Читать книгу "Моцарт. Suspiria de profundis"

Агнешка резко остановилась под самым фонарем и одним движением задрала юбку. «Бей!» Белизну округлого задика, оттеняли всё те же черные ажурные чулки. Я не выдержал и шлепнул. Она удовлетворенно оправила юбку и продолжила путь.

«Может быть, тебе это нравится – ходить по краю бездны, разрешая мужу читать подобные письма?»

«Или таким образом заигрывать с мужем, или – мстить? Он мне: „Констанца, прекраснейшая и разумнейшая из всех жен“, честнейшая, единственная, непогрешимая, а я – хряс его мордой об стол, и позволяю N.N. на глазах у мужа ущипнуть себя за круглый задик».

Агнешка засунула бюстгальтер мне в карман, набросив себе на плечи блузку.

«Он и так невоздержан в своих желаниях, – окинула она меня беглым взглядом, – а тут от ревности распаляется подобно быку при виде красной тряпки».

Она качнула бедром и стала быстро уходить от меня темной улицей. Под каждым фонарем она разворачивалась ко мне и – ах! приподнимала подол юбки. Меня обдавало жаром, я прибавлял шаг. Мы были одни, но в любую минуту кто-то мог появиться, выйдя из дома. Она поджидала меня с задранной юбкой, стоя под фонарем, будто подманивала — вась-вась-вась-вась, и, подпустив совсем близко, переходила к следующему. Каждый раз на её лице появлялось новое выражение: то смущения, то вызова, то какой-то обреченности, то блаженства… Это были игровые паузы на её стремительном пути к детской площадке с высокой качелью. И вдруг она крикнула: «Ну-ка, кто быстрей добежит до качели, чур, я первая!» Но я пронесся мимо неё, как ураган, сорвавшись с места. Мне показалось в эту минуту, что нет ничего для меня важнее – опередить её, либо умереть. Я качался на качелях, говоря себе: чушь, идиот, придурок, и ждал, когда Агнешка подойдет.

«Между прочим, в галантном веке качели казались мужчинам, стоявшим на моем месте, эротическим развлечением».

Она заставила меня остановиться. Глаза как у птицы – ясные и холодные. Я еще тяжело дышал, не выпуская из рук металлические прутья. Не было сил даже спросить у неё, что ты так смотришь? Агния оседлала мои колени – и качнулась. Я медленно, отталкиваясь от земли, раскачивал качели. Её лицо было призрачно, оно занимало весь небосклон, и было насквозь прозрачно. Черные ресницы, кристально-голубые белки и черные точки зрачков под шелковистыми бровями. Силы быстро возвращались ко мне, даже превосходя мои возможности. Агния почувствовала это. Мы летели, мы теряли голову, мы поднимались к небесам и падали оглушенные, с пресекшимся дыханием. Нас больше не было – реальной Агнешки и меня. Мы оказались за пределами наших жизней, наших судеб. Это длилось вечность, это слилось в один миг, пока всё не пошло кру́гом: небеса упали на землю, а земля, вывернувшись, закрыла луну. Агния кричала и била меня по щекам изо всех сил в полном неистовстве, и я кричал – от счастья, принимая её хлесткие пощечины.

Качель теряла высоту, медленно болтаясь, сама по себе туда-сюда, и вместе с нею болтало и нас.

«Хочешь меня отлупить? – заглянула мне в глаза Агншка. – А если она таким вот способом пыталась утолить свою ревность к Лиз или к его актрискам, ученицам, поклонницам, сколько их было? Или здесь что-то другое? Может быть, недовольство личной жизнью – тайное, не имеющее никакого отношения ни к мужу, ни к их семье?»

«Кто теперь это узнает, её „знак“ означает натуру скрытную. С ней можно прожить всю жизнь, не догадываясь о её настоящем к тебе отношении. Поэтому он всё и спрашивает её: „Думаешь ли ты обо мне так же часто, как я о тебе?“ И не выносит её депрессий, угрожающих его душевному покою».

«За которыми… разве не могло скрываться разочарование им? За ней ухаживает немало мужчин и в их присутствии ей всегда легко».

