Читать книгу "Моцарт. Suspiria de profundis"

Ответ Вольфганга был однозначным: «эта персона не для композиции», потому что «по природе глупа и по природе ленива».

Время уходит, думал он, может быть ему не так много отпущено, а он вынужден растрачивать себя, дрессируя, какую-то безмозглую сраную дю дю’кéшу. Он вдруг спохватывается, отогнав дурные мысли. Ведь он еще не рассказал бедной Лиз о самом коротком и удобном пути в Париж, составленном для него отцом. Вот, писал тот, «мои предложения относительно другой дороги, которая гарантирует тебе возможность быстрее оказаться в Париже, я думаю: из Кобленца в Трир, Люксембург, Седан… затем Ретель, Реймс, Суасон и Париж. N.B.: из Парижа в Ретель 22 французских почтовых станций, Ретель в двух шагах от Седана, Люксембург не дальше от него, и Трир вблизи Люксембурга». Реймс и Седан – большие города. Там вполне можно прилично заработать, чтобы сократить дорожные расходы, «виртуозы редко приезжают в такие места».

И снова деньги, деньги… Вчера, зайдя в комнату Ле Гро, он случайно обнаружил среди кипы валявшихся нот, свою Symphonie concertante для четырех инструментов. Его друзья из Мангейма: Вендлинг (флейта), Рамм (гобой), Пунто (валторна) и Риттер (фагот), были в бешенстве, узнав, что директор здешних «духовных концертов» до сих пор не удосужился отдать партитуру в переписку. Они требовали, чтобы Вольфганг выяснил наконец у Ле Гро, почему их не включили с этой симфонией ни в один из прошедших концертов.

Ведь это редкая удача, чтобы музыканты такого уровня вместе собрались в Париже… Он бросился к Ле Гро: «Вы уже отдали Symphonie concertante в переписку? – Нет, я забыл» – достойный ответ. Музыканты разъехались, симфония затерялась… Хоры, которые он написал здесь по просьбе Ле Гро для «Miserere» Хольцбауэра прозвучали в кантате анонимно; если бы даже они имели успех, и тогда бы никто не узнал, кто их сочинил.

Его музыку к балету «Безделушки» хореограф Новерр частью использовал в своей постановке без указания в афише имени Моцарта, и эта попытка закончилось так же бесславно, как и все прежние… Ни денег (кто же оплачивает дружескую услугу), ни… С ним раскланивались, приглашали на обеды, часами слушали его импровизации, но забывали о нём сразу же после сердечного рукопожатия. Французы расплачиваются комплиментами.

И снова прав, стало быть, барон фон Гримм, утверждающий, что для Вольфганга единственный надежный заработок – богатые ученики. Но и барон в сомнении: «хватит ли ему [Вольфгангу] здоровья, чтобы заниматься этим ремеслом, ибо бегать во все концы Парижа и разговаривать до изнурения, чтобы показать себя, дело весьма утомительное… Можно было бы ему, конечно, целиком предаться сочинительству, но в нашей стране наиболее влиятельная публика не разбирается в музыке… Стало быть, всё воздают именам».

За соседним столиком – молодая пара. Мужчина пьет виски, жена пичкает ребенка мороженым. Мелированные волосы, заплетенные в тонкие косички, задиристый носик, полураскрытые губки. Заметив к себе интерес, парижская красотка с небесно-голубыми глазами безучастно рассматривает юношу царственным взглядом – и юноша задергался у неё на крючке, сердце стукнуло и зазбоило – так могла бы смотреть на него только Лиз – и «пьяное в лоскуты» уютное кафе затрещало по швам.

В «любовно-мороженом» трио закапризничал ребенок и стал отпихивать ложечку, пуская клубничные слюни. Мать, чтобы его успокоить, принялась лепетать всякие глупости, в то время как папа, накинувшись на мороженое, аппетитно уплетал из вазочки розовые шарики.

Но всё вокруг продолжало расползаться и трещать, и это надо было остановить или как-то сшить расползавшиеся лоскуты уличного кафе – и он ткнул в бумагу очиненным пером: «Баста!.. [невольно вырвалось у него, и вся кровь бросилась ему в лицо…] Если бы у меня были бы деньги, которые кто-то, их не столь заслуживший, безбожно транжирит – если бы они у меня были! Но тот, кто может [помочь] – не хочет, а кто хочет – не может!»

