Читать книгу "Моцарт. Suspiria de profundis"

Чего стоят все наши «творения» – и стоят ли они что-нибудь вообще. А наши жизни, так никого и не согрев, уйдут в небытие? Он понимал это, откровенничая с молодым Жакеном. «Признайтесь, что удовольствия любви ветреной и капризной, бесконечно далеки от того счастья, которое сулит настоящая и разумная любовь?» Он убеждал не Жакена – себя. Но сколько ни говори халва, во рту слаще не будет. Можно бесконечно обманываться, топить правду в словесной патоке, но твоя музыка все равно тебя выдаст, как бы ты не изгалялся.

А правда в том, что ни одна из вещей, посвященных Констанце, им не была закончена. Ни одна! Мессу c-moll он сочинял урывками, с большим напряжением, будто писал по заказу (Реквием по юношеской любви). Он дал себе клятву, что напишет её, если они обвенчаются с Констанцой, но не сдержал слóва; так эта месса и осталась недописанной, грандиозной руиной – чего?.. об этом знал только он. И сонату С-dur «Par moi W.A. Mozart pour ma tres chere Epouse»136136
  «От меня, В.А.Моцарта, моей дражайшей супруге».


[Закрыть] для скрипки и ф-но он так же вымучивал, и никогда её не закончил, остановившись на первых тактах Алегретто. Мне захотелось понять – почему?

Я мысленно взял в руки скрипку. Переворачиваю страницу за страницей и с трудом доигрываю, как в детстве, когда меня заставляли пиликать дешевые концерты для детей.

Соната безыскусна, пунктирна. В ней есть юмор, но как прием, чтобы укрыться за шуткой от безысходной пустоты. Коротенькое Анданте – без юмора и ёрничества, но и «без божества, без вдохновенья». Скрипка (эту партию он писал для себя) звучит едва слышно, заставляя вспомнить фривольные строчки из его писем к жене, впадая в дробно-повизгивающий ритм, будто её спустили с лестницы.

Такая она – правда… Ох, уж эта правда, как она может смущать, как может пропахнуть иногда чьей-то завистью и нагло троллить, бравируя дурным вкусом. Иногда она выглядит чьей-то злой выдумкой, иногда злопыхательством или полосканием грязного белья.

Вообще-то в ней мало доброты, сочувствия, снисхождения. Она очень откровенна, беспощадна и не нуждается ни в чьих оценках. [Что я несу!] Для неё нет красивых историй, нет благородных жизней, высоких порывов – за всем этим она всегда найдет оборотную сторону. Неприятно, а то и страшно, взглянуть ей в лицо. С нею каши не сваришь. Не спрячешься за «потемкинской деревней», как этого так часто хочется… Я знаю, ты скажешь: завел семью – паши, а талант ты или гений женщине всё равно. Он старался, но не дал ему Господь. «Он легко влезал в долги, но и сам охотно давал взаймы. Деньги просачивались у него сквозь пальцы, он так и не научился контролировать свои расходы. Получая за выступление на концерте 1 тыс. гульденов (сумму баснословную), уже через две недели сидел без гроша» (Рамзауэр137137
  Габриэль Рамзауэр, искусствовед, главный хранитель музейных экспозиций и реликвий Моцартеума – Международного фонда имени Моцарта в Зальцбурге.


[Закрыть]). И продолжал, не скупясь, тратить их, чтобы Констанца ни в чем не нуждалась, чтобы все её желания исполнялись, чтобы она никогда не пожалела о своем решении выйти за него замуж, чтобы её благополучие и счастливая семейная жизнь были вечным укором для Лиз. Вот он – главный клин в их семейной истории. Не мог он осчастливить свою жену, но не мог и не видеть этого. С любимыми не расставайтесь. Может быть, Лиз иногда приходила к нему во сне и, взяв за руку, шептала: я скучаю по тебе и, прижавшись, согревала любящим взглядом его озябшую душу… Трудно расставаться. Даже тем, кто просто несколько месяцев работал вместе на одной картине. Съемкам скоро конец, все обнимутся на прощание – и расстанутся, разъедутся кто куда. Но даже эти дни не выбросить из жизни. А тем более 9 лет брака, в котором родилось шестеро детей – какой бы он ни был этот брак. Если даже от одиночества в нем и хватаешься за чью-то соломинку. Хоть и понимаешь всё, смотришь неизбежности в глаза, но не в силах примириться. Я бы не стал говорить об этом, но мой паршивец ловит меня на каждом шагу за попытки отступить от правды. [Хочу улыбнуться – не могу.]