«Похоже, я теперь начинаю понимать, что означает его признание: „мне кажется, что я уже много лет с тобой в разлуке“ [или, иначе говоря: „я уже много лет далеко от тебя“], но „я слишком к тебе привык“. Привык, да-да, привык. Ключевое слово. Возможно, я с тобой и соглашусь, что с каким-нибудь крестьянским парнем, грубым и нагловатым, она бы не скучала».

«Думаю, она задыхалась в его среде, где всё, чтобы ни делала, делала невпопад, чувствуя себя плебейкой, объектом, из-за которого мужу приходится краснеть перед гостями. В детстве её не окружали вельможи и особы из королевских семей, она не беседовала запросто с императрицей Марией Терезией, сидя у неё на коленях, и с королевой Франции; поэтому всегда была вынуждена смотреть во все глаза на мужа и учитывать его хваленую честь (чуть не вырвалось более подходящее тут – „спесь“). Может быть, ей иногда казалось, что вместо мужа, на неё смотрит пристрáстным взглядом Леопольд. И ей хотелось, как Элизе Дулитл, задрать юбки, гаркнуть дурным голосом и показать ему язык – а поди ты…»

«Элиза Дулитл, – поразился я, – мне это не приходило в голову. А я – Хиггинс и Пиккеринг в одном лице. Это то, что надо. Это же суть их отношений. Как Пиккеринг я потакаю тебе, чем бы дитя ни тешилось, призывая: «Развлекайся, моё сокровище, на славу и будь всегда моей», но как Хиггинс – здраво заявляю: «Я не припомню, чтобы советовал тебе всё истратить на развлечения. Как я, разумное создание, мог бы написать такое? Если это так, то, вероятно, я забылся в тот момент». То я великодушно разрешаю: «N.N. питает к тебе слабость и убежден, что ты к этому чутка»… «делай с N.N., что сама захочешь»; то – кричу в сердцах: «Женщине всегда нужно требовать к себе уважения»… А если его приходиться требовать, значит, оно из тех редких штуковин, которые ты просто так заполучить от неё не в состоянии. Но если это говорит моралист Хиггинс (он же похабник и кощунник), не мудрено будет услышать от меня еще что-то вроде: «Поверь, только благоразумным поведением женщина может привлечь к себе мужчину».

«Сильно сказано», – Агнешка спрыгнула на землю и накинула блузку.

Мы идем к гостинице.

«Я имел в виду, то есть, не я – Вольфганг, что мужчинам нравятся женщины скромные и не очень доступные, и хотя бы для собственной пользы [чтобы им понравиться?] – веди себя, моя милая, благоразумно, вызывающим поведением ты ничего не добьешься».

«Не на себя же он намекает, – съязвила Агнешка. – Хорошо же, милый Вольфганг, я вам больше не дамся, чтобы дать вам возможность мной увлечься. Двусмысленный совет, – взяла она меня под руку, – особенно, своей жене. Как же ей не воспользоваться таким советом».

«Ты не так поняла. Он не из ханжей».

«А… тогда еще страннее. Он её… на что подбивает? Кого она должна привлечь достойным поведением, требуя к себе при этом уважения?»

«Кажется… Я не знаю».

Мы оба прыснули и хохотали как полоумные.

«Уважайте меня, я этого требую – и весь рецепт счастья и спокойствия в семье? Не отсутствие денег, не болезнь близких, не смерть детей, интриги при дворе, неудачи, предательства, – нет, не это, а потеря в обществе уважения к жене становится для него самым большим несчастьем?.. Теперь и я начинаю её понимать».