Здесь, в кафе, Вольфганг пишет письмо Фр. Веберу (их будет три). И то, что письма, даже в день смерти матери, уходят не только к Буллингеру с просьбой подготовить сестру и отца к известию о её кончине, и не только к папаше Леопольду с загадочной фразой: («У меня засела в голове одна вещь, о которой я прошу Бога каждый день»), но и к Фр. Веберу в Мангейм («Я хочу попытаться устроить вам и мад [емуазе] ль вашей дочери приезд в Париж этой зимой») – о многом говорит. Он повернут на этом. «Ваше счастье я ставлю выше собственного покоя и собственных удовольствий», – повторяет он папаше Фридолину в каждом письме как заклинание: «если вы там [в Мангейме] не в силах дольше продержаться – т.е. совсем не в силах – тогда вы можете прямо сейчас ехать в Париж, даже без ангажемента.

Поездка, стол, logement,157157
  (фр.) квартира


[Закрыть] дрова и свечи не будут вам стоить ничего, хотя этого и недостаточно… Да, дражайший друг, если бы я смог устроить всё таким образом, чтобы мы жили вместе, счастливо и радостно, то я готов ради этого всё предпочесть и всем пожертвовать… И Господь, я надеюсь, подарит мне еще радость снова увидеть тех, кого я люблю всем сердцем и всей душой». Не о своей родной семье болит душа, когда он в письмах к отцу постоянно делает упор на то, что здесь, в Париже, он якобы из кожи вон лезет лишь бы устроить их семейное благополучие. С сыновним долгом он смирился давно и будет стараться его исполнять, но при этом он всякий раз оговаривается, что однажды и отец, в свою очередь, не откажет ему в том, чтобы исполнилось его желание, в котором заключено всё его блаженство. Это загадочное «однажды Вы мне не откажите», обращенное к отцу, настойчиво кочует у него из письма в письмо. Теперь-то понятно, что придавало ему сил, какóй замысел он вынашивал в голове: то был скорый брак с Лиз. Вот что смягчит ему боль от потери матери и поможет пережить все неудачи и скандалы с отцом. А очередная встреча с парижской красоткой будет по-прежнему распалять его воображение фантазиями о Лиз, об их совместном житье-бытье, побуждая вникать во множество житейских вопросов, ставших усладой в незаладившейся для него парижской жизни. «Это как пересадка на новую почву, думал я, и людям она также необходима, как и растениям». *

Между столиками кафе, церемонно и мягко ступая, прошествовала рыжая кошка со слипшейся от дождя шерстью. Ей протягивают кусочки сыра или творожного торта, а она, собирая пóдать из многочисленных рук, равнодушно проходит в дальний закуток залы к угловому столику, куда понесли только что заказанный ром St.-James.

Окна кафе – и всё, что в состоянии блестеть, – уже сверкают в лучах солнца: и янтарный ром в пузатой рюмке, и рыжая шерсть вымокшей кошки, и детские глазки напротив, будто всё это кто-то поджег. Солнце, отделившись от туч, вольготно раскинулось на клочке чистого неба.

«Девушка вошла в кафе и присела за столик возле окна». * На звук колокольчика юноша оглянулся. Она заказала себе чашечку капучино, торопливо пригубила, обожглась и, приоткрыв рот, часто задышала, как это делала в Зальцбурге пёска Пимперль. Глаза Вольфганга увлажнились, на мгновенье он потерял девушку из вида.

