Читать книгу "Моцарт. Suspiria de profundis"

«Где доказательства, – интересуюсь я у сценариста, пока мне поправляют грим. – Разве человек не может подхватить инфекцию, типа „просовидной лихорадки“, или перебрать дозу ртути, которой лечатся от малярии? Но быть отравленным на виду у всей Вены – нет, нет и нет».

Он пожал плечами, мол, читай сценарий, там всё написано.

«Если бы еще не эти, – поднял сценарист указательный палец, – скоропостижные смерти известных масонов и всех тех, кого подозревали в причастности к его „отравлению“… Констанца интуитивно (или по чьей-то указке?) сразу же рассорилась с „милым“ Зюсмайром, а после старательно вымарывала его имя из архива мужа. И умер наш Зюсмайр при странных обстоятельствах в 1803 году. И в том же году, и так же загадочно, не стало и ван Свитена».

И мой Вольфганг был вынужден присматриваться на экране к окружению – кто трется поблизости, преследует или ведет тайные денежные дела. Здесь не должно быть мелочей. Каждая деталь, пусть самая незначительная, может стать поворотной в его судьбе, и лучше бы их уличить до преступления… Но вокруг всё те же люди, с которыми я общаюсь многие годы – с чего бы это вдруг кому-то из них пришло в голову меня отравить? Признаю, у меня на редкость неуживчивый характер. Бывает, и злословлю с вдохновением. Знаю, что я гений, и могу иногда об этом напомнить. Могу раздразнить свое окружение едкими шутками, в чем считаюсь большим мастером. Но подозревать тех, с кем делю хлеб-соль, успех и невзгоды – не в моем характере. Не могу и не буду этого делать. И не из презрения к опасности. Не моё! Не та натура. Нет этого во мне – не вижу, не чувствую, никогда не замечал – другой характер.

На экране я у барон Ван Свитена, директора императорской библиотеки. В комнате натоплено. Серебряный канделябр на клавесине. Огонь методично жует длинные свечи. Громоздкие часы глухо бьют в золоченом корпусе, вызванивая каждый час короткой мелодией. Клавесин вторит им, темно-красный, с белыми фиксами на черной клавиатуре. Под руками Вольфганга звучит баховская фуга. Ван Свитен, сидя в кресле, переворачивает ноты. В паузах, когда снимаются с пюпитра ноты сыгранной фуга, они обмениваются впечатлением, и звучит следующая. Стопка на пюпитре из старых нот быстро худеет, а восторг у обоих растет. Этому, кажется, не будет конца, и рассвет никогда не наступит. «А это что такое?» – морщится Вольфганг, когда на пюпитре остается тонкая тетрадь, и звучат первые аккорды. – «Откуда такая дрянь?» Ван Свитен молчит. «Это моё, что скажешь?» – «А что тут говорит – выбросить в корзину. Надо делать то, что умеешь». Крупный план: лицо ван Свитена – неподвижно, пульсируют только зрачки в стальных глазах.

«Разве это не убедительно? – смотрит на экран сценарист, развалясь в кресле. – Убил не завистник, а искренний друг, задетый за живое. Его, высокочтимого вельможу, высмеял какой-то клоун, к которому барон отнесся по-братски: открыл ему творчество Баха и Генделя, помог в устройстве музыкальных академий, искал выгодные заказы, рассчитывая на благожелательный отзыв друга о его композиторских опытах. Но вместо мягкого профессионального совета, безжалостный приговор».

За кадром звучит финал Волшебной флейты. В ложе театра Ауф дер Виден, стоя аплодируют Сальери и его любовница певица Кавальери. Из соседней ложи высовывается голова Вольфганга. Сальери вздымает к небесам руки и разводит их в стороны: «Браво! Белло! Опера достойна быть исполненной во время величайших торжеств перед величайшими монархами. Любой театр почел бы за честь иметь её в репертуаре; так же, как и каждому прототипу лестно послужить моделью для её героев. Мне не показалось, – подался вперед Сальери, упершись руками в бархатный край ложи, – что в образе Моностатоса?..» – «Нет, нет, нет, – поспешил прервать его Вольфганг, – это было бы слишком мало за ваше дружеское участие в судьбе Г. Зуммера, с вашей легкой руки ставшего учителем принцессы Элизабет, позволив вашему покорному слуге сочинить от безделья эту «безделицу».