Сумрачность и прохлада широко распахнули пространство павильона. Космос, в котором нет уюта, а есть присутствие вечности. Даже освещенная коробочка комнаты, где стоит клавесин, и я тренькаю по клавишам от скуки в ожидании съемок, кажется затерянной в пространстве точкой, которая съеживается, удаляется, всасывается черной дырой, растворяясь где-то в безднах вселенной. Есть чем дышать, но воздух разрежен как высокогорный – им не надышишься. Тенями снуют пустые комбинезоны, ставящие свет, приколачивающие, переставляющие, исчезающие и являющиеся из ничего. Инопланетянами смотрятся в беззвездном пространстве павильона оператор с режиссером, сосредоточенно и ритмично передвигаясь по площадке из «оттуда» в «туда». Меня притягивает одна «туманность» – с матовой кожей, в пестром халатике – то там, то здесь, высвечиваясь в сумраке павильона. Я издали слежу за нею. Не могу и не очень хочу приблизиться. Я не знаю, как случилось, что мы движемся с нею каждый сам по себе, по параллельным орбитам, как бы не имея представления о существовании другого. Мы сталкиваемся как атомы, отталкиваемся и разлетаемся – нас разносит пространство как пыль… Нет, это не случай обоюдной шизофрении – мы видим друг друга, мы общаемся, мы вместе играем, мы произносим текст, отвечаем на реплики, но это видимость, за которой нет ничего, за которой пустота… мыльный пузырь – еще играет всеми цветами радуги, а лопнет и даже капли не останется – пустота. Агнешка не скучает, она обживает пространство. И я замечаю, как легко она вписывается в него, свободно располагаясь в картонно-фанерном макете нашей с нею комнаты, в которой творится наше житье-бытье, созидаемое режиссером.

«Мы должны, – горячится режиссер, в ответ на бубнёж оператора, – снять жизнь гения, увиденную как бы случайным прохожим, а не его буквальное бытование день за днем… Настоящим может быть всё, – он переходит на крик, – интерьеры, время суток, лужа на полу – с намокшей под дождем одежды…. Но… Только соберешься там расположиться, а на экране – раз, и уже всё другое: атмосфера, обстановка, время суток, музыка. Музыка звучит всегда. Открывай дверь, – кричит он Агнешке. – Слышишь, фуга. Твой муж играет твою любимую фугу».

«Ты «совершенно влюбилась в них, – иронизирую я, заметив Агнешку в дверях, – ничего, кроме фуг, слышать не хочешь, – продолжаю я подкалывать её, – и сильно меня ругаешь, что я не хочу писать самого красивого, что есть в музыке».

«Иди же к нему», – в нетерпении подсказывает режиссер. Агнешка, еще в легком светлом халатике, испещренном иероглифами (её срочно вызвали из гримерной), стройной березкой покачивается у клавесина. Она еще не проснулась. Не понимает, чего от неё хотят. Потягивается одними плечами, держась бледной рукой за голову, убрав со лба волосы, и сонно смотрит на режиссера.

«Позволь-ка мне, – вмешивается сценарист, что-то шепнув уже взвинченному режиссеру. – Эту сцену для тебя набросал в своей книге Адольф Бошо: якобы Моцарт, погруженный в сочинение фуги, проигрывает какую-то из её частей, и вдруг, обернувшись, „замечает свою дорогую Констанцу, онемевшей и посеревшей, словно булыжник. Обескураженный… он разрывает листок с неудавшейся фугой; на этом бедном листке он как бы прочел приговор их любви, теперь, увы, развенчанной…“ Тебе только осталась нам это сыграть».

«Не случайно, – вскакивает режиссер, теряя терпение, – эта сцена привиделось Бошо, когда он задумался об их семейной жизни. Талант Вольфганга остался вне её понимания, она никогда не была поклонницей его музыки, зато его слабости…»

«Откуда тебе это известно? – вдруг проснулась Агнешка, перебив режиссера. – Ладно. Давайте добавим еще один штрих к „капитальным“ анекдотам об их семейной жизни. Ей-то ничего не простили после его смерти, – продолжала она, все больше распаляясь. – Примитивна, легко поддается чужому влиянию. В муже видит неудачника. Недовольна его карьерой, не способна ответить на его любовь. Теперь еще этот „криминал“ – предпочитает фуги?! Фу, гадость – фуги!»

«Думаю, это были не фуги Баха»? – оглядываюсь я на сценариста.

«Кстати, о фугах, – оживился тот, пропустив мимо ушей мой вопрос. – Пианист Беекé признался, что, играя перед императором Иосифом, долго „не знал, что бы такое исполнить, и начал с фуг и других ребячеств этого жанра, над которыми и сам смеялся“».

Он захохотал, все вокруг заулыбались.

«Думаю, никто сейчас не решиться обозвать фуги „ребячеством“, – холодно отреагировал режиссер, – скорее отзовутся как об ужасной зауми».