«Она была очень хороша, её свежее лицо сияло, словно только что отчеканенная монета, если монеты можно чеканить из мягкой, освеженной дождем кожи». * Эта гостья из другой жизни в чужой стране вдруг снова всколыхнула убаюканное, но томившее его желание – Лиз! Мысленно он всегда с нею, со своей carissima amica. Обнять её – это всё, к чему он всем сердцем стремится, его единственное утешение и покой. Он представляет Лиз на сцене в роли Роксаны (даже либретто найдено – «Александр и Роксана»), он уже набрасывает первые такты её будущей арии… Он готов взяться за оперу прямо сейчас, несмотря на «проклятый французский язык». Но сколько еще месяцев будет ему морочить голову балетмейстер Новерр, обещая устроить этот заказ. «Ах, если бы французский язык не был таким собачьим для музыки! Какое-то убожество. По сравнению с ним – немецкий кажется божественным», – жалуется Вольфганг отцу. «А пение!.. Если бы француженки не пели итальянских арий, я бы им охотно простил их французское блеяние, но портить хорошую музыку! – это невыносимо». Эмоции, сплошь одни эмоции. Здравомыслящий Леопольд, конечно, их не разделяет: «Прежде, чем начать писать, прислушайся и поразмышляй о Nation вкусах, слушай или смотри их оперы». Скажем, оперы в стиле Глюка. Но этот стиль ему чужд. Как можно подгонять музыку под уже сочиненный спектакль. Его бесит аморфное французское действо с получасовыми балетными номерами и патетикой многочисленных хоров, с обязательными внешними эффектами и ходульными персонажами – это нестерпимо для его вкуса. Но он готов и на это – только где гарантия, что опера будет поставлена. Сначала напишúте, говорят, а потом будем смотреть. Вложить столько сил на чистом энтузиазме в эту, будь она проклята, французскую оперу и получить отказ, обнаружив запылившуюся партитуру где-нибудь в театральной клоаке… Нет уж, лучше заработать деньги – и в Италию.

Последняя симфония принесла гроши. Он сыграл её на клавире у графа Зиккингена в присутствии г. Рааффа – оба аплодировали и не без энтузиазма. Тот же успех она имела и на концерте 18 июня, где её встретили «всеобщим Applauso». Но после концерта Вольфганг в панике сбежал, еще и еще раз прокручивая в голове её отвратительное исполнение и нещадно ругая оркестрантов… «Твоя идея броситься к оркестру не самая удачная. Мимолетный порыв… Бог хранит тебя от таких фантазий… этот ложный шаг мог бы стоить тебе жизни; и никто, если он умен, не стал бы рисковать так из-за симфонии». Прав отец, прав, и все вокруг правы, но… Казалось, вот он – тот час: пан или пропал. Он сто́лько поставил на этот концерт! И всё, казалось, говорило ему, что в эти минуты решается его судьба – «to be or not to be»158158
  (англ.) «быть или не быть» В. Шекспир «Гамлет»


[Закрыть].

Но когда на следующий день он, не позавтракав, не сомкнув глаз, помчался к Ле Гро – услышать, что ему там скажут?

Никто даже не вспомнил о вчерашнем концерте, никто! Пришел, потолкался в бюро, погонял фуги на клавире… Никто! Не хвалили, не ругали – успели забыть…

Не будь у него Лиз, и убежденности в том, что он её опора в жизни, и что только с его помощью она расстроит все заговоры, накажет всех своих обидчиков и одержит верх над всеми соперницами, где бы он взял силы, чтобы не только выстоять самому, но и подставить плечо её отцу Фр. Веберу.

«Сейчас вы пали духом, вас оставило мужество [Вольфгангу страшно, если он сдастся, а она перейдет под чье-то покровительство – тогда прощай Лиз], но вы слишком поспешно отказываетесь от всех надежд […]

Вы удручены, это правда, но не настолько же, чтобы всё это принять всерьез. Я знаю, что претерпевает достойный человек, и как он страдает, когда принужден делать долги. Я знаю это на опыте, но если мы хорошенько поразмыслим, кто делает долги?

Вы? Нет, курфюрст.

Так уезжайте сегодня, чтобы больше не возвращаться – не платите долги – вы не сможете сделать ничего более справедливого – и никто, в особенности курфюрст, не удержит вас… [Со] своей стороны я приступлю к поиску для неё оперы в Италии. Как только она споёт там хоть один раз – дело пойдет».