«Разве не мог Сальери узнать себя в Волшебной флейте – продолжает сценарист загибать пальцы, – в образе Моностатоса, эдакого злого и глупого, вредоносного животного – разве это не повод прийти в ярость и отомстить? В отличие от Вольфганга он умный и искусный интриган, который никогда не выдаст ни своих обид, ни своих намерений. Но у него есть мотив? Значит, он мог это сделать. А вот – как?.. Сальери не станет сам подставляться. Для этого есть другие, более мелкие сошки, чьими руками можно исполнить свой замысел. Зюсмайр, например, всегда готовый служить бывшему учителю и другу по несчастью… Зюсмайр близок с Констанцой. А это обоим только на руку: с одной стороны легко устранить бдительный глаз жены, которая могла бы вдруг что-то заподозрить, но с другой, если, конечно, повезет, она и сама может стать им помощницей».

«Никогда, – упираюсь я. – Всё что угодно, но этого у неё нет на совести. У них был свой мир, о котором мы и знать не знаем. «Как ты можешь так думать, даже только предположить, что я тебя забыл! Как это возможно? За эти мысли в первую же ночь твоя прелестная маленькая задница будет награждена солидной поркой, вместо того чтобы получать поцелуи». Такое пишут только самому близкому человеку.

«А Пьеро Бускароли117117
  Пьеро Бускароли. Автор значительных книг, посвященных истории музыки, искусству и политике. В их числе монографии о Бахе и Бетховене. «Смерть Моцарта» («La morte di Mozart») – последняя книга Бускароли, вышедшая в 1996-ом году и наделавшая немало шума.


[Закрыть], изучив их жизнь последних лет, считал, что говорить, будто Вольфганг „остался мужем нежным и в сексуальном плане очень активным, даже когда его любовь к жене давно остыла“, значит приписать этой паре температуру, которая ею никогда не была достигнута».

«Откуда они могут это всё знать? Супруги Новелло, побывав у Констанцы в Зальцбурге в 29 году, приводят её слова, что «Моцарт, заканчивая оперу, всегда приносил ей партитуру, чтобы она её просмотрела, после чего они вместе её играли и пели»118118
  Винсент Новелло и его жена Мэри «Паломничество к Моцарту».


[Закрыть].

«Говорите, сама Констанца рассказывала? Как трогательно, – заметил сценарист, – особенно, услышать это из уст Констанцы, которая изначально видела в Моцарте – «человечка» – точно так же, как её сестра Алоизия. «Она и замуж за него пошла из желания разозлить сестру, а не только потому что под рукой никого другого не оказалось; да и мать её достала, сдавая комнаты, вместе с дочерьми, холостякам и разведенным»119119
  из книги Пьеро Бускароли «Смерть Моцарта».


[Закрыть]. Никаких сомнений, что шаг был импульсивный. Но она еще не знала, каким разочарованием будет для неё этот отчаянный порыв. Особого положения при дворе (как в случае с Сальери) его талант не принес. Нужда и холод в доме заставляли их время от времени пританцовывать по комнате, чтобы как-то согреться. Его музыка была не в её вкусе. Надежд на будущее – никаких, а его мерехлюндии уже не вызывали у неё сочувствия, только протест». Она молодая женщина с амбициями. А он легкомысленный транжира. И что это, скажите, за мужчина, которому жена должна нарезать в его тарелке мясо120120
  Запись об этом мы находим в «Разговорных тетрадях» Л. Бетховена


[Закрыть]. О боже. В мыслях она уже давно от него избавилась».

«В мыслях? – не сдавался я. – Даже в мыслях, чтобы на такое пойти, нужна воля, а её мать отбила у неё в детстве всякую охоту своевольничать. А этот ван Свитен просто жалкий трус, законопослушный чинуша. Что касается Сальери, его коварство ограничивалось лишь мелкими интрижками, в сущности, им всегда движет одно тщеславие. Для Зюсмайра отправить учителя на тот свет вообще не вижу никакого смысла. Зачем рубить сук, на котором сидишь?»

«И получить от учителя, что? – сверкнул на экран одним глазом сценарист. – Пинком под зад?»