Залетела в окно оса, покружилась, побилась о потолок, запуталась в занавесках и вылетела. Агнешка молчит. Под глазами, с едва заметным прищуром, залегли тени, яд проник в них. Она сидит, скрестив перед собой ноги, перебирая листки, следит за осой, краем уха слушает меня, а я выговариваюсь как в последний раз.

«Ты иди, – наконец устало потягивается она, изогнувшись всем телом, и за одно обнимает меня, будто прося прощения. Мы долго сидим, обнявшись, от неё пахнет «Коко Шанель». Я понимаю, она уже тяготится в моих объятиях, но мои руки не разжимаются, будто их свело. «Завтра у нас тяжелый день. Мне еще текст учить и лечь хочу пораньше. Надо выспаться… – Она зевнула, уткнувшись мне в грудь, и оттолкнула. – Завтра увидимся»…

Я оказался перед распахнутой дверью. Пустой номер, залитый предвечерним солнцем, как рентгеном пронзил электрический свет: ни день, ни вечер, ни лето, ни осень, ни свой дом, ни чужой. Вроде пожизненного заключения, когда уже не помнишь, за чтó посадили, ктó ты, откýда пришел. Уже нет времени, нет давности, нет будущего, нет смерти, – так было, есть и будет…

Агнешка в ванной – поёт под ровный шум воды, брызжущей из душа. Прикрыв дверь, я на минутку задержался в коридоре, чтобы еще раз услышать её голос, но за дверью номера стерильная тишина.

Мой голос за кадром: «Похищение из „Ока Божьего“ происходит на фоне премьеры оперы Похищение из сераля. А что такое премьера в театре, всем известно. Нервы лопаются от напряжения, вас рвут на части, мозги дымятся в цейтноте, при этом – ночи без сна, и ни минуты покоя. А тут еще осатанелое Ату со стороны Веберов».

Я смотрю из зала на себя и Агнешку (уже без неё). Её нет не только в зале, её нет больше в моей жизни. В руке у меня клочок бумажки, пахнущий «Коко шанель», с благоразумным текстом: «Сожги и развей по ветру. Мы же не сделаем, как они. Не исчерпаем то, что только начинается. Давай прикончим это – на взлете. Солнечным летним днем открой окно похотливому ветерку и вспоминай свою Констанцу». Я продолжаю смотреть наш фильм и где-то в мозжечке машинально отмечаю, чтó нами сыграно хорошо, чтó мне хотелось бы переснять, совсем не думая, как буду жить дальше. Время лечит… от насморка, – бешусь я. Но разве и в этом Констанца не выверт в моей судьбе, не чья-то насмешка?

Сам ты мой выверт, и отцепись от меня! – кричу я или только намереваюсь? Тон моего общения с моим паршивцем действует мне на нервы. Он всегда как-то незаметно внедряется в мое сознание и перекрывает кислород. Он вмешивается в мои мысли, перечеркивает все мои доводы. Мне приходится извиняться за него перед людьми. Я всё время настороже: говорю и оглядываюсь – нет ли его поблизости. Нет? – и я с облегчением перевожу дыхание. И вдруг – он, и я снова прихожу в бешенство. Я больше не могу так существовать. Не хочу, чтобы меня перебивали, ссорили, чтобы каждое моё слово подвергали сомнению. Не могу я его оттолкнуть, не могу заткнуть ему рот – только мягко усовестить, уговорить или промолчать, якобы согласившись с ним, — смотришь, он и отступит, уйдет в тень или исчезнет совсем. Не хочу сказать, что я уж очень от него зависим. Когда обдумываю что-то сам с собою, никто мне помешать не может. Но как только я начинаю играть или писать, виртуально или реально попадая в поле зрения людей, он тут как тут, и здесь я уже бессилен – должен его терпеть, должен с ним считаться, соглашаться или спорить, во всяком случае, всегда иметь его в виду. Накануне последней съемки я опять спорил с Агнешкой. Она мне доказывала, что Констанца была начитанной, музыкальной, прошла обучение в Мангейме в «центре музыки» – где-то она это вычитала. И мой паршивец тут же за это зацепился: не знаю, говорит он ей моим голосом, была ли она способна по достоинству оценить музыку современников. Правда, о произведениях мужа она не высказывалась, но ими успешно торговала. Или я слышу с экрана, слегка экзальтированное, но вполне искреннее, как мне кажется, признание Вольфганга: «Я радуюсь возвращению к тебе как ребенок». И опять мой циник усмехается, спрашивая: и это говорит мужчина в 35 лет – не странно ли? И даже мои призывы: не забывать, что говорится это после неудачной поездки, когда все деньги истрачены, даже из той малости, что им заработано – его не убеждает. Всякий мужчина, — твердит мой мачо, – если он не в состоянии заработать достаточно денег, чтобы содержать семью, не может ждать от жены понимания, тем более утешения. В лучшем случае его жена громко промолчит и не пустит к себе в постель, в худшем – бросит его, если такая возможность представится, или заведет любовника. И он-то, – подмигивает мне мой фармазон, – в отличие от тебя, хорошо это знает. А все эти: «я как ребенок рвусь к тебе», или: «смотрю на твой портрет и от счастья плачу», – слова, слова, слова, и за ними легко можно прочесть между строк – «не убий!»