Всё, что было или могло быть связано с Лиз, стало тем воздухом, которым он дышал. Даже ненавистный Зальцбург – только благодаря появлению там Лиз, мог бы стать для него землей обетованной, его раем, и Леопольд, проницательный Леопольд, вдруг меняет тактику и тремя штрихами набрасывает сыну «нечаянную радость», которая ожидает его в Зальцбурге, стоит ему только щелкнуть пальцами и произнести заветное слово. Такое всегда случается внезапно, с ошеломляющим неправдоподобием, как и пристало чудотворству. Оно поражает и помнится до мельчайших подробностей всю оставшуюся жизнь. «Я заказал еще рому, и каждый раз поглядывал на девушку, когда поднимал голову или точил карандаш точилкой». *

«Мадемуазель Вебер поразительно заинтересовала князя и всех. Абсолютно все хотят её услышать, тогда ей придется жить у нас [!!!].159159
  Курсив – мой


[Закрыть] Мне кажется, что её отец бестолковый. Я лýчше поведу её дела, если она пожелает меня слушаться. Тебе нужно быть здесь, чтобы вовремя сказать свое веское слово, ибо, вдобавок к кастрату, он [архиепископ] хочет взять и певицу, чтобы исполнять оперу»160160
  Курсив – мой


[Закрыть].

Еще вчера Вольфганг читал это письмо от отца, прислонясь к окну, забыв на столе подсвечник с погасшей свечой… Осторожно, ощупью касаясь стекол, за окном лил дождь, кропил листву, обмякшую и пыльную, стекал на подоконник, барабанил по железной кровле… Было не просто унять колотящееся сердце. Сама мысль, еще только высказанная Леопольдом в качестве предположения, вдруг изменила всё. «Когда я прочел Ваше письмо, я дрожал от радости, уже видя себя в Ваших объятиях». Читай – в её объятиях.

Мадам д’Эпиней заглянула в комнату узнать – не от отца ли письмо. Нет, это из Мангейма. И всё. Он боялся спугнуть своё счастье. Дождь методично постукивал за окном, будто четки в тишине исповедальни. Мадам д’Эпиней принужденно улыбалась, извинившись, но не уходила. «Слабая женщина, – вдруг пришли на память слова отца, – она всегда будет страдать; мне её жаль».

Всю ночь тяжелый маятник, подобно ножницам, четко и бесстрастно, состригал его жизнь, секунда за секундой – в пустоту. Наяву, в мыслях, во сне он только и делал, что бежал к ней на свидание. Именно таким ощущал он себя – вечно бегущим к ней бездомным псом, вымокшим под дождем до нитки. Он срывает с парижской стены у кафе раскаленные угольки роз, они обжигают пальцы нежными лепестками и би́серинками дождя. Огнем горят подошвы, от влажной одежды идет пар, тяжелым колоколом гудит сердце – в предощущении её влажных волос, горячей щеки и запаленного дыхания…

Вечером следующего дня он уехал в Мангейм, бросив всё – неизданные сонаты, лестные предложения Ле Гро, соблазнительный проект французской оперы в стиле маэстро G161161
  Маэстро Глюка.


[Закрыть].

И вот он – Мангейм, девять дней спустя, ясным стылым вечером. Оставшись один с багажом на безлюдном перекрестке, он внезапно пережил что-то вроде душевного подъема, увидев знакомый дом, призывно сиявший ему из-под темной тучи в лучах низкого закатного солнца. Перед ним длинная пустынная улица – ни собаки, ни даже вороны… Листва деревьев неподвижна, ни звука в округе – дым из труб… Жжет печаль радости. Может быть, один вид этой улицы, где жила Лиз, навеял ощущение праздника, без которого жизнь – провинциальна, лишена вдохновения, череда из домашних хлопот, смены трапез, смертей, времен года.

Папаша Фридолин Вебер встретил его, лежа в постели. Затхлый дух в комнате, как в баке с грязным бельем пропахшем лекарствами. Из настежь открытой форточки тропинка свежего воздуха. Вольфганг присел на кровать в ногах больного, откуда ему была хорошо видна улица.