«Нет, тут что-то есть, – фыркнул сценарист. – Конечно, это из области курьезов. Но можно вспомнить, как у нас трудовые коллективы обсуждали достоинства 5-ой симфонии Шостаковича. Вся страна, прильнув к радиоточкам, отслеживала количество диссонансов и качество оркестровки, чтоб композитор не пере… того – не враг ли он народа?»

Белый как лунь сценарист, импозантный, с хрипловатым голосом, ловил на себе кокетливые взгляды девочек из съемочной группы и, довольный, поправлял на шее цветной платочек, выглядывавший из расстегнутого ворота.

Агнешка, пригорюнившись как красна дéвица, оттолкнула мою руку, которой я хотел её удержать: «Не надо меня останавливать. Я хочу правды!»

«Похвальное желание, – заигрывал с девчонками сценарист. – Но как узнать – эту правду? В чем она – правда?»

«Не знаю! Отстань, – отшатнулась она от меня. – Не понимаю. Не могу!»

«Что?»

«Вытащить Констанцу на свет Божий – какая она?»

«Опаслива до судорог, – процедил режиссер, взяв себя в руки. – В любую минуту готова шмыгнуть к себе в норку. Она – ух! – какая упертая, если это касается её жизненных постулатов. Но никогда сама не решится что-нибудь открыто предпринять. Предпочитает, чтобы её к этому подвели, осторожно, незаметно – привлекли, соблазнили. В душе-то ей… ох, как этого хочется, но она никогда в этом не признáется – даже себе, не говоря уже… чтоб пошептаться с подружкой, например, или с сестрой о сокровенном. Констанца-жена – одна сплошная обида на мужа. Вместо того чтобы объясниться с ним и навсегда извести эту муть и сырость, которые завелись в их доме – нет, только нервы, слёзы, недомолвки, что-то бессловесное, зажатое в себе… Всё! Давайте репетировать, мы теряем время».

«Что мне играть – слезливую психопатку? – взбеленилась Агния. – Нельзя же без конца пинать ту, с кем Моцарт прожил 9 лет. Всё-таки они были друг для друга – Штанци и Вольферль…

«В постели… или на бумаге? – уточнил сценарист. – Никто и не оспаривает, что он был к ней привязан, но это же не исключает его увлечения другими женщинами. Он был просто мужчиной, был привязан к жене и не пропускал ни одной юбки, чем-то его прельстившей. Писал с успехом как хулиганские песенки, так и её любимые фуги.

«Фуги! – кричала Агнешка. – Причем тут фуги? Может, это её протест!»

«Не в фугах дело, черт возьми, – вспылил режиссер. – Она никогда не любила мужа – в этом её проблема – ни мужа, ни его музыки – для неё слишком откровенной, даже личной, как ей могло показаться…

«Ах так, это значит, что из всех его сочинений торчали мужнины уши, от чего её корежило, – не унималась Агнешка. – Потому-то и фуги, да? Они её утешали, позволяя ей забыться, а от его „стриптизной музыки“ из одних обнаженных нервов у неё кошки на душе скребли? [Агния вся вздыбилась, будто ежиха, даже грудь, выскочив из халата, торчала кверху.] „Почему ты не пишешь фуги?“ Может быть, в ней жила тайная надежда, что фуги изменят мужа, отвратят от привычной жизни – ей ненавистной… Откровенно говоря, ни честность, ни искренность никогда не были его сильной стороной».

«Он, конечно, не Ж.-Ж. Руссо», – заметил с ехидцей сценарист.

«Но и Констанца не Жанна д'Арк, – не сдавалась Агнешка, – готовая без конца колесить с ним по миру в седле в окружении бесцеремонной толпы из так называемых „друзей“».

«Обойдемся без фантазий, – недовольно скривился режиссер. – Констанца не монашка, она выросла среди музыкантов, где, как известно, исповедуют богемный образ жизни».

Трубка в зубах, борода, усы, бархатная куртка – он сам был из богемной среды или очень хотел таким казаться.

«Шесть беременностей за девять лет, – швыряла в них фактами Агнешка. – А в семье непонимание, раздражение, конфликты. Как это выдержать! Где та ниша, забившись в которой, можно было бы перевести дух или тот „омут“, куда бросаешься, очертя голову, от душевного ада. Фуги, только фуги приносили ей душевный покой. Она забывала о муже, скандалах, болезнях, тяжелых родах, безденежье, дурной молве, трубившей о его хронических изменах…»

«Констанца, мне видится, более расчетливой, что и покажет её дальнейшая жизнь без мужа. К тому же, как считает Артур Шуриг,126126
  Шуриг Артур, автор известного двухтомника «В. А. Моцарт, его жизнь и творчество», 1913 г.


