![](/books_files/covers/thumbs_240/narodnaya-rus-kruglyy-god-skazaniy-poveriy-obychaev-i-poslovic-russkogo-naroda-75925.jpg)
Автор книги: Аполлон Коринфский
Жанр: Культурология, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 41 (всего у книги 53 страниц)
LIV. Звери и птицы
Разношерстное-разновидное царство зверей, как и разноперое-разноголосое царство птиц, населяющих обступающие человека поля, луга, леса и горы, не только не обойдено живучим словом народной Руси, но отразилось в его прозрачной глубине со всеми своими особенностями. И сказы-предания, и песни, и пословицы, и загадки, и поговорки, и присловья запечатлели в себе оба эти царства во всем их пестром многообразии. То величаво-спокойную речь ведет о них народ-сказатель, то окружает их дымкой таинственного-нездешнего, то пылает от них гневом, то обвивает их кроткой ласкою воспоминания. Мешая дело с бездельем, от страха-ужаса переходя к веселой шутке, он обрисовывает весь этот мир, близкий богатырскому духу пахаря, живущего, как жили и его давние пращуры, заодно с матерью-природою, дышащего одним дыханием с нею.
Зерцало простонародной мудрости – «Книга Голубиная» – устами царя Давыда Евсеевича называет «Индрика-зверя» главою и владыкой звериного царства. «Так и Индрик-зверь всем зверям мати», – гласит «перемудрое» слово и продолжает, наделяя этого диковинного зверя самыми чудесными свойствами:
«Почему тот зверь всем зверьям мати?
Что живет тот зверь во святой горы,
Он и пьет, и ест из святой горы,
И он ходит зверь по поднебесью,
Когда Индрик-зверь разыграется,
Вся вселенная всколыбается:
Потому Индрик-зверь всем зверьям мати!»
В этом сказочном звере легко, по самому его наименованию, узнать единорога, представлявшегося и в не особенно стародавние годы загадочным существом, с которым связывалась в суеверном воображении мысль о сверхъестественной силе и мудрости. Еще в XVII столетии рогу этой «матери всем зверьям» приписывались целебные свойства, и уверенность в этом была настолько велика, что даже царь Алексей Михайлович, по свидетельству дворцовых книг (1655 г.), соглашался за три таких рога заплатить десять тысяч рублей соболями и мягкою рухлядью. Сведущие в целении болезней русские люди того времени были убеждены, что рог единорога не только может оказывать помощь в различных болезнях, но и дает владеющему им человеку уверенность в цветущем здоровье на всю жизнь долголетнюю. «Длиною этот рог до шести пядей и светел, как светло», – повествуют о нем письменные люди, современники Тишайшего царя.
Над птичьим царством ставит седая народная мудрость не менее удивительную Страфиль («Естрафиль», «Страхиль» и «Стратим» – по иным разносказам) птицу. «Страфиль-птица всем птицам мати, – гласит она, – что живет та птица на синем мори, она пьет и ест на синем мори; когда эта птица вострепенется, все синее море всколебается. Потопляет море корабли гостиные, с товарами драгоценными, и топит гостей, гостей торговыих, побивает судна, судна поморския: потому Страфиль-птица птицам мати…» Что это за птица Страфиль – остается для наших дней загадкою, потому что хотя она и напоминает страуса по имени-прозвищу, да тот, как известно, никогда не живывал «на синем мори».
Пословицы, поговорки и всевозможные присловья-прибаутки о звере с птаством пошли в народную Русь больше всего с лесных мест, наособицу богатых зверо– да птицеловами. Облетая на крыльях живучего слова светлорусский простор, переходя из одних словоохотливых уст в другие, они видоизменялись, сообразно с бытом-обиходом той или другой округи, по которой пролегала им путь-дороженька, никакими рогатками-заставами не перегороженная, никем-никому не заказанная. Местные наслоения придавали вольному словесному богатству пестроцветную окраску, из-за которой порою не так-то легко и угадать-распознать, где родина того или иного речения, – олончанин ли, или туляк, или – чего доброго! – обитатель Костромы («недоброй стороны») оговорился-обмолвился им впервые.
«Зверье прыскучее (порскучее?) – Божье стадо!» – гласит народная молвь крылатая, договариваючи к этому: «Пастух всем зверям – Егорий!», «Хранит Господь и дикого зверя!», «У Бога – всякому корму много; всех Господь наделил – кого хлебцем, кого хлебушкой, – не за что ему и зверя лесного обделять: не хлебом, так травой накормит, травы кто не ест – другим зверем-птицей!» и т. д. Немного слов на языке у русского народа про все звериное царство огулом, но множество – про каждого зверя наособицу, начиная царь-зверем (львом), малою мышкою-норушкой кончая. «Знают и зверя по шерсти, как человеку человека по обличью не распознать!», «По когтям да по зубам зверей знать, а человека – по глазам видать!» – говорит он. – «Зверь зверю – человек; человек человеку – зверь!» – приговаривает.