Радостная болтовня сидящего в постели папаши Фридолина. Отец Лиз пожелтел, состарился за эти полгода. Жаловался ему: «беспомощность унижает мужчину», и тянулся к нему, хватая Вольфганга за руки, будто искал у него защиты и поддержки. Жена Цецилия с дочерьми ушли к вечерне. Упрекал: «они в упор не видят мужчину, если не знают, чем от него поживиться. Бог, Бог с ними». Он был так рад их встрече. Сетовал: «я умру, кто пристроит моих девочек». Случай представился, и Вольфганг рассказал ему о письме отца, в котором тот выразил готовность взять на себя заботу о Лиз. Папаша Фридолин больно сжал его ладонь, продолжая улыбаться, сморгнул слезу и погрозил шутливо пальцем… Он признался, что привязан к нему, словно к собственному сыну, и вдруг, поманив, тихо сказал: «женщина живет мужчиной, как червь яблоком – выест то, что ей по вкусу и переползет в другое»… Фридолин умирал от инсульта, оставляя жену и своих девочек без денег, без дохода… Цецилия уже давно не разговаривала с ним; не будь в доме детей, они молчали бы, живя бок о бок, до самой смерти.

Кирххаем-Боланд – как спасение слетело с языка, и у обоих тут же заблестели глаза. Они пожимали руки друг друга, прищелкивали, прыскали от смеха – им вдруг всё вспомнилось. «На следующую зиму, я не сомневаюсь, вы, конечно, будете приглашены в Concert spirituel… Но мне было бы стыдно, т.е. [стыдно] делать вам [теперь] предложения, которые, даже если вы их и примете, останутся сомнительными и не такими благоприятными, как вы того заслуживаете, и как мне бы этого хотелось. Всё же постарайтесь в них увидеть моё к вам дружеское отношение… И наберитесь терпения, не надо ускорять события, иначе они пойдут вкривь или даже вовсе не [пойдут]; между тем делайте всё, что en votre pouvoir162162
  (фр.) что в ваших силах


[Закрыть], чтобы… добиться хорошего жалованья для вашей дочери. [Е] сли наша героиня должна петь при дворе, – а вас оставляют без ответа или, по меньшей мере, такого ответа, который бы удовлетворил хотя бы частично вашу просьбу, – отмените её выступление под предлогом легкого нездоровья. И поступайте так часто, я вас прошу об этом… но однажды позвольте ей спеть снова, и вы увидите, какой эффект это произведет. При этом вы действительно должны быть глубоко опечалены нездоровьем Лиз, которая вынуждена se produire163163
  фр.) выступать перед публикой.


[Закрыть]… и делает это исключительно, чтобы contenter164164
  (фр.) угодить


[Закрыть] курфюрсту… Но, послушайте, в этом случае она должна петь как можно лучше, всем сердцем, всей душой. [В] ас спросят о здоровье Mad [emoise] lle вашей дочери, сообщите, как бы по секрету, что для вас совсем не удивительно, что бедная девочка страдает от меланхолии, и что ей нелегко будет здесь выздороветь. То, что все её труды и заботы посвящены пению, и что у неё явно наблюдается progrés, никто и не оспаривает, но что все её усилия и труды напрасны, увы, приходиться констатировать. Её восторженное желание услужить курфюрсту – одна лишь химера, из-за чего она потеряла всякий вкус к musique. [Фридолин его слушал, не прерывая, с открытым ртом, и вдруг заплакал]. Добавьте, что она négligée165165
  (фр.) пренебрегла бы своими обязанностями


[Закрыть], и, конечно, всерьёз бы оставила пение, если бы вы не говорили ей: дочь моя, труд твой и твое прилежание не напрасны. Если тебе не платят здесь, это сделают в другом месте. Вот о чем я думаю, – я не в состоянии это больше выносить, и не могу так долго подвергаться справедливым упрекам моего ребенка. И тогда, если он вас спросит, куда же вы едете? – Я не знаю еще – кретин [папаша Вебер снова пришел в беспокойство и стал старательно обирать себя, что, как известно, было дурным знаком] … Если бы я не имел отца и сестры, для которых должен жить больше, чем для себя, их поддерживать и заботиться о них, я, не колеблясь, разделил бы с вами судьбу, целиком посвятив вам всего себя… (если бы я мог думать только о себе)». Так тепло и сердечно распрощался Вольфганг с папашей Фридолином Вебер.