[Закрыть] никогда его не любила, она спокойно сносила его амурные приключения с Церлинами и Сюзаннами, называя их историями со служанками», – гнул своё сценарист.

«Никогда не соглашусь, – кричала Агнешка. – Она жена и, как у всякой жены, любовные интрижки мужа всегда вызывают ревность, и, я думаю, она делала все, чтобы этим интрижкам помешать.

«Вот тут я с тобой соглашусь, – зааплодировал сценарист, – ты почти слово в слово высказала мнение Шурига, который, не без оснований, предполагает «сценическое претворение Констанцы – в Эльви́ре, неумолимой приставале, в ней-то Дон Жуан и видит двойника того демона, который «воздвигает преграды на пути к удовольствиям».127127
  из книги Пьеро Бускароли «Смерть Моцарта».


[Закрыть]

«Может быть, он и видел себя Дон Жуаном. Но, в их случае, Констанца не Эльвира, та любила своего Дон Жуана», – съязвила Агнешка. – А то, что Моцарт, возможно, ничем не отличался от большинства мужчин, заводя интрижки, и, как все они, был привязан к жене…»

«Утверждает и многоопытный Шуриг», – поставил точку сценарист.

«Давайте вернемся к съемке, – хлопнул в ладоши режиссер. – Разрешаю, бейтесь за себя, сколько хотите. Имейте только в виду, вам никогда не понять друг друга. Извечный спор двух бабочек-однодневок, родившихся – одна в дождливый, другая в солнечный день».

– Мотор! Начали… Что? Стоп! Оденьте же актрису наконец, черт возьми!..

Позднее утро. Проснувшись, Вольфганг бесшумно встает, чтоб не потревожить Констанцу. Одевшись, пристраивается на кушетке с нотной бумагой на коленях. Вообще-то он любит сочинять по утрам в постели, но там спит Констанца. В комнате не убрано. Её платье вместе с нижним бельем валяются на стуле. Её туфли разбросаны – один посреди комнаты, каблук другого виден из-под стола. Его камзол, мятая рубашка и чулки ютятся на клавире. Горка грязных тарелок вперемешку с чашками от утреннего кофе, недопитыми бокалами и нетронутыми салфетками, загромождают стол. Мухи пасутся на этом пиршестве, отвлекают, щекочут, садясь на лицо, руки, шею… Констанца (он заглянул в щелку, приотворив дверь) всё еще спит, такая беззащитная и теплая во сне. Она опасно больна, так считают врачи. У неё опухоль голени, как следствие венозного тромбоза из-за частых родов. Констанца уже пережила четыре беременности и теперь ждет пятого ребенка. «Прости», – шепчет он, испытывая острое чувство вины.

Ему хочется есть. Он смотрит с прискорбием на стол, запакощенный вчерашним ужином. Кое-как приладив парик, хватает шляпу и бежит в A la Couronne de Hongrie, кафе «Венгерская корона», оставив на столе записку. «Доброе утро, дорогая женушка! Я желаю, чтобы ты хорошо выспалась, чтобы ничто тебя не расстроило, чтобы тебе легко всталось, чтобы ты не хлюпала носом, чтобы тебе не пришлось наклоняться, чего-нибудь себе растянуть, разозлиться на прислугу или споткнуться о дверной порог. Придержи домашние несчастья до моего возвращения. В особенности, чтобы с тобой ничего не случилось! Я вернусь в – часов…»

Констанцу будят. Няня только что привела с прогулки сына. (Карл похож на Моцарта, одаренный мальчик, но музыкантом не стал.) Он бежит к ней в спальню – такой смешливый и веселый, как маленький Вольферль, хватает её за нос, чмокает в щеку, и с ходу получает от сонной Констанцы звонкую оплеуху. Хнычет. Наконец, проснувшись, Констанца обнимает его, раскаявшись, и кошечкой ласкается к нему. Карл чувствует на щеках её теплые слезы. Нежась, плещется она в лохани, смывая сон, вчерашнюю усталость, постельные запахи и дурное настроение. Сегодня она с приятелями едет в Prater128128
  Красивейший венский парк.