Ко птицам-птахам куда приветливее народное слово, чем к зверю, – знать, ему, крылатому, летающие создания Божии больше по сердцу, чем бегающие-порскающие. Зовет краснослов-народ птиц Божьими, небесными, вольными; порою он завидует им, поневоле на одном месте сидючи. «Эх, крылья бы, крылья мне! Птицей взвился бы, полетел!» – говорит его встосковавшееся по чем или по ком-либо сердце: «Не птах – не полетишь!», «Снесите, вольные птицы, поклон на родимую сторонушку!», «Дайте крылья, крылья мне перелетные!» «Молодость – пташка вольная, старость – раком пятится, черепахой ползет!», «Без крыльев и птица – ком; без воли и радость – не в радость, на свободе и горе – вполгоря!» и т. д. «Что ему делается: ни сеет, ни жнет, как Божья птаха живет!» – говорят деревенские краснословы про беспечных людей, применяя к ним евангельские слова: «Воззрите на птицы небесныя…» «Птица не сеет, не жнет, а сыта живет!» – добавляют другие к этому. Но, по народному же слову, и птица – птице рознь: «У всякой пташки свои замашки!», «Всяка птица своим голосом («свои песни» – по иному разносказу) поет!» «Птицу знать по перьям, сокола – по полету!» Задумываясь над счастьем, посельщина-деревенщина приговаривает: «Счастье – вольная пташка; где захотела, там и села!» По крылатому народному слову – «Нет дерева, на которое не садилась бы птица; а мимо скольких людей счастье, не глядя, проходит?» Вместе с зорькою поднимается пахарь со своего жесткого ложа, вместе с солнышком принимается за работу, памятуя завет дедов-прадедов – набожных-благочестивых людей – о том, что, кто не трудится, тот пусть и не ест, что «трудовой пот – вернее денег» и т. п. Как же ему было не обмолвиться такими поговорками, как, например: «Ранняя птица носок прочищает, поздняя глаза продирает!», «Какая пташка раньше проснулась, та и корму скорее нашла!», «Рано птица с гнезда поднялась – сытнее детят-птенцов накормила!» Знает народ-хлебороб, что без родительских советов да наказов не стать молодому подростку заправским пахарем-хозяином. «Птица не только деток кормит, а и летать учит!» – вылетело у него из уст мудрое – хотя и немудреное – слово. «Учись, умная голова, у глупой птицы, как детей учить!» – наставляет большак семьи молодожена сына (либо внука). «И птица за собой выводок водит!» – приговаривает он несмышленой молодухе-снохе, оставляющей без призора свою детвору да все про девичьи хороводы вспоминающей. «Красна птица перьем – повторяет простодушная народная мудрость, – а человек – ученьем!» Не любо широкой русской душе видеть обок с собою не в меру кичащихся своим случайным положением, слишком высоко задирающих нос выскочек: «Не велика птица!» – роняет она в их сторону меткое слово. «И на вольную птицу есть укорота – силки да тенета!», «Залетела птица выше своего полета!», «Высоко летишь, где-то сядешь!» – слово за словом оговаривают в народе таких людей. «По пташке и клетка!» – осаживает поседелая старина-старинушка беспрестанно жалующихся на свою судьбу птиц невысокого полета, не заслуживающих лучшей участи, чем та, которая выпала на их долю. «Все есть, только птичьего молока нет!» – ведет народная Русь свою речь о чьем-либо несметном богатстве, но тут же сама себя оговаривает: «Птичьего молока хоть в сказке найдешь, а другого отца-мать и в сказке не сыскать!» О ротозеях-простецах сложился прибауток: «Поймал птицу-юстрицу, пошел по рынку, просил полтинку; подали пятак – отдал и так!..»
Жизненный опыт целыми веками подсказывал русскому народу те приметы, перед которыми с некоторою долей изумления останавливаются даже умудренные наукой люди, не знающие, чем и как объяснить их происхождение. Не все приметы оправдываются на деле, но твердо верит в их непреложность простая душа суеверного пахаря. Так, например, опытные охотники, зверующие из поколения в поколение, говорят, что не к добру оставлять убитого зверя в поле. Появится много зверья в соседних с селами лесах – к голодному году. Бежит зверь из лесу неведомо куда – к лесному пожару (а по словам других – к засухе). О птицах свои приметы, на особый лад сложившиеся. Увидит зоркий глаз мужика-погодоведа, что купаются в пыли подорожной мелкие птахи-щебетуньи, дождя начнет ждать. Если сидит-ощипывается домашняя птица – к ненастью, «вольная» – к ведру. Летят стаями пташки на конопляники – к завидному урожаю конопли. Но как об отдельных породах звериных, так и о птичьих семьях существуют приметы – о каждой наособицу.