На экране дверь комнаты с шумом распахивается и Вольфганг лицом к лицу сталкивается с Зюсмайром, со стоном схватившимся за голову. Что? болит? Чтоб не болела, подставляй в следующий раз вместо головы задницу, – и Вольфганг с силой пнул его в зад.

«Вот на это, – хрюкнул сценарист, сдерживая смех, – Вольфганг для него никогда не скупился, обзывая и «бездарью, и свиньей».

«Нет, – вминая большим пальцем в трубку табак, обернулся к ним режиссер, – умненький Зюсмайр, завистливый Зюсмайр. Он после смерти Моцарта пойдет в гору и получит в награду должность капельмейстера Венского оперного театра. Напишет около 25 опер – большей частью комических, в том числе и популярную: „Моисей, или исход из Египта“.121121
  нем.: «Moses oder Der Auszug aus Aegypten», 1792


[Закрыть] А после моцартовского Реквиема, восстановленного им по просьбе Констанцы, к нему придет и мировая известность. Зюсмайр так изучил манеру учителя, что даже писал его почерком. Теперь и графологам часто бывает не просто разобраться, где писано рукой Моцарта, а где почерком Зюсмайра? Возможно, это и входило в его планы. Какие-то из сочинений Моцарта, никогда не публиковавшиеся при его жизни, стали по ошибке приписывать Зюсмайру. Он, тщеславный провинциал, используя свою универсальную приспособляемость, медленно, но верно выстраивал карьеру. Он хотел место при дворе – он его получил; хотел заказы на оперу – ему их дали; известность – в полной мере. Да и Констанца преуспела после смерти мужа. Кстати, ловя рыбку в мутной водичке, как и Зюсмайр, но уже выдавая за сочинения мужа чужие опусы. Вольфганг торчал сучком в глазу не только у барона ван Свитена, Сальери или Зюсмайра, но и у кое-кого из венской аристократии, как и у части духовенства. Церковь его осуждала за принадлежность к масонству. Но и у масон он был на заметке. Оно, может быть, и случайно, но на титульном листе первого либретто Волшебной флейты изображен архитектор храма Соломона, поверженный под колонной Меркурия. Разве в этом нельзя усмотреть намек на возмездие, которое ожидает того, кто раскрыл тайны масонской ложи? Всем известно, что „ртуть“, которой Моцарт был отравлен, имеет у алхимиков латинское название Mercurius…»

«Только сознание людей с тоталитарным прошлым способно такое придумать, – огрызнулся я. – Всего через нескольких месяцев, как он вступил в ложу, из компаньона он сразу стал мастером. Блестящая карьера. Он даже мечтал о собственной ложе. И последним сочинением стала кантата, написанная к открытию масонского храма. А после смерти в память о нем собрали торжественное заседание ложи. Его там ценили».

«Но, если это не ритуальное убийство, – продолжал измышлять режиссер, – есть объяснение и другой версии – политического убийства. Автор Милосердия Тита, рассматривается в верхах как изменник, сочинивший злостный „шарж на императора и на смену власти“. Моцарт сделался государственным преступником, а раз так, то во главе заговора мог встать и сам император. И Вольфганг по причине своего нонкомформисткого духа мог оказаться вне игры. Странно, что его гораздо раньше не отравили».

Гипотезы, версии, гипотезы…

День за днем мелькают на экране «судьбоносные дни» конца ноября.

18-го он еле-еле дирижирует своей кантатой, написанной специально для освящения масонского храма. Обшлагом рукава утирает обильный пот, заливающий лицо. Видно, что пот щиплет глаза, мешает видеть хор.

19-го Моцарт проводит несколько часов с Йозефом Дайнером. Оба возбуждены. Вольфганг трясет своим кошельком, из которого вываливается одна-единственная монета, и, схватив исписанные нотные листы, сует их Дайнеру.

На следующий день Дайнер посещает дом на Раухенштайнгассе и слышит от служанки, открывшей дверь, что ночью хозяину стало плохо, пришлось вызвать врача. Моцарт лежит на кровати в углу комнаты. Услышав голос Дайнера, открывает глаза и просит слабым голосом: «Только не сейчас. Сегодня у нас аптекари и врачи».

После 20 ноября он уже не поднимается с постели.

К вечеру 4-го – приходит Софи. «Слава Богу, – встречает сестру Констанца, – сегодня ночью ему было так плохо, что я уже думала: он не переживет этого дня».