[Закрыть]. Вся надушенная, разряженная, выходит на улицу, где её уже ждет экипаж, и они мчатся в императорский парк.

«Стоп, снято, – останавливает съемку режиссер, сунув трубку в нагрудный карман.

– Нет, не снято, – кричит Агнешка. – Еще один дубль.

– Всё было отлично, – уверяет режиссер. – Как? – спрашивает он у оператора. Тот показывает ему большой палец. – До перерыва всё.

– Нет, – бежит за ним Агнешка, стараясь перекричать поднявшийся шум. – Не понимаю, зачем я ударила сына, зачем?

– Не понимаешь, – берет её режиссер за плечи. – Разбудили её. Она этого не любит. Вот она ему и врезала. Тем более что он напоминает ей мужа, а тот вызывает в ней чувство раздражения. Ударила, но тут же оплакивает собственную стервозность, которая, к её стыду, с каждым днем набирает в ней силу».

«Откýда всё это известно?» – и смотрит на него независимо, как греческая богиня.

«Я тоже не понимаю», – подаю я голос от клавесина.

«Вы меня оба, просто, умиляете, – отмахнулся режиссер. – Вы артисты или «семейные адвокаты». Не любила она не только мужа с его музыкой, но и его детей. Черствой была тетка. Был момент, когда она, воодушевившись, отправилась с маленькими вундеркиндами великого Моцарта в путешествие по Европе, но дети не спешили явить миру свою гениальность… Все мы так сжились с мифом: «Констанца – любовь моя», что «парад их нежной и страстной любви» никого не удивляет и «его можно продолжать без конца», но откуда в его письмах такая экзальтированная страсть спустя годы, не кажется вам это странным? Может быть, он был эпистолярным графоманом или это компенсация семейного неблагополучия? Только представь себе, до каких безобразных сцен могли доходить их ссоры, если ей однажды пришлось, потеряв самообладание, признаться ему, что она «слишком уступчива».

«Всё, началось!» – схватилась за голову Агнешка

«Всё началось с потворства неискушенной девушки эротическим шалостям жениха, – подхватил вопль Агнии сценарист, – а закончилось всё обожествлением животного секса, которому оба предавались с упоением».

«Особенно – он! – и режиссер яро взглянул на меня, – он сознавал, что творит надругательство над той, которая олицетворяет для него „святость“, и его это возбуждало».

«А если допустить, что этим „я слишком уступчива“ она запоздало раскаивается, что подалась уговорам и вышла за него замуж, – лезла на рожон Агнешка, – или – просто грубо отшила его в один прекрасный день, когда её терпение кончилось и ей опять захотелось стать такой, какой она была до за-му-жест-ва?»

«То есть, – тихо свирепел режиссер, – невоспитанной, неуклюжей, болезненно застенчивой?»

«Нет, такой она не хочет и никогда такой не была, – дерзит Агния. – Совсем даже наоборот – кокетливой, веселой, свободной, всем нравится, принимать комплименты, ухаживания и ни перед кем не отчитываться, не сверять больше свою жизнь ни с его интересами, ни с его финансовыми возможностями… Он достал её: „Будь со мной весела и приветлива“. „Люби меня хоть в половину того, как я люблю тебя“. А как óн её любит? Интрижки, клятвы, ложь, долги, переезды с квартиры на квартиру, а он всё заклинает: „попрóбуй только, милая!“ Да она и не думает пробовать, и даже не пытается – просто терпит изо всех сил. Он фаталист и сочиняло, он не в силах их вытащить из нищеты, а всё прикрывается страстью и лавиной нежных слов. Но где тут любовь? „Не мучай [точнее не скажешь] меня и себя ненужной ревностью [он не говорит – беспочвенной, а ненужной, давай, мол, закроем глаза, сделаем вид, что нет того, что мы с тобой не желаем видеть] и ты увидишь, как радостно мы заживем“. Заныкать бы куда-нибудь или заболтать всё, затопить патокой слов, как бы играя в детскую считалочку: „да и нет – не говорить, черное и белое – не называть“. Строить воздушные замки и состязаться в „чистосердечных“ признаниях, наподобие: „я нахожу письмо от тебя, совершенство моё, и тотчас же бегу к себе в комнату. Исцеловав его прежде, чем вскрыть, скорее глотаю, чем читаю… и целовал бы, целовал, целовал“. Вы поедите на бал?..»