Изощряясь в словесном единоборстве, деревенские краснословы всегда не прочь загануть захожему человеку и загадку. Подчас такую загадают, что в тупик встанет не набивший разума на догадливости, не наваривший в житейской кузнице языка новичок. «Зверок – с вершок, а хвост – семь верст!» (игла с ниткой), «Деревянная птица, крылья перяные, хвост железный!» (стрела), «Одна птица кричит: мне зимой тяжело, другая кричит: мне летом тяжело, третья кричит: мне всегда тяжело!» (сани, телега и лошадь). «Махнула птица крылом, покрыла весь свет одним пером!» (ночь), «Летела птица через Божью светлицу: тут мое дело на огне сгорело!» (пчела и церковь), «Дважды родился, ни однова не крестился, один раз умирает!» (птица) – сыплет загадками наша деревня.
Русский народ, величающий «Индрика-зверя» всем зверям матерью, признает, однако, за царя царства звериного и могучего льва. Но гордый властитель пустынь и степей мало знаком нашему пахарю-сказателю, знающему о нем больше понаслышке да по лубочным картинкам. Потому-то и обмолвилась о нем русская крылатая молвь словно мимоходом. «Лев мышей не давит!» – гласит она в укор сильным людям, притесняющим слабых. По старинному, и теперь еще не отжившему времени-века, поверью, лев строго блюдет свою царскую власть: «спать – спит, а одним глазом видит». Про тигра, кровожадного соседа царь-зверя, только и знает народная Русь, что он «лютый». Но зато из этой могучей породы облюбовала она в своем живучем слове дальнюю родню льва могучего да тигра лютого – нашу красавицу домашнюю кошку, перенявшую от обоих понемногу свой нрав-обычай. Дикой кошки совсем не знает народное слово, а о своем домашнем «тигро-льве» насказало и невесть сколько поговорок всяких. «Кто кошек любит – будет жену любить!», «Без кошки не изба (без собаки не двор)!», «Знает кошурка свою печурку!», «На мышку и кошка зверь!», «Кошки дерутся – мышкам приволье!», «Напала на кошку спесь, не хочет и с печки слезть!», «Любит кошка молоко, да рыльце коротко!», «Лакома кошка до рыбки, да в воду лезть не хочется!» – говорит-приговаривает наш краснослов-народ, применяя связанные с видом-нравом кошки поговорки ко всевозможным явлениям человеческой жизни. «Поклонишься и кошке в ножки!» – говорится гордецу, которому на роду написано переломить свою спесь-гордость. «У них лады, что у кошки с собакой!» – кивают головой на сварливую супружескую чету. «Захотел от кошки лепешки!» – машут рукою при рассказе о чьей-либо сомнительной щедрости. По простонародной примете: кошка свертывается клубком – к морозу, крепко спит брюхом кверху – к теплу, скребет лапами стену – к ветру непогожему, пол – к замети-вьюге, умывается – к ведру (и к приходу гостей), лижет хвост – к дождю, на человека тянется – обновку (корысть) сулит. Существует старинное поверье, что кошка так живуча, что только девятая смерть и может ее «уморить до смерти». Загадки загадывает посельщина-деревенщина про этого живучего зверя такие, как, например: «Две ковырки, две подковырки, один вертун, два войка, третья маковка!», или: «Выходит турица из-под каменной горицы, спрашивает курицу турица: – Курица, курица! Где ваша косарица? – Наша косарица лежит на пещерских горах, хочет ваших детей ловить. – Ах, горе горевать: куда нам детей девать?» (крыса, кошка, мыши и печь), или: «Идет Мырь-царь, навстречу Мырь-царю Гласим-царь: – Где видел Смотряк-царя? – Смотряк-царь подымается на звеновские горы, со звеновских гор – на пещерские горы, со пещерских гор в Стратилатово царство!» (мышь, петух и кот). В целом ряде других, подобных этим, загадок загадывает народная молвь про кошку и обреченную ей добычу. Мышь зовут «сивой буренкою», приговаривая, что ее «и дома не любят, и на торгу не купят». «Под полом-полом ходит барыня с колом!» – гласит о ней старая загадка. «Мала-мала, а никому не мила!» – подговаривается другая. А и как тут любить этого маленького серенького зверька русскому пахарю, когда об иную пору мышиный народ у него чуть не весь хлеб на гумнах да по амбарам поедает! Недаром заводит русский мужик кошек для борьбы с этим страшным для него зверем и даже особыми заговорами, из уст ведунов-знахарей, заговаривает свои скудные запасы «от мышеяди».