С чего это я завелся? Констанца? – и что она мне? Или обидно стало, как и ей, смотреть из толпы поклонников на чью-то гламурную жизнь, на её баловней, которые могут процветать или страдать, попасть в опалу или оказаться на гребне славы, уже будучи причисленными к небожителям, и потому… от таких – не уходят? Кому-то суждено иметь прочерк между датами, а кому… Не хочешь же ты сказать, что почувствовать это тебя заставила Констанца? Её судорожные попытки возвыситься в глазах потомков, её страхи быть разоблаченной? И опять мой упрямец рвется из меня, чтобы прояснить ситуацию, поймав меня, лукавого, за хвост, разумеется, вопреки моим намерениям. Не путаешь ли ты Констанцу с Агнешкой, лицедей. Но, как я уже сказал, одержимые страстью, пусть и самой благородной, не знают удержу. Остается только возмущаться, протестовать и слушать взаимные резоны. Где правда, где вымысел?

ВЕНЧАНИЕ

Часы бьют двенадцать. Я стою посреди гостиной. Её сёстры сочувственно мне улыбаются. Последнюю неделю я ежедневно подвергаюсь в доме Веберов искусной психопытке, которую устраивает мне подвыпившая мамаша Вебер. Констанца наверху в покоях матери. По лицам сестер и моему – ясно, о чем там у них спор, сопровождающийся грязной бранью. Мать против наших встреч и ни за что не хочет дочь отпускать из дома. Нет! – орет она, – никогда ты не останешься с ним наедине, тем более в доме баронессы. Все думают, что вы уже женаты – продолжает кричать она, взбешенная, – моя девочка, бедная моя девочка, они изведут тебя дó смерти этими сплетнями.

Гостиная в доме баронессы фон Вальдштеттен. «Я посещаю мою любимую Констанцу, – жалуюсь я ей. – Но удовольствие видеть друг друга нам отравляют монологи её матери… В половине 11-го или в 11-ть я возвращаюсь домой. Это зависит от силы заряда её матери или от моих сил это выдержать». Уже пущен среди знакомых (кем?) слух. «Похоже, им всем уши обо мне прожужжали, что меня, мол, нужно остерегаться, якобы… у меня уже были с ней близкие отношения, и, скорее всего, я её брошу, оставив девицу несчастной etc.» Дальше мать потребовала, чтобы я съехал с квартиры, но при этом бывáть мне у них не запрещено. Но и это ненадолго. Мне вежливо заявили, что, по мнению её опекуна, я компрометирую дочь, поэтому о каждой встрече с Констанцой мне надо лично с ним договариваться. И как вы думаете, поступил опекун? «Он запретил мне всякое общение с нею; либо я должен дать ему письменное подтверждение своих намерений, либо…» Но, представьте, что было с моей невестой, когда она узнала об этом. «Милый Моцарт! Мне не нужны ваши письменные обязательства, я верю вам нá слово, – она порвала эту бумагу. Своим поступком моя милая Констанца стала мне еще дороже».