Дайнер проводит ночь на 5-ое в доме Моцартов. Незадолго до полуночи прямо из театра приезжает доктор, за ним Франц Зюсмайр. Мурлыкая понравившийся мотивчик доктор шепчет Францу, что эту ночь маэстро точно не пережить. И делает ему очередное кровопускания, что и явилось причиной скорой смерти. И без того ослабленный организм перестал сопротивляться и Вольфганг, потеряв сознание, впал в кому.

Констанца прячется у себя в комнате. Но он и не зовет её – даже проститься. Лишь в первые минуты прихода Софи, когда она склоняется к нему, он вспоминает о жене: «Ах, милая Софи, хорошо, что вы здесь. Сегодня ночью вы должны оставаться тут, вы должны видеть, как я умираю… Я ведь уже слышу дыхание смерти, и кто же поможет моей любимейшей Констанце, если вы не останетесь [?]»

.«Стоп! – кричит режиссер и садится ко мне на постель. – Забота о жене, да! Беспокойство, как бы её не напугать своей смертью, желание облегчить ей эти минуты, всё тут присутствует – не должно быть слышно в твоих словах только боли, что ты от неё „уходишь“, разлучаешься с любимой. Михаил Булгаков даже не мыслил себе, что в момент кончины с ним не будет Елены Сергеевны. Они единый организм, одно целое. Чехов же, взяв из рук доктора шампанское и выпив до дна, бросил жене „Ich stérb“ („Я умираю“) – и отвернулся к стене. Чехов и Моцарт, в отличие, например, от Булгаковых, привыкли в одиночку справляться со своими бедами. Я как будто слышу слабый хрипловатый голос и вижу чеховскую усмешку: „Разве смерть (строго говоря) – не истинная и конечная цель нашей жизни? Я за пару лет столь близко познакомился с этим подлинным и наилучшим другом человека, что её образ не только не имеет теперь для меня ничего ужасающего, но, напротив, в нем довольно много успокаивающего и утешительного! И я благодарю Господа моего за то, что он даровал мне счастливую возможность познать смерть, как источник нашего подлинного блаженства“. Разве эти слова не передают душевное состояние умирающего Чехова, озвученное Вольфгангом в последнем письме к отцу? Какая оставленность у обоих – он и пустыня – вот судьба».

«Но прежде я наделаю в штаны, как паршивец Трацом – с вызовом, всё еще противясь судьбе, улыбаюсь я, показав испуганной Софи язык»…

ДО БОЛЕЗНИ

Пока мы проговариваем текст будущей сцены, Агнешка переодевается. Мы в автобусе одни. Я рассеянно листаю журнал, подаю реплики и стараюсь казаться невозмутимым, доброжелательным и внимательным. И хоть я из кожи вон лезу, чтобы она заметила и спросила, что со мной, почему я такой отстраненный, почему не ласков как обычно, не делаю попыток обнять её, всё напрасно. Агнешка или совсем не догадывается, чего я от неё жду, или попросту не замечает ни моего настроения, ни моих усилий обратить на себя внимание. Она роется на диванчике в ворохе женского белья, подбирая себе ночную сорочку, панталончики, чепчик. Салон автобуса загромождают вешалки с костюмами. Белье свалено без разбору на спинку дивана. Агнешка в темно-синем халатике с желтыми цветами, стоя коленками на сидении, прикладывает к себе то одну вещицу, то другую. Текст выскакивает из неё автоматически, пока её взгляд блуждает на отобранном белье, которое, примиряя, она отбрасывает – одну вещь за другой. Длинные волосы откинуты за спину, в руках очередной чепчик. Услышав, что я замолк, Агнешка оборачивается. Пурпурная шаль, которую она смяла коленями, сползла с дивана. Вместо халата, валяющегося рядом, на ней розовая ночная сорочка с белым кружевным воротничком. Её-то она и пытается снять, задрав вверх скомканным подолом, не отводя от меня глаз – мол, будешь продолжать? С явной робостью спрашиваю: «при моем возвращении ты [надеюсь] будешь больше рада мне́, чем деньгам?» И вдруг взгляд её помягчел – небось, вид у меня был пренесчастный. Она хохотнула, стащив наконец с себя ночную сорочку и оставаясь в одних чулках. Я даже сжал кулаки, чтобы остановить предательскую дрожь. Сам не знаю, с чего я вдруг вздернулся: от немедленного желания или от поразившей меня красоты её тела на пурпурной шали в лучах закатного солнца. «Сегодня, мой… муженёк, конечно, будет в Brader [очевидно, Prater (главный парк в Вене)] в большой Com…», – в её глазах, выглянувших из кружевного подола, вопрос. «Я не мог разобрать эпитета [бормочу я] перед «муженёк» – и предполагаю, что Com: должно означать Compagnie122122
  компания