Внезапно он почувствовал, что дрожит. Сырой воздух наводнил кафе. Компания молодых людей, ввалившихся в раскрытые настежь двери, гогоча высокими гортанными голосами, заслонила собой девушку. Парни заказали ром St.-James. Соблазнясь, заказал себе St.-James и Вольфганг, но с каждой опрокинутой в себя рюмкой дрожь в теле только усиливалась. Плотное кольцо парней разомкнулось и на мгновение мелькнул девичий профиль. «Я взглянул на неё, и меня охватило беспокойство». * Лиз ждет ответа, надо срочным письмом вызывать её в Париж… И что дальше? А вдруг она, и в самом деле, приедет? – прямо-таки подмывает меня спросить. Но он уже пребывает в эйфории, я слышу только его горячечный бред: это кафе станет их любимым местом, и этот попугай, уснувший в клетке на жердочке от потрясения свободой, и эти горячие угольки роз за окном на блестящей от дождя кремнистой стене… Даже эти парни с обветренными лицами, раскрасневшиеся и возбужденные, принесшие с собой в душное помещение летний ветреный день с ярким холодным светом… Но где он её поселит? Клавир для занятий, Христа ради, предоставляет ему Ле Гро. Обедает он у друзей или в домах знатных особ, где соловьиными язычками оплачивается моцартовская импровизация и пассажи на «бис». И ютится он в убогой холоднющей комнате, в доме на улице Шоссе д’Антэн, пригретый после смерти матери бароном фон Гримм и мадам д’Эпиней. Нет денег, нет жилья, нет заказов. За учеников платят неаккуратно, их так мало. Куда звать Лиз? – вопиет он, глядя на истончившееся кружево дождя на окне, слушая как свиристит за окном синица, имитируя фальцетный звук пилы, застревающей в сыром дереве… «Рассказ писался сам собой, и я едва поспевал за ним, а поскольку день был очень холодный, ветреный и неуютный, он и получился таким же и в рассказе». *

Провинциальный город осенью. Яркость тихих улиц, усыпанных опавшей листвой, золотистой с багрянцем, небесная синева, обмершее солнце, воздух студеный и чистый, чуть попахивающий дымком. Могут собраться тучи и заволочь небо. Поблекнут краски, но лиственная дорожка под ногами останется всё такой же яркой и радужной. Два маленьких башмачка толкают носком шуршащие листья в Париже, Мангейме, Зальцбурге – у дома на Ганнибалплатц, где теперь живет семья Моцартов. Там скончается Леопольд, там выдадут замуж Наннерль, в этом доме Вольфганг «поселит» и свою Лиз. Бестия Леопольд – так, между прочим, бросил коварную фразу: «тогда ей придется жить у нас» – и одним махом сразил сына наповал.

Нет в мире ничего, что могло бы, хоть в малой степени, передать тот обморок чувств, который испытал Вольфганг, прочтя в письме отца – тогда ей придется жить у нас. Ни посещение их дома Марией Терезией, австрийской императрицей; ни открытие, что под именем служанки Трезль в их семье живет французская королева; ни явление к ним Иисуса Христа не смогли бы помочь нашему воображению представить себе и пережить то, что пережил Вольфганг, прочтя – тогда ей придется жить у нас. Это значило, что их дом: все предметы, мебель, занавески на окнах, вид из окна, дорожки в снегу, слезящиеся дождем стекла, запах супа, скрип половиц, музыкальные вечера, – стали бы для него в её присутствии подобны тончайшим эрогенным зонам, дарящим наслаждение с момента пробуждения и до полного отключения сознания. Это… как бы ежедневный Новый год, когда день за днем просыпаешься с радостной мыслью: ура, сегодня Новый год. Или «заказ на новую оперу» из Милана, только откроешь утром глаза, а на столе уже дожидается вожделенный конверт. С того самого мгновенья, как в их доме поселится Лиз, все дни подряд будут начинаться с сумасшедшей нечаянной радости.