Поздний вечер. Карета баронессы останавливается перед её особняком. Из кареты выходят Вольфганг и Констанца. Всё-таки мутер Цецилию удалось уговорить и Констанца переезжает на короткое время к баронессе фон Вальдштеттен. В отведенной ей комнате они наконец-то одни. Констанца вздрагивает на каждый шорох, на чей-то голос и топот за окном. Паркетный пол тускло поблескивает. Притихшие, оба сидят на кушетке. Невероятно, но вдвоем им скучно. От какого-то внезапного волнения она начинает источать едва уловимый телесный запах. Он принимается распутывать кокон из её одежды, не в силах онемевшими пальцами справиться с крючками и тесемками. Тихо, как мышка, пролезает рукой среди оборочек и складок юбки, осторожно, почти не дыша – хотя сердце бешено барабанит в ушах…

Внизу шум голосов, кто-то препирается с прислугой. Это служанка Веберов из «Ока Божьего». Вольфганг сбегает вниз по ступенькам. Служанка передает забытую им партитуру оперы «Похищение из Сераля». Он уже собирается дать ей расписку – и вдруг слышит: «Фройляйн Софи умоляет в слезах: «Скажите по секрету Моцарту, что он должен устроить всё таким образом, чтобы Констанца [!] вернулась домой, ибо моя мать absolument хочет доставить её назад с полицией!» Вольфганг в панике. «Здесь [в Вене] полиция может войти в любой дом, – говорит он баронессе фон Вальдштеттен. – Но, может статься, что это западня? Случись вдруг, не дай Бог, такое, я не знаю лучшего средства, чем жениться завтра же утром, а если возможно, то и сегодня. Надеюсь, что она так не поступит. Это стало бы prostitution для всего их семейства, но от неё всего можно ждать, зная о дурости мадам Вебер. Лучше привести дела в надлежащий порядок – и быть честным малым! За это Бог всегда воздаст. Я ни в чем не хотел бы упрекнуть себя. Мое сердце не на месте, в голове смута, как тут думать о серьезных вещах и работать? – откуда это придет?».

«Это чума, – слышу я свой голос за кадром. – Можно себе представить, какой брачный гон устроило семейство Веберов, поманив его Констанцой и, как ребенка, подтолкнув к браку. С ним играли как кошка с мышью: дам – не дам, твоя – не твоя, можно – нельзя. А едва приманка сработала, подняли такую беспорядочную и устрашающую пальбу с криками: ату его! ату! – что обезумевший Вольфганг готов был в петлю лезть, лишь бы от него отстали. „Дражайший, наилучший отец! Я должен просить Вас, просить ради всего святого, дайте мне ваше благословение, чтобы я мог жениться на своей любимой Констанце“. No comments!»138138
  (англ.) Без комментариев.


[Закрыть]

Накануне свадьбы он проснулся поздно. Лежал в полудреме и разглядывал комнату. Серенькое утро холодной каплей чертит на стекле влажный след. Пасмурное небо естественно вписывается в убогую обстановку. Круглый стол весь завален партитурой, книгами, нотной бумагой. Обшарпанная дверь смутно выделяется в проеме грязноватой стены. Воздух спертый, промозглый. Одеяло тонкое, ветхое, как в сиротском приюте. Внизу тишина, ни веселого лая Пимперль, ни голосов Трезль, отца или Наннерль.

«Я бы охотно еще подождал жениться», – думает он вслух. И мысленно едет с Лиз в Милан. Она игриво смотрит на него из-под шляпки, стягивая на груди теплую накидку, прикрывающую глубокое декольте. Они вместе обдумывают план оперы, он делится с нею наметками арий. Время от времени Лиз отстраняется, приподняв выше колен дорожное платье, и поправляет розовые подвязки, а её отражение в окне кареты мечтательно смотрит в сторону, но в действительности – ему в глаза. «Да, я изначально её хотел, – выдавливает он из себя. – Всё остальное, очень может быть, домыслил, выдавая желаемое за действительное».

И снова мой голос за кадром: «С отправкой письма, в котором он просит у отца благословения на брак, пошел отсчет его новому состоянию. То, что так долго гуляло по периферии, от чего он легкомысленно отмахивался и уверял всех, в том числе и отца, что ничего подобного с ним никогда не случится, что всё это сплетни и пересуды недобросовестных доброхотов, стремительно надвинулось, став его судьбой».

В доме «Око Господне» уже не спят – все, кроме хозяйки. Пока мутер Цецилия не встанет, дом не дышит, затаившись в ожидании её пробуждения. Видно крепко вчера набралась. Все бегают из комнаты в комнату на цыпочках – шепчутся. Констанца, подобно Татьяне Лариной, проведя бессонную ночь, что-то строчит в свой дневник, сидя в кровати, с чернильницей зажатой между колен.