[Закрыть], но кого ты имеешь в виду под grande compagnie, я не знаю». Агнешка, сидя на пятках, выгребает из груды белья белый топик, обшитый кружавчиками, и надевает на себя. Я подбираюсь к ней, опустившись на колени, продолжая произносить свой текст уже неформально, не отрывая от неё глаз, как индус, гипнотизирующий змею. «Знала бы ты, что я вытворяю с твоим портретом?» «Именно, и лучшего слова тут не найти: вытворяю». Она почувствовала мои горячие пальцы, высвободила из-под себя ступни и прилегла поверх накидки, набросив на живот темный халатик. «Ты, конечно, смеялась бы… Я и сам смеюсь, и всё-таки вытворяю» — это не фантазии, он действительно так переживает, – шепчу я, вжимаясь щекой в её теплую ногу в прозрачном чулке. «Он, то есть я, переживаю, что у меня нет твоего портрета, а то бы…» Поймав её взгляд, опять возвращаюсь к тесту: «Оставь эту меланхолию, прошу тебя! Надеюсь, ты получила деньги?» Чулок источает сладкий запах её кожи. «Его чувственность на всем оставляет отпечаток желания, – шепчу я, скользя щекой по шелковому чулку вверх к халатику, брошенному поперек тела, не зная – оттолкнет она меня или нет. «Например, когда я извлекаю его [портрет, конечно] из заточения, – выдавливаю я вымученную улыбку, – я говорю: Бог благослови тебя, Штанцерль!» Халат сполз с её живота и свалился на пол. «Боже», – шепчу я. И что за ослепительная картина открылась там, где, раскинувшись, сливаются вместе две возвышенности в темных ажурных чулках, а в нежной кремовой лощине, едва намеченные кистью, очертания бледно-розовых лепестков такой нежности и красоты, что дух вон. «Ревностно блюди твоё милое гнездышко, дорогая, ибо мой проказник этого заслужил определенно; он хорошо себя вел и не желает ничего другого, как только владеть твоей восхитительной […] Вообрази шельму, пока я тебе это говорю, он выбрался на волю и вопрошает, с ходу получив от меня щелчок – но малый не промах […] И теперь хулиган покраснел еще больше, но не дает себя обуздать». Щека соскальзывает по шелковистым узорам чулка, и вдруг, как спущенный на воду корабль, качнувшись на теплой волне, благодарно и вожделенно выходит в открытое море. Мои губы припадают, едва ощущая теплый вкус, заполнивший всего меня, вливаясь в меня густым нектаром, солнечным закатом, дрожа и мерцая всеми клеточками моего тела. «Бог, благослови тебя, шельма – повеса [или лучше бездельник, но точнее: сладковзрывающийся при сжатии] – кончик [он же шило, остриё] – пустячок – толкай-глотай!»123123
  Grüß dich Gott Stanzerl! Grüß dich Gott Spitzbub – Knaller/baller – Spitzignas – Bagatellerl – Schluck und druck!


[Закрыть] Я закрываю глаза, не в силах больше бороться. Её руки лежат у меня на лице, скользят по моей спине, прячутся у меня под мышками, забиваются в бессилии между ног. Её лицо выглянуло из блузки – взошло и долго сияло надо мной, и закатилось за сброшенной в кучу одеждой. «И когда я сую его обратно, стараюсь, чтобы он помаленьку проскользнул, при этом говорю: Nu-Nu-Nu-Nu!..124124
  (нем.) Момент, миг.


[Закрыть] И с последним толчком: доброй тебе ночи, мышонок, спи сладко. Думаю, здесь я говорю что-то очень глупое (для всех, по крайней мере), но не для нас с тобой, правда… для нас это совсем не такая уж глупость».