Какую же комнату отведет для неё папá? А сколько их в новой квартире? Как мне помнится, Леопольд в письме 26 января 1778 года так распределял по комнатам тех, кто поселится у них, если Зальцбург посетят оперные певцы. «Сеньора Роза займет новую комнату, её мать и её сестра спальню. Наннерль и я будем жить в моей комнате… и когда мама вернется, Наннерль перейдет в комнату Вольфганга». Если всё оставить как есть, то Лиз поселят в новую комнату. Если же сделать как лучше, то предложение поселить её в комнату к нему не будет самым безумным. Разумеется, для него, но… не для моей бедной фантазии. Могу еще представить себе их встречу на улице, неожиданную, как ему хотелось бы думать, но в действительности тщательно им спланированную и подкарауленную. Да, в такое ещё можно поверить. Как и во встречу в чьем-то доме, когда среди гостей он замечает знакомую головку. В глазах еще сомнение – она или не она, а в душе петарды, одна за другой – фьюить! фьюить! фьюить!.. На улице или где-то в гостях, в храме или в театре – вот, где было бы естественно столкнуться ему с Лиз, но не у себя дома за одним столом с отцом и сестрой. Не хватит воображения представить себе, как она входит в их столовую с пожеланием «доброго утра», как обменивается шутками с Наннерль… Нет, сестра не станет зубоскалить с Лиз. При встрече бесстрастно окинет взглядом с головы до ног, не проронив ни слова, и уйдет к себе. Лиз занервничает. Её платье, перешитое и заштопанное, вдруг покажется ей нищенскими лохмотьями.

«Фройляйн Вебер?» Отец необыкновенно любезен. Следуя его приглашению, она сядет в кресло и будет рассказывать ему о Мангейме, о семействе Веберов, о своих надеждах. Мангейм для Леопольда такая же дыра, как и Зальцбург. Мангеймский оркестр – слишком вычурный и громкий, семья Веберов – нищенская, Лиз – самонадеянна и дурно воспитана… Леопольд не выскажет ничего подобного, он будет говорить о бельканто, о жизненных принципах, об успехах сына, но Лиз прочтет это в его глазах и её взгляд, украдкой пойманный Вольфгангом, выразит едва сдерживаемое отчаяние. Как возненавидит он в эту минуту отца, и как ему жаль будет бедную Лиз.

Ей приготовят гостевую комнату, сразу же предупредив, что в случае приезда гостей ей придется довольствоваться комнатой прислуги. Видеться они смогут за трапезой или во время музицирования, или в обществе любителей модного развлечения всех зальцбуржцев «Стрельбы в цель» – это условие отца. Приняв его, Вольфгангу останется лишь жадно ловить за дверью её комнату звук её шагов или шорох страниц, или шуршанье её платья. Но и этого будет ему достаточно, чтобы чувствовать себя в своем доме счастливым. Как всегда после сеанса «Стрельбы», обязательная прогулка всей семьей, потом карты, в 8 обед и, проводив двух мамзелей Катерль Гиловски и Луиз Шинденхофен, визит к Хагенауэрам. Может быть, там им будет не очень весело, но еще сколько-то времени они проведут вместе. К сожалению, если бы не семья графини фон Лютцов, им вообще было бы не куда податься вечерами. Луиза Робиниг, прознав о гостье в доме Моцартов, сказалась больной и не принимает – пустая женская ревность. Остальным его прежним друзьям не до них, либо они обзавелись семьями, либо уехали из Зальцбурга, либо, как Доминик, ушли в монастырь. Спать в доме ложатся в 10.30, а по утрам Лиз уже поёт на уроке у Леопольда. Потом целый день она мыкаться по дому между неразговорчивой Наннерль и по горло занятым Вольфгангом. Конечно, можно было бы ей поручить выгуливать собаку или помогать Наннерль по хозяйству. Но служанка Трезль, с первой минуты невзлюбив Лиз, будет откровенно её игнорировать, а пёска Пимперль, приревновав ко всему семейству, исподтишка покусывать за щиколотки острыми, как шило, зубами. И всё-таки иногда ей удается, пренебрегши запретом, сопровождать Вольфганга во время его прогулок с Пимперль, наблюдая, как пёска, вырвавшись на волю, находит самый заметный бугорок и сидит там по полчаса, буквально затопляя вокруг себя все ложбинки, а облегчившись, принимается кидаться на них, призывая лаем к игре. Вольфганг сердится, грозит пёске наказанием и, присев перед Лиз на корточки, старается оттереть носовым платком её испачканный подол. И только вечерами на семейных концертах, когда её просят спеть для гостей, она опять чувствует себя в прежнем статусе талантливой барышни с блестящим будущем.

Надо потерпеть, убеждает её Вольфганг, делая упор на словах отца: я лучше поведу её дела, если она пожелает меня слушаться.