Днем приходит жених. В ожидании отцовского благословения они ломают головы над венскими сувенирами, которые Констанца могла бы послать его сестре. Он надеется привить «свою» Констанцу к их семейному древу, обсуждая с Наннерль модные венские штучки в одежде Констанцы, особенности той или иной бахромы, коей обшивают теперь платья венские модницы. «Носят ли бахрому в Зальцбурге? – как бы невзначай интересуется он. – Моя сестра её носит? Констанца уже обшила себе так 2 платья piquée139139
  пике (ткань): стёганая материя


[Закрыть]. Здесь это в большой моде. Ей бы доставило удовольствие послать [бахрому] в подарок моей сестре, если только она назовет цвет». Этот абзац он вписал под диктовку Констанцы, как и спонтанные признания отцу, сказанные ему как бы на ушко: «…о чем особенно мне хочется сказать Вам, дражайший отец, что моя бедная Констанца, довольствуясь вашим маленьким portrait-silhouette, всегда хранит его у себя в кармане и подносит каждый день, – по крайней мере, раз 20, – к своим губам». Дурачат отца и не краснеют, стряпая в Зальцбург льстивые письма, подсовывая будущему свекру всё новые свидетельства её редкостной души, во всей красоте выразившей себя в арии Констанцы…

 
Ах, я люблю, я так счастлива,
Я не знаю огорчений;
А тому, кого я люблю,
Клянусь оставаться верной
И отдать ему свое сердце!
 
 
Однако, очень скоро,
Моя радость покинет меня,
Оставив мне скорбную участь —
Плакать в разлуке; и теперь
Горе живет в моем сердце.
 

С едва заметной усмешкой Агнешка поёт арию Констанцы гостям, собравшимся у Веберов, в сопровождении моего закадрового комментария: «Всё это практиковалось до посещения супругами Зальцбурга. По возвращению же в Вену после трехмесячного пребывания в доме Моцартов энтузиазм с обеих сторон поутих. Прекратилась „переписка“ Наннерль с невесткой, а в письмах Вольфганга больше не упоминались восторги жены относительно отца и сестры. Констанца еще надеялась завоевать их расположения, но при всем желании так и не смогла с ними подружиться. И, надо сказать, что с её стороны это были мужественные попытки, принимая во внимание несгибаемые характеры свёкра и золовки, которые до самой смерти не верили, что женитьба Вольфганга на фройляйн Вебер не была хитроумной ловушкой. О том, что осталось в осадке, можно судить по одной единственной фразе Наннерль, брошенной ею годы спустя: „Он женился на женщине, которая не была для него создана“. Это мучило и Леопольда, о чем мы узнаём из его запоздалого ответа баронессе Вальдштеттен, высказанном в параличе покорности: „Я всем сердцем рад, что его жена не похожа на клан Веберов, иначе каким бы это стало для него несчастьем“. С опозданием, но его благословение на брак сына с Констанцой придет, а значит, цель достигнута: Моцарт спасен, Вольфганг принесен в жертву».

2-го августа они с невестой исповедуются. Вольфганг блуждает между скамьями, бросая издалека на Констанцу тревожные взгляды. Сам он с готовностью устремляется к исповедальне, покусывая большой палец. 3-го подписывают брачный контракт. Их торжественно вводит к нотариусу Цецилия и опекун г. ф. Торварт. Вольфганг улыбается, украдкой почесываясь, будто его измучил зуд. Констанца безмятежна, как Офелия, тронувшаяся от горя. 4-го венчаются в кафедральном соборе Св. Стефана. На бракосочетание никого, если не считать матери и младшей сестры невесты, г. ф. Торварта, её опекуна, да еще двух свидетелей… Когда их обвенчали, Констанца заплакала, вслед за нею беспомощно захлюпал Вольфганг… Все были крайне взволнованы, даже священник. Медленно покидают они собор, спустившись по ступенькам, и садятся в экипаж… От растерянности жених и невеста сталкиваются в дверцах кареты, норовя первыми забраться внутрь…

«Воистину, свадьба „со слезами на глазах“, – вздыхает мой голос за кадром. – Нет этому браку благословения – ни родительского, ни Божьего. И только император Иосиф II (казус!) одобрил его выбор в приватном разговоре с пианистом Клементи. А встретив на прогулке Констанцу, его величество, намекая на семейные неурядицы в доме её сестры Лиз, приветствовал её словами: „Как всё иначе, когда имеешь славного мужа!“ Помнится, и брак Пушкина с Натали был удостоен высочайшего одобрения».