Агния переводит дыхание. Её лицо пылает. Она видит, что мужчины хохочут, но и это её не останавливает.

«Вот тебе – Вольферль и Штанци», – сценарист лезет за платком; и, не найдя, замечает у режиссера торчащий из карманчика бархатного пиджака голубой краешек, – «извини» – вытащив, сморкается в него.

«Какая любовь? – недоумевает режиссер. – Где вы её видели? Сплошь откровенный секс. Пропало желание трахаться – и вся любовь. Если просят любить „хотя бы“ или „чуть-чуть“, пытаясь удержать жену от амурных связей, если униженно клянчат – не письмá, хоть коротенькой записочки от „любящей“ жены – где тут любовь? Даже те, кто, считал их брак успешным, а Констанцу идеальной женой, не могут ей не высказать свой „единственный и существенный упрек“,129129
  A.Gueullette «Mozart retrouvé»


[Закрыть] что в тяжелую для него минуту она, „изнемогая от любви“, бессовестно устранилась, спрятавшись от трудностей и депрессий, не сделав ни малейшего усилия, чтобы его поддержать».

«Будь я проклят, – поднял сценарист палец к небу, – если это не подоплека, выплеснутой им на бумагу душевной боли, сопровождавшей почти все его письма к жене».

«Снял? – обернулся режиссер к оператору. – Очень хороший финал, – поблагодарил он сценариста, сжав победно кулак, как это делают теннисисты после убойного удара. – Пусть это останется как материал для послесловия».

«Так нечестно! – возмутилась Агнешка. – Я не давала согласия…»

«Ты так защищала свою Констанцу, что лучшей рекламы ей сделать нельзя».

«Всё равно, – отмахнулась она, – сочувствовать будут мужу-гению, а жен судить, как ведьм, погубивших великого человека. Видели бы они этот ежедневный кавардак в их доме. Он сочиняет – и никто не смеет дышать, он отдыхает – и начинается валяние дурака, надоедливое и обидное. Шутки у него злые и ядовитые. Он привык с папашей подмечать всякие смешные и обидные черточки у вельмож, а теперь перенес свои наблюдения на нас, простых смертных. Уверена, он частенько вгонял её в краску. Заметит её промах, вывернет наизнанку и поднимет на смех – обидно и оскорбительно. И это среди чопорной знати или в компании бесцеремонных друзей. Кому-то она вдруг ответит невпопад или окажется в щекотливой ситуации, или забудет об этикете за столом у какого-нибудь князя. Это всё потом разыгрывается дома под оглушительный смех друзей и прислуги. И после этого: „У тебя нет никаких причин печалиться; у тебя есть муж, который тебя любит“. Всмотритесь в этот портрет девушки, застенчивой и субтильной. С каким мужеством она отстаивает свое достоинство, попав рядом с гением в свет прожекторов».

Агнешка ходит между членами группы и каждому сует под нос фотографию с портрета Констанцы. Режиссер тоже берет, но смотрит не на фотографию – на Агнию. И при всех нагло касается пальцами её груди. Агния рывком расстегивает на блузке пуговицы и поворачивается к нему с оголенной грудью. Завитые длинные волосы прикрывают лицо, напрягшееся от ожидания и ненависти. Голубые глаза излучают такую синь, что кажутся черными. Пискнуло шасси под тяжестью «юпитера».