Кошка у древних египтян считалась священным животным. У всех народов она была спутницею колдунов. Народное суеверие приписывает ее видящим в темноте глазам необычайную силу, почерпнутую из мира таинственного. Трехшерстная кошка, по мнению наших пахарей, приносит счастье тому дому, где живет; семишерстный кот является еще более верным залогом семейного благополучия. По словам русских сказок, кошка – чуть ли не самое смышленое животное. Она сама «сказывает сказки» и не хуже дотошного знахаря умеет «отводить глаза». «Кот-баюн» был наделен голосом, слышным за семь верст, и видел за семь верст; как замурлыкает, бывало, так напустит, на кого захочет, заколдованный сон, которого и не отличишь, не знаючи, от смерти. Черная кошка является, по народному слову, олицетворением нежданного раздора: «Им черная кошка дорогу перебежала!» – говорят о врагах, недавно еще бывших чуть не закадычными друзьями. В стародавние годы знающие всю подноготную люди говаривали, что на черную кошку можно выменять у нечистой силы шапку-неведимку и неразменный червонец. Нужна-де ей, окаянной, черная кошка, чтобы прятаться в нее на свят Ильин день, когда грозный для всякой нежити-нечисти пророк сыплет с небес своими огненными стрелами. Еще и в наши дни говорят на Руси, что, кто убьет чьего-нибудь любимого кота, тому семь лет ни в чем удачи не будет. Кто любит-бережет кошек, того этот хитрый зверь охраняет от всякой «напрасной беды». Много и других поверий связано с ним в богатом суеверной памятью русском народе.
Собирающий дани-выходы с пчелиных бортей и пасек, лесной воевода медведь, исстари веков живущий по соседству с краснословом-пахарем, дал обильную пищу его красному слову-преданию. Запечатлелся он своим неуклюжим обликом во многом множестве пословиц, поговорок, прибауток и загадок, каждая из которых росла-повыросла на утучненной веками почве народной жизни – веками богатырского труда, подвижнического терпения и простодушной мудрости. Окрестил русский народ медведя Мишкой, Михайлой Иванычем величает, Топтыгиным прозываючи. Распознали-разведали двуногие соседи обитателя лесных берлог весь норов его, знают, что незлобив и даже добр по-своему – по-медвежьему – он, если его не трогать; но что охотникам, выходящим на него с топором да с рогатиной, совсем напрасно полагаться на его доброту: умеет он быть грознее грозного воеводы – того и гляди из «косолапого Мишки» превратится в свирепое лесное чудовище. «Отпетыми» зовут завзятых медвежатников, при каждом выходе на охоту провожая их, как на смерть. «Всем пригнетыш!» – прозвали медведя даже и по тем местам, где еще на нашей памяти водили их на цепи с кольцом в губе вожаки, заставлявшие лесных воевод давать и серому люду деревенскому, и господам-боярам целые представления: показывать, как ребята горох воровали, как пьяные мужики по канавам валяются, как старые старухи, как молодые молодушки ходят, и всякие иные премудрости. Плясал медведь на цепи, угощался медком да винцом, потешал честной люд православный, а сам – только бы сорваться с цепи! – все в лес норовил убежать на свободное житье привольное. Оттого-то, вероятно, и сложилась старая пословица ленивых работников, любящих откладывать со дня на день свою, даже и урочную, работу: «Дело не медведь – в лес не убежит!» Увалень-медведь: идет-нейдет, сопит, с боку на бок переваливается, а ломит наверняка: где прошел, там и чуть не просека в лесу. Присмотрелся к его «вожеватости» деревенский приметливый люд: «Экий медведь! – говорит он о неповоротливых мужиках. – Так и прет, не разбирая!»; «У него все ухватки медвежьи: как увидит, облом, так и облапить норовит!» – оговаривают привередливые красные девушки неуча-парня. «Корова комола (безрога), лоб широк, глаза узеньки; в стаде не пасется и в руки не дается!» – обрисовывает самарская загадка пасущегося весной-летом в лесных трущобах, а на зиму заваливающегося в теплую берлогу да целую зиму сосущего свою жирную лапу медведя. «Медведь – лешему родной брат, не дай Бог с ними встренуться!» – говорят симбирские подлесные жители, а сами (кто посмешливее!) приговаривают, прибаутки ладят: «Ванька малый, где был? – У Тули! – Чего ел? – Дули! – Кого видал? – Воеводу! – В чем он? – В черной шубе и кольцо у губи!» От псковичей пошла гулять по