Не передать моего счастья, мы опять вместе, будто ничего не произошло. Я помогаю выбрать Агнешке ночную сорочку для съемок, подобрать чепчик и домашние туфли. Текст мы повторили дважды, но нас ждал сюрприз. Режиссер явился с новыми страницами, которые надо было срочно учить, и заодно одобрил её костюм.

«Запомни, – мы вышли с ним из автобуса, – пока твое сознание создает свою неземную и единственную Цнатснок, твоя плоть с той же откровенностью жаждет похотливую Констанцу Вебер. Еще до свадьбы он заподозрил в ней склонность к флирту и до самой смерти не избавится от этого тревожного фона в их отношениях. Он живет в постоянном напряжении, подозревая жену в изменах и тайно винясь в душе за собственные интрижки. Проснувшись среди ночи в венской квартире, он под влиянием импульсивного порыва решает внезапно нагрянуть к ней в Баден и накрыть её там с любовником. Он уже не раз проделывал это в своем воображении. Жертвуя репетициями „Фигаро“, своими финансовыми делами (крах в делах грозит потерей не только чести, но и свободы), переступив стыд, он клянчит у брата-масона на дорогу немного денег… и хотя „…к 19-му [ему] предстоит вернуться [в Вену], находиться здесь [в Вене] до 19-го [без неё] невыносимо“. Невыносимо – что? Может, скучать по её раздраженным взглядам или колким замечаниям? Терпеть её молчаливое присутствие при полном отсутствии? Или, может быть, невыносима мысль, что она будет смеяться, получив 3 фл. (надо думать – в его кошельке последних). „Но я решил, что это ведь лучше, чем совсем ничего“. Резонно. Или дело в её посещениях казино? „Во-первых, эта компáния – ты меня понимаешь. И потом – танцевать ты все равно не сможешь [Констанца беременна], остается только смотреть на танцы других? Но это лучше делать, когда с тобой муженек“. Или ему невыносимо и то, и другое, а главное – не опоздать бы! Вот что не дает уснуть. Подозрения разжигают желания. И ты едешь к ней в Баден».

Я околачиваюсь в округе в ожидании заката, рисуя в воображении предстоящую сцену с Констанцой. Из номера видно как низко зависает солнце. Закат жжет в окно мутным жаром, а я… т.е. он… шалеет еще только в предчувствии их жаркой купели с запахом лаванды и Констанцой, вспенившей постель розовым пеньюаром в волнистых белых кружевах. Бережно глажу её выпуклый и тугой живот, моей беременной женушки.

Моя Констанца с режиссером осваивают в доме декорацию. Её кадр первый. Они репетируют. Я оглядываю пространство у дома, прикидываю, откуда лучше появиться, хотя знаю, что всё уже, наверняка, продумано оператором. Присматриваюсь, как буду влезать в окно, как буду отбиваться от офицера, который принимает меня за грабителя. Представляю, как выглянет из окна Констанца, привлеченная нашей дракой. Как мы будем смеяться, и мне придется угощать офицера вином и разделить с ним наш ужин, пожертвовав бесценными минутами нашей встречи. Наконец он уходит, и мы еще какое-то время терпим, терзаемые желанием, прислушиваясь к его удаляющимся шагам. Одновременно вздыхаем и…

Осветители устанавливают здоровенный «юпитер». Взад-вперед мельтешат плотники, хлопая дверью. Тук-тук слышится в доме. Передо мной узкая улица мощенная камнем, дерево в самом её начале, мощное и ветвистое, заслонившее собой всю улицу, сквозь которое виден дом-скелет. Я уже завис на дереве, взобравшись на нижнюю ветку. Окно её комнаты притягивает, завлекает. Как хочется поскорее перемахнуть через подоконник. «Что, снимают?» – спрашиваю прошмыгнувшую мимо гримершу. Убежала, ничего не сказав. «Снимают? когда уже снимут, скорее бы», – цепляюсь я ко всем, кто пробегает мимо. Все мимо, всем не до меня. Шелестит листва, припекает низкое солнце. Я болтаю ногами, ухватившись за ветку. Понимаю, режимная съемка – ждут сумерек. Но я ждать уже не могу. Соскакиваю на землю и, оглядевшись, легко впрыгиваю в комнату. Сначала ничего нельзя разглядеть. Внутри дома уже по-вечернему сумрачно. Слух едва ловит чье-то пыхтение за ширмой в углу. Меня как из мортиры шарахает обратно в раскрытое окно. Дерево шелестит на ветру потемневшей листвой, томно и интимно. Делаю к нему несколько шагов… И опять врываюсь в дом уже через дверь, и вижу, сидящую перед Агнешкой на корточках костюмершу, подшивающую подол ночной сорочки. Гримерша поправляет ей прическу, припудривает. Оператор смотрит в камеру, готовый услышать: «мотор, начали». Констанца машет мне издали. Режиссер, оторвавшись от текста, жестом просит меня исчезнуть за дверью и не мешать работе. И опять я на улице, и опять медленно иду к дереву…