«Но что мы слышим, – обернувшись, мой паршивец оттопырил волосатое ухо, – похоже, что-то очень любопытное, как бы невзначай выболтанное Вольфгангом баронессе фон Вальдштеттен, пусть и в шутку: „Ктó там заглядывает в моё письмо? Ой, ой, ой! Моя жена! Ну, ради Бога, раз уж я её взял, то должен оставить при себе! Что же делать? Я должен хвалить её, и верить [!], что это правда“. Сколько правды в этой шутке, знает только Констанца».

У барона ван Свитена играют Генделя и Баха – внезапное потрясение – и азарт, а чем он хуже? Венские концерты, обеды, вино, приглашения, заказы, ужин с рыцарем Глюком, тут закружится голова. Переезд на новую квартиру на улицу Грабен 17 в дом у Hóhe Brücke (сегодня – Wipplingester 19) – хлопоты, хлопоты, и приятные воспоминания, ведь их семья здесь снимала квартиру в 1768 году.

Январь 1783 – он знакомится с либреттистом Lorenzo da Ponte, с которым напишет свои лучшие оперы. В июне 17-го в 6.30 утра родится первенец Раймонд Леопольд. Уже по их возвращении из Зальцбурга: бенефис Алоизии Ланге в его опере Похищение из Сераля. Боже, какие суматошные два года, включая и поездку в Зальцбург, изначально отравленную давним страхом оказаться вдруг арестованным в качестве княжеского холопа, сбежавшего со службы, и тягостным предчувствием неудачи предстоящих смотрин Констанцы в их семействе.

И все эти годы желанной гостьей в их доме, приносившей с собой тепло и заботу, оставалась сестричка Софи – импульсивная, всё еще не лишенная девчоночьего любопытства: а что вы мне принесли? или: что там у вас в руке за спиной? или: это вы – а вы кто? или: это мне? столько? – всегда с непосредственным изумлением и живым к вам интересом.

Но если увидит, что вы чем-то озабочены, её лицо тут же делается серьезным, а вы понимаете, что неизвестно почему, вам хочется с ней вашу заморочку обсудить. Один взгляд, мельком брошенный на дальний столик, за которым она штопает чулки, поднимает дух.

Но если её застать врасплох, когда ей кажется, что она в комнате одна, видно как её мысли витают бог весть где, а она, склонив голову и расставив под юбкой ноги, мечтательно смотрит куда-то, держа руку под сердцем – прямо Аленушка, отдавшаяся себе любимой на то время, пока спит её братец Иванушка.

Кажется, что она любит зятя не по-сестрински, хотя и по-сестрински тоже. И он любит её по-родственному, и не только, хотя и сам об этом не знает. Он радуется её приходу, он тянется к ней душой. Ему приятно её присутствие в их квартире. Ему спокойно и легко, когда Софи у них, хоть она моложе Констанцы и легкомысленней. Теплая, добрая, отзывчивая, искренняя, без упреков и обид – это Софи. И тут же ей противопоставляешь Констанцу – почему? Она не теплая, она не добрая, она не отзывчивая, неискренняя – какая же?

Ох, Констанца. Имя – такое чистое и звонкое – застит её саму. Констанца – она и то и это, и хочется вспомнить всё, что можно вспомнить о ней положительного, вспомнить или придумать, если действительно этого хочется…

Но спрашивается, почему надо всем доказывать, себе в том числе, и вытаскивать на свет Божий из всех свидетельств о ней хоть что-то, что придало бы её облику вид обаятельной, нежной, преданной и бесстрашной, в порыве отчаяния бросившейся в постель к умершему мужу, чтобы заразиться и умереть с ним – красиво, картинно, пафосно и явно придумано.

Жаль, что приходится извести столько слов, чтобы доказать, что Констанца была хорошей женой. Между прочим, то, что она ею мóжет быть, так очевидно, когда рассматриваешь её в другой паре – с Ниссеном. Хорошая жена для Ниссена, но это не умаляет и не возвеличивает её. Так случилось, что её судьбой стала короткая жизнь с Моцартом.