«В отдельности понять простую женщину, – прерывает режиссер молчание, не спуская с Агнии глаз, – женщину, натерпевшуюся и от родственников мужа и от мужа – можно. Но какóе нам дело до мук и страданий обычной женщины, пусть и жены гения. От того, что она стала волею судьбы его женой, её мирок не расширился, и она не стала ни умнее, ни талантливей, её взгляды не поменялись, её частная жизнь не явилась ни для кого – ни уроком, о котором хотелось бы рассказать другим, ни маленьким шедевром, вызвавшим восхищение. Нам неинтересно, чем он привлек её внимание, уж, конечно, не своим гением, если только там не присутствовал меркантильный интерес. Нам всё равно, что она о нем думает, о его сочинениях тем более. Её разочарования, обиды, её комментарии в связи с их отношениями нас не интересуют. Ну, какое нам дело до чувств и мыслей какой-то заурядной женщины, когда мы размышляем о гении. Все они одинаковы. Не была бы его женой Констанца, была бы Софи, не Софи, так барышня Ауэрнхаммер, не она, так кто-нибудь еще. Интересно другое, чем они привлекали его – и та, и другая; мотивы егó выбора, его жизнь с ними, раз это стало фоном и нашло отзвук в его творчестве. Но как только вы смотрите на жизнь гения с „колокольни“ его заурядной жены – вас поражает серая скука этой жизни. Перед вами ничтожный мужчина или, как они его называли, „этот человечек“, „слабак“, эгоист, с кучей пороков. Весь погрязший в собственных слабостях, страхах. Мелочный или безбашенный, трусоватый или драчливый, бабник или, напротив, монах от немощи и болезней. Интере́сно нам видеть гения глазами его малоразвитой, но амбициозной (благодаря жизни с ним), похотливой и сварливой жены? Бог с вами. Её взгляд превращает их жизнь в мышиную возню. Его – в трагедию. Как Cosi fan tutte – заурядный анекдот для обывателя, притча о смертной любви для Моцарта. Мы очень ей сочувствуем, поймите правильно, как человеку, как женщине, как жене. Но в связи с Моцартом она нам так же мало интересна, как тот, кто усердно переписывал для него его сочинения… Ты, что там бормочешь?» – оборвав себя, обращается он к Агнешке.

«Юпитер смеется, слышите?» – прикладывает она палец к губам.

И кто-то, действительно, в образовавшейся тишине оглянулся на массивный прожектор, заметив оторопь на лице у режиссера, щурившегося на свет. Не сговариваясь, молча разбрелись по местам, готовясь к съемке. Дали музыку. В музыкальных паузах едва слышно вкрапливается деланная речь актеров. Стучит хлопушка, скользит по рельсам камера. Пиротехники пускают синеватый дым. Всё двигается, пульсирует – слаженно как единый механизм в едином пространстве…

В перерыве Агнешка исчезает. Я ищу её среди съемочной группы, кружком расположившейся вблизи автобуса, на котором привезли обед. Солнце печет в самое темечко. Всё вокруг благоухает знойными запахами. Хочется крикнуть в истомившееся небо – какой чудесный день! Забравшись на задворки дома, я натыкаюсь на Агнию. Она лежит в траве среди розовато-фиолетовых соцветий. Она загорает в чем мать родила, прикрыв глаза и до кончиков ногтей отдавшись слепящей стихии.

Я сажусь рядом, вдыхаю плотский душок её разомлевшего тела. Опять как завороженный любуюсь его красотой и розовым сиянием на белой полоске загорелых бедер.

«Не боишься обгореть?» Она не отвечает. «А если тебя увидят?» – «Кто?» – спрашивает, не открывая глаз. «Наши мужчины». – «Вот на кого мне наплевать», – и она, согнув ногу в коленке, блаженно вытягивает другую. Я сорвал бледно-розовое соцветие, чтобы прикрыть её «срам». Потом, нарвав ромашек, усыпал её тело белыми головками. Агнешка сняла с себя одну и вяло прикусила, удерживая во рту. «На первый взгляд, – вдруг возбудился во мне член клуба любителей Моцарта, – я должен бы ненавидеть Констанцу. Но мне, в сущности, тоже до фонаря, какая она. Не хочу судить ничью жизнь. Мне бы просто подышать с ними одним воздухом, оказавшись невидимо в их комнате. Она там лежит больная, слабо постанывает. Вдруг – тишина, и Вольфганг привстав, чтобы убедиться – жива ли его бедная женушка, неосторожным движением задевает нож, вонзившийся ему в бедро. Увидеть это пятнышко крови, заалевшее на серой ткани, его улыбку, гримасу страдания, палец у губ, и глаза, указывающие на постель, где крепко спит его „любовь“. Это проносится, мерцает где-то в пространстве комнаты, эхом отражается сладостными стонами…»