Она могла его умышленно дразнить (заговариваю я сам себя) так же, как и он мог нарочно дразнить жену мифической связью с Магдаленой Хофдемель. Обоюдные провокации, злые сплетни, но разве даже слухи, доходившие до её ушей о его якобы распутной жизни, не убивают доверия? Откуда взяться доверию, – ухватился за слово мой психонакопитель. «Хочу поговорить откровенно» – и тут же, спохватившись, он виновато тараторит: прости, мол, «прости меня за то, что я так откровенен». Надо думать, что откровенный разговор для них был большой редкостью. Откровенность не тяготит и не пугает, если есть доверие, и тайны сердца не кажутся подводными камнями, о которые больно режутся души. Нет доверия – и откровенность вызывает море конфликтов, обид, взаимных упреков, она рассадник как депрессии, так и подозрительности. Единственный способ сохранить покой в таком доме – всячески избегать её величества откровенности. Но это покой на пороховой бочке, сколько бы он не клялся, что у неё «нет никаких причин печалиться»… Значит там, в её письмах (для нас потерянных), много печали. И причину её надо искать не только в отсутствии денег, в болезнях, но и в неуверенности женщины в завтрашнем дне. Это медленный яд, убивающий ежедневно, незаметно. Он проникает в кровь, делает привычным такое состоянием души, когда слабеет воля, угасает желание жить, но жизнь продолжается. Нет, это не для меня и не для Вольфганга (подумал я) – он домашний, ему не нужны в доме страсти-мордасти. Он и жéнится, чтобы их избежать. «Нет ничего приятней, – говорит он в письме к Констанце, – чем иметь хоть сколько-нибудь спокойную жизнь».

Во время съемки мой Вольфганг теперь уже с опаской подходит к её окну. Он не станет озираться по сторонам и не махнет с ходу, как накануне, через подоконник. Опасность таится там, внутри, в её комнате, в сумерках баденского вечера. Я холодею при мысли, что она сейчас с мужчиной, и сгораю от желания, нагрянув, захватить её врасплох, и хорошо бы – с Зюсмайром, который завизжит от страха своим соловьиным тенорочком. Нехорошее это чувство. Я, пожалуй, был бы даже неприятно разочарован, найдя её мирно спящей в одиночестве. Зюсмайр тщеславный, заурядный, но ему 24 года, он в расцвете сил, и он моложе Констанцы. Он не мог ей не нравиться, особенно на фоне мужа-неудачника. Он одаренный музыкант, голос сладчайший, кастраты позавидуют, он был главным певчим в провинциальной австрийской церкви. Ученик Сальери, постоянно подвергается издевательствам с моей стороны. «Что поделывает мой второй шут? – болтаем мы с Констанцей за ужином, когда инцидент с офицером исчерпан. – Я замаялся выбирать между этими 2 придурками». Я чертовски возбужден после вечерней драки под окном собственной жены. – «Пользуйся услугами своего застольного шута, но, пожалуйста, думайте при этом и говорите обо мне чаще…» Комнатка здесь в Бадене небольшая, можно сказать, монашеская келья. Кровать, комодик с зеркалом, шкаф для одежды, и вот – этот стол, за которым мы сидим. Я веселюсь, как бывало в нашем доме в Зальцбурге, а Констанца хмурится, машинально постукивая об стол вилкой, плохо ест и не поддерживает моих шуточек и придирок к ней и к её «дружку» Зюсмайру. «Мне, признаться, всегда нужен шут, – не унимаюсь я, сжав под столом между ног её ножку. – Если это не Зюсмайр125125
  В тексте зачеркнуто слово Зюсмайр.