МУЗЫ

Может часами бродить в округе, дожидаясь её приезда – короткого мгновения, когда, выйдя из экипажа, она пройдет мимо. Крайнее окно дома напротив затеплится от пламени свечи. Свет в окне станет ярче и двинется по комнатам. Скоро весь второй этаж призывно засияет в холодных сумерках.

Нэнси140140
  Стораче (Storace) Энн Селина (Нэнси) (1765—1817) – первая исполнительница роли Сюзанны в «Свадьбе Фигаро».


[Закрыть] приехала. Снег падал, сыпался – редкий, сухой, кристаллический, посверкивая и колко пощипывая влажное лицо. И пока она шла от кареты до двери, он мысленно шел рядом, взяв её за руку и касаясь щекой её исколотого снежинками лица. Ни радость, ни восторг, ни даже страсть не владели им – тяжесть сковала чувства, тупая, привычная тяжесть последних лет, давила, мешала дышать. Нэнси здесь больше нет. Она уехала в Лондон, покинув Вену навсегда. Желание её видеть, слышать, знать, что она есть, проходя мимо её дома, посещая места, где вместе бывали, желание безотчетное, неподвластное здравому смыслу…

В который раз я пересматриваю наш фильм – я всё там знаю наперед. Сначала зазвучит её голос – чистый, молящий, как бы с небес. Эхом откликнется площадь, улица вблизи театра; подворотня – там они прятались от дождя; озеро, вдоль которого они прогуливались вдвоем, где «сосен розовое тело в закатный час обнажено».141141
  Анна Ахматова. Стихи


[Закрыть] Он отзовется ей не сразу: фортепьяно звучит сдержанно, рассудительно, но сколько нежности, море нежности предшествует её голосу. Здесь фортепьяно не подыгрывает певице, оно ведет свою тему, отклоняясь в сторону, пересекаясь с её голосом, волной захлёстывая и снова откатываясь назад, звучит самостоятельно, лишь сопровождая монолог певицы, как ангел Рафаил держа за руку юного Товия. Но, начиная с «Alme Belle…», пианист первым исповедуется миру, объявляя о своей любви, и с этой минуты голос и фортепьяно больше не таятся; их внезапное обоюдное признание, сбивчивое, безоглядное, страстное – уже не остановить, так тесно переплетаются их партии, подобно ласкающим рукам…142142
  Сцена и рондо для сопрано «Ch’io mi scordi di te? – Non temer amato bene» KV 505.


[Закрыть]

Неожиданностью стал не отъезд из Вены его Сюзанны, но её появление в Зальцбурге в начале марта 1787 года».

В дороге её ворчунья мать убалтывает всех, как скрипящие рессоры наемной кареты. До Зальцбурга – большой крюк, им совсем не по пути. Всем семейством они возвращаются в Англию. Лошади скачут много часов подряд… Небесный сад из опушенных снегом деревьев – это Зальцбург, весь белый-белый, блистающий при слабом солнце. Взгляд карабкается по ступенчатым очертаниям зданий на самую вершину к замку. Уже мчатся лошади с каретами по городу. Тарахтит мостовая, улочки теснятся между громадами зданий, вытянувшись в удавке очередной арки, но тут же облегченно вздыхают, вырвавшись на площадь перед собором, разбегаясь по кругу, чтобы ускользнуть от неистово мчавшихся во весь опор двух экипажей – экипажи насквозь прошивают одну из улиц и встают у гостиницы Buvette Municipale.

Воздух – им дышит, Нэнси сразу это чувствует, ступив с подножки кареты на землю; земля – им держит: это ощущение входит в неё с каждым шагом; всё отовсюду – им смотрит, – хочется подставить себя этим взглядам, выставить себя всю им на обозрения, здесь, где всё – он.

Мать всю дорогу раздражалась от её необъяснимой затеи. Если бы с ними был Вольфганг, дочку еще можно было бы понять. Но он простился с ними в Вене, исполнив с Нэнси на её прощальном концерте сцену и рондо «Non temer amato bene», сочиненную для неё. И вдруг – Зальцбург, что им здесь делать без него? Мать была вне себя, и то письмо, которое Вольфганг передал через них своему отцу, она, будучи в раздражении, впопыхах сунула куда-то и теперь не может найти. Не выбросила же она его машинально с ненужным хламом, забыв о нем, или, может быть, устыдившись своего поступка, теперь притворяется, что ничего не помнит. Мать Нэнси недоумевала. Но отец Леопольд был озадачен еще больше, чем она, получив записку, что Нэнси Стораче в Зальцбурге.