С того самого дня как он получил от отца письмо, где тот только высказал предположение, что мог бы заняться карьерой Лиз, оба, отец и Лиз, стали для него неразлучны. Мысль об отце, как магнитом притягивала Лиз, а та снова возвращала его мыслями к отцу. Отец, нарядно одетый, стоит у зеркала, мельком окидывая себя взглядом, поправляя тугой воротничок, а Лиз, бледная и притихшая, в ожидании его сжимает в дрожащих пальцах изящную трость. Из окна видно, как они садятся в карету. Его, конечно, с собой не берут по причинам понятным и нисколько для него не обидным, к тому же Лиз едет в сопровождении отца, а Леопольд – кавалер отменный, ни одна барышня или знатная дама не смогли бы отказать ему в своей симпатии. И как же приятно Вольфгангу думать, что рядом с Лиз сейчас его отец, что она прислушивается к его советам, опирается на его руку, выходя из экипажа, а в дверях приемной архиепископа в последнюю минуту отдает себя его придирчивому взгляду, когда Леопольд представляет её князю почти как свою невестку.

Через час они возвращаются. Идут не торопясь, прогулочным шагом: спрятавший нос в воротник Леопольд и раскрасневшаяся на морозе Лиз. Взгляд Вольфганга, не отрываясь, сопровождает их до дверей дома, а дальше его слух ловит их шаги – там, на лестнице: шаркающие с ленцой – отца и мелкие, постукивающие – Лиз. Они идут, идут… Вольфганг теряет терпение, ест глазами дверь, но дверь не отворяется и шаги не стихают…

«Я перечитал последний абзац и поднял голову, ища глазами девушку, но она уже ушла. Надеюсь, она ушла с хорошим человеком… И всё же мне стало грустно»*… И я вдруг подумал, что человек не должен бояться смерти. Первой, к несчастью, умрет любовь, и тот, кто пережил её смерть, не может не заметить, каким тусклым, пресным, однородным сделался мир, лишенный её света. Его потухшим глазам откроется бесконечный и унылый конвейер человеческих судеб – ни воздушных замков, ни журавлей в небе, ни сожалений, ни упований, ни скорби, ни боли, ни желаний, всё обесценилось, как если бы все люди на земле стали бессмертны…

Ни одного письма от Лиз не сохранилось, ни одного. Они бы жгли, но и грели бы одновременно его душу, если, конечно, они существовали в природе. В Зальцбурге (почти два года его вынужденной изоляции) – эти письма, как наркотик, помогли бы ему забыться в княжеском застенке, хотя бы на время, пусть короткое. Они таили бы для него, хоть и слабую, хоть и несбыточную, но надежду… Нет этих писем. Не найдены, затерялись, уничтожены Констанцой или, может быть, вообще не были ею написаны? И всё же надежда умирает последней. Так хочется, чтобы они были – душистые розовые листки, которых касались её дрожащие от волнения пальцы, когда она переписывала их начисто, еще не зная о своем отказе, еще испытывая благодарность к нему, еще надеясь на обещанную им скорую поездку в Италию. Carissima Amica, обращенное к Лиз, это тоже, в некотором роде, желание близости, хоть и виртуальной. Итальянский язык оперных арий (той же «Non so d’onde viene», написанной для неё) как бы извлекал их обоих из привычной немецкой среды, где властвовали законы социума, где они еще порознь – сами по себе: она просто Вебер, он только Моцарт, – и переносил их в Италию. Там они уже единое целое, счастливые любовники, там он пишет для неё новые арии, она поет в его операх. «Вы не можете себе вообразить того удовольствие, которое мне доставляют Ваши письма [Это уже обнадеживает, что они всё-таки существовали. Неужели его признания нашли хоть малый отзвук в её сердце.] […] Ведите для меня короткие описания Ваших сценических опытов [у Маршанда] […] Знайте, всё, что касается Вас, меня чрезвычайно интересует». И нас тоже, но, к несчастью, он – уже мало интересует Лиз. Будь он постарше и опытней, он сразу бы почувствовал, каким холодом повеяло от его carissima Amica как только она получила ангажемент. Не нам судить, какая она, не нам. Желанная – этим всё сказано.