[Закрыть], так пусть будет…» Тени от свечей слоняются по комнате, только что не шумят, как ветки под ветром – и меня затягивают в свои шатания. «Хочу танцевать, – выскакиваю я из-за стола, схватив Констанцу, и принимаюсь выделывать невообразимые па, мной сочиняемые под собственный аккомпанемент на губах. «Влепи N.N. (Зюсмайру, то есть) пощечину и скажи, что ты только хотела убить на нем муху, тобой замеченную». Жена недовольна мною, я это чувствую. Не светят мне этой ночью райские кущи… поссоримся, и заснем по отдельности, каждый завернувшись в своё одеяло… Вот тебе и сюрприз.

«Поэтому-то у Констанцы и мог родиться сын от Зюсмайра, а у Магдалены Хофдемель от Вольфганга, – делает свой вывод Агнешка. – Если дома тебя перестают слышать, всегда найдутся уши на стороне».

Мы идем, идем, идем. После въедливого знобкого ветерка с наступлением сумерек всё стихло и сразу стало теплей. Исчезли с улиц прохожие, потемнело небо, попрятались куда-то птицы. От фонаря до фонаря лицо Агнешки заметно меняется, превращаясь из нервного и пылающего на съемках – в отстраненное и усталое.

«Жена – в его понимании – это кто, как думаешь? В их доме она должна была занять место, где когда-то царила мать, Анна Мария.

Агния обернулась:

«Мамой? ты прав!.. кем еще могла стать для него жена? Веди хозяйство, следи за его гардеробом, выслушивай его жалобы и разного рода шуточки, утешай, принимай его друзей – и знай своё место. Да, забыла главное, будь готова как пионерка по первому зову лечь с ним в постель. Какое всё это имеет отношение к Констанце? – никакого», – сжала она обеими руками грудь. «Жарко». Остановилась. «Расстегни».

Оставшись без лифчика, Агнешка двинулась дальше по освещенной улице, помахивая бюстгальтером, и что-то говорила мне о чувственности и смысле жизни.

«Ради кого мне сдерживать себя? Я, как она, отдаюсь своим чувствам… и нас надо принимать такими, какие мы есть».

«А разве Вольфганг думает иначе: „Я счастлив, когда тебе весело, не сомневайся“ – разве это не о том же?»

«Только она в этом очень сомневалась, не раз и не два получая за свою „веселость“ по мордасам, как это случилось в истории с лентой».

«А ты „всё-таки думай, как выглядишь со стороны, и не сердись за эту просьбу“, – лично мне, кажется, тут есть резон; и он без конца умоляет Констанцу: „Прошу тебя, согласовывай свое поведение не только со своей, но и с моей честью“, не позволяй обращаться с тобой фамильярно или слишком вольно».

«Ну да, и в каждом письме: „Ты должна любить меня еще больше именно за то, что я дорожу своей [твоей] честью“. Если такое пишет муж безо всяких на то оснований, конечно, запечалуешься».

«А если так оно и есть, то печально вдвойне».

«Угу. Только в чем оно выражается моё „слишком вольное“ и „фамильярное“ обращение?»

«Не суть важно», – вспыхнул я, и замолк.

«Нет, важно, дорогой, с кем поведешься».

«А для тебя не важен мотив, который позволяет такому господину как N.N грубо с ней обращаться, „вообще-то [судя по отзывам] человеку учтивому, особенно с дамами“, не бабнику и, возможно, не хаму, не развратнику (иначе и говорить было бы не о чем), но именно достойному человеку. И вот такой достойный человек почему-то себе разрешает или „имеет на то какие-то основания“ писать о ней в письмах её мужу всякую похабень. Внешне ты, может быть, и безупречна, но что-то он увидел в твоих глазах? Разве ты не была слишком вольна…»

«С кем же?» – Агния стянула с себя блузку и шла теперь с голой грудью, подрагивавшей в такт её шагам. Лицо веселое, безмятежное. Она торжествовала, видя, как я задохнулся, онемел от её внезапной выходки, при этом был не в силах отвести завороженных глаз. Я шел и оглядывался – вдруг появится кто-то из-за угла.

«Подумай только, что ни с одной женщиной, кого N.N. знает больше, чем тебя, он не ведет себя так грубо, как с тобой… и советует мне попросту отлупить тебя».