Всё утро, сидя перед окном гостиной, куда он переехал с наступлением холодов, чтобы не спать в неотапливаемой спальне, он держал в теплой воде руки, кутаясь в два халата, и блаженствовал: предвкушая, как его тело согреет горячая волна, глаза заволочет светом – и он растворится в дремотном дрейфе. Чем её привлек Зальцбург, за что он, Леопольд, удостоился такой «чести»? – спрашивал он себя. Они были едва знакомы, обменявшись в Вене двумя фразами, помимо комплиментов и пустых слов вежливости.

Пьют вино, мерзнут на морозе, швыряясь снежками как полоумные, смеются, дрожат у собора Св. Петра, перед домом на Ганнибалплатц; и снова греются в ресторации Buvette Municipale, подкрепляясь горячим глинтвейном, пахнущим корицей… У Леопольда усталое, помертвелое лицо. Он по-прежнему приветлив и улыбчив, но холоден, каким теперь стал ко всему, что исходило от Вольфганга. Он уже небажитель, он больше не с ними. Он смотрит на них оттуда, и сын для него где-то там, вне всего – не в Вене, не в Праге, не в Берлине – на окоеме земли, на периферии его мира; теперь он сам стал для себя солнцем, Леопольд-солнце, которое охлаждается и угасает… Еще исходят лучи, еще угадывается тепло, но уже остаточное, затухающее.

«Во вторник мы прогалопировали с ними через весь город с 10 часов до 2-х, чтобы им показать то одно, то другое. Только в два часа мы позавтракали. Вечером она [Нэнси] спела 3 арии. И в полночь они уехали в Мюнхен», – расскажет он дочери. Надо было видеть лицо Нэнси, когда они объезжали Зальцбург. Мать задавала ей всю дорогу какие-то едкие вопросы, брат оживленно беседовал с Леопольдом, их «сicibeo»143143
  Sigisbйes – кавалер-слуга, который сопровождает дам высшего света и бывает, при случае, их любовником.


[Закрыть] (скорее матери, чем дочери) равнодушно посматривал по сторонам. А Нэнси сгорала, как чахоточная перед кончиной, жар и ледяная дрожь одновременно сотрясали её сомлевшее тело. Она заглянула во что-то тайное, интимное, запретное, особенно в отсутствии Вольфганга, а увидела перед собой только бесконечное нагромождение зданий и улиц, на которых лежала печать Моцарта, стараясь бессознательно вывести его – живого, как формулу из этого длиннющего уравнения. Это неблагодарное занятие грозило закончиться для неё всё тем же выводом, однажды сделанным Татьяной, оказавшейся в пустом доме Онегина: «а не пародия ли он?» Это чувство к ней пришло еще в Вене и не давало ей покоя из-за множества личин, за которыми скрывалась его душа. Может быть, для того чтобы застать врасплох настоящего Вольфганга, она и приехала в город его детства. Какой он? Каким он был? Здесь она вольна предаваться тем чувствам, которые так долго сдерживала в Вене, таясь от всех…

«Бедная Констанца, – вглядываюсь я в черты уже не моей Агнии-Констанцы, зáстившей экран. – Эта измена, прозвучавшая в Рондо (для Нэнси Стораче), даже чувствительней, чем явная интрижка с этой актрисой. Тем более что это отголоски всё той же одной единственной темы – его неутоленного чувства к Лиз. Но, кажется, и Лиз не забыла ни Мангейма, ни тот день, прощальный и последний, когда он пришел к ней в Мюнхене запросто, как приходят в дом к невесте, и в ответ на её отказ – спел: «Ich laв das Madel gern, das mich nicht will»144144
  «Я, не задумываясь, бросаю девушку, которой я не мил».


[Закрыть]. О том, что не забыла, я сужу, взглянув на клавир парижской арии «Народы Фессалии», собственноручно им переписанной и подаренной Лиз, с её короткой пометкой, сделанной на итальянском: Nei tuoi giorni felici pensa qualshe volta al «Popoli di Tessaglia» – слова, которые напоминают любовный дуэт из «Олимпиады» Метастазио: «В твои счастливые дни вспоминай иногда «Народы Фессалии». Итальянский здесь не случаен – это язык их любви и в его звучании они остались вместе навсегда.