors aussi un peu plus? mais en moins galante compagnie» Paul Nettl


[Закрыть] Или: „Спи побольше – не так беспорядочно“. В итоге ничего, кроме беспокойства и страданий, супружество ему не принесет, а все жертвы так и останутся непонятыми и неоцененными. Единственной, как говорят, позитивной стороной их брака была интенсивная и полноценная сексуальная жизнь, которой заурядная Констанца обеспечила гения».

«Что холостому благо, то женатому – смерть?»

День сползает к вечеру, и вместе с ним куда-то уходит тишина – и с её уходом я теряю душевный покой Мне опять тревожно. Опять, глядя на Агнешку, я чувствую своё одиночество, и чем сильнее моё чувство, тем безотрадней одиночество. За окном с минуты на минуту стемнеет. Вечер ускользает от нас, а мы делаем вид, что не замечаем, будто ничего не происходит. Деликатно не касаемся темы, как будем жить после съемок. И нашу встречу за пределами фильма не обсуждаем. Я тоже молчу, я не знаю с чего начать. Пересаживаюсь на кровать, чтобы обратить на себя внимание. Но Агнешка вся в своих листках:

«… 1782

— читает она, включив над кроватью бра.

Так приятно жить одной – вчера переехала к баронессе фон Вальдштеттен – мысль эта пришла Моцарту – она болеет и нуждается в уходе – Теперь целыми днями я могу быть одна, и что хочу, то и делаю – могу сидеть часами и мечтать – Жаль только, что баронесса вот-вот поправится и мне придется возвращаться домой».

«Подозреваю, что её желание во всём подражать баронессе, „стареющей женщине, уже не способной завлекать [мужчин] кокетством“134134
  Из письма Моцарта (здесь и далее)


[Закрыть] и, как предупреждал Вольфганг, готовой пуститься во все тяжкие; не случайно – она ей завидовала. Но как ему не хотелось в это верить, и он заткнул себе уши. „Больше всего меня возмутило [жалуется он отцу], что мою милую Констанцу назвали стервой“, и тут же её в лоб спрашивает: „Надеюсь, дорогая подруга, вы никогда не захотите вести такую жизнь?“ Господь всё нам открывает с самого начала, но, как всегда, осознаем мы это только спустя годы: „Ты весела, и все же я желал бы, чтобы ты не поступала порой столь подло“.135135
  nur wünschte ich daß Du Dich bisweilen nicht so gemein machen möchtest – mit N.N.– «только я желал бы, чтобы ты порой» [gemein – низкий, подлый, вульгарный] не позволяла вести себя столь подло (низко) – вместе с N.N.


[Закрыть] А дальше мольбы, просьбы, клянченье: „имейте чувство“, поражаясь её „бессовестному эгоизму“, „почти свирепости, невольной жестокости и неспособности к малейшей жертве“ (Marcel Brion)».

Я жду от Агнешки возражений – она молчит. Мне как всегда не по себе от её отрешенного взгляда. Она еще красивей, когда так держит меня на крючке с едва заметной усмешкой:

«Июль 1782 г.

Я опять у баронессы – утром переехала из «божьего Ока» в её дом. Мне нравится здесь, нравится – всё было бы – ох – как хорошо – если бы это не означало, что скоро моя свадьба. Он ходит каждый день. Дома он не выдерживал мамы и убегал к себе в новую квартиру. А здесь ему всё можно – Баронесса совсем не строгих правил – Пожила бы у неё подольше, может быть, нашла бы и еще жениха – я заметила, что влюбчива и готова на всё, если полюблю… – – Вчера мы долго сидели одни без свечей, молчали, вдруг он – »

«А это, что?» – спрашиваю.

«Это? западня. Родители держат нас взаперти, чтобы «товар» не стух и его можно было бы выгодно продать. Но замужеством женщина сама надевает на себя путы. А дальше: жить в наручниках – нет сил, освободиться от них – грех. Потом привычка, страх перемен, дети, ответственность перед ними, привязанность. Потом немощь и не понимание, почему с ним, а не с кем-то другим прошла жизнь.

«Август 1782 г.

Мама ловит момент. Грозится вернуть меня домой с полицией. Он был вне себя – через два дня свадьба —

– Господи! В руце Твои предаю себя – аминь – »

«Мне жаль Констанцу, – признаюсь я. – Мало того, что лучшая часть её жизни не стала для неё встречей с мужчиной, о котором мечталось, но она так и не поняла, какое сокровище (пусть маленькое и некрасивое) сжимает по ночам в своих объятиях»…

Агнешка, не отрываясь от листков: «…что до его фантазий о других женщинах, их власть над ним была так сильна, что он не мог сопротивляться… Зная о его доброте, все были склонны больше сочувствовать его зависимости от собственных слабостей, чем шаткости его добродетели… Единственной же и самой сильной его страстью [беглый взгляд на меня] всегда оставалась для него музыка».

«У неё, конечно, могли быть претензии к нему, скажем, как к отцу семейства или придворному, вяло и нерасчетливо ведущему карьерные дела; она могла бы упрекнуть мужа и в незрелости его личности. Да, могла. Но что это объясняет? „Нет, врете, подлецы, – говорит Пушкин, – если он и низок, но не так, как вы“. Все мы, конечно, человеки, но не все способны взнуздать свою гордыню. Он же обнимет жену, наплюёт на своё „эго“ и будет просить прощение, какой бы ни была ссора, и кто бы ни был её зачинщиком, и никогда не забудет в письме напомнить ей: „Будь внимательна к своему здоровью, и как бы плохо ни шли дела, твое хорошее самочувствие моя главная забота – иначе всё для меня теряет всякий смысл“. Мне лично надо многое перебороть в себе для этого. Между прочим, если хочешь знать, никогда не воображал себя Моцартом, хотя с актерами такое случается. Тоска по нему – да, она даёт мне силы на съемках, она моё вдохновение. В остальном же – все мы, скорее, маленькие сальери, и это в лучшем случае, но себе в этом ни за что не признаемся. Слон наших усилий рождает мышь наших достижений, как в это поверить!»

Агнешка подняла голову, и я замолчал. Ждет продолжения, думаю, или хочет убедиться, что ослышалась, и это не уничижение паче гордости с моей стороны.

«Я, правда, так думаю, но это меня нисколько не унижает. По себе знаю, жизнь требует и от простого человека много сил, здоровья, жертв даже для заурядного результата. Можно, конечно, тешить себя иллюзией и тягаться, как Эллочка, с американской миллиардершей, перекрашивая зайца под норку, но никуда нам от себя не деться. Нет, говорит Господь, уподобляться, не власть иметь. Со временем приходит понимание, что обманул себя, что зря мучил близких, морочил людям голову, но Бога не обманешь. Господь милостив, иначе бы я давно испытал горькое чувство стыда за то, что сотворил. Важно, что онó – ни плохо, ни хорошо, ни умно и ни глупо, ни весело, ни печально – оно посредственно. Недаром творчество нам представляется чудом и для многих так и остается – непостижимым, за семью печатями. Можно, конечно, врать, прятаться, можно вести двойную жизнь. Но кто-то рвется из тебя более талантливый, чем ты, становится твоим укором, твоим обвинителем, твоим приговором. Он смотрит на мир, не сквозь мешанину из сантиментов, чужих мыслей, понятий о приличиях, а видит всё непредвзятым взглядом, желая только одного – правды, в которой нет ни спланированного умысла, ни подвоха, нет выгоды. Пусть правда будет жесткая, злая, невыносимая для человеческой души – она надчеловечна и негуманна, она пряма, проста, груба и неподъемна. Она не видит смысла в увертках, умалчивании, потому что вечна и неподкупна как смерть»…

Какое-то тягостное предчувствие надгробной плитой ворочается во мне, в который раз вызывая острый приступ одиночества. И я опять говорю ей о Моцарте, о том, что «нечетные числа всегда выше четных», а его всеми силами на протяжении всей его жизни пытались втиснуть в унылый ряд «четных». Как невнимательны мы с близкими, не чувствуем их, не слышим их слов или всё понимаем по-своему, переворачивая их смысл. Агнешка не слышит или не хочет меня слушать. Опять у неё в руках шуршат эти проклятые листки, а я говорю, говорю как заведенный, боясь остановиться, и приглашаю её в маленькую гостиницу Франкфурта, где живет Вольфганг, где льет за окном беспросветный дождь, а деньги тают, концертов не ожидается, и он строчит жене письмо обо всех своих болестях как на духу. «Если бы ты могла заглянуть в моё сердце, ты увидела бы, как не утихающее желание и нетерпеж поскорее увидеть тебя и обнять, борются там с желанием вернуться домой с большими деньгами. Меня часто посещала мысль продолжить поездку, но, когда я уже был готов ей уступить, мне приходило на ум, как я, может быть, еще пожалею об этом, если так долго буду в разлуке с моей женкой, ради сомнительного заработка, а, может статься, что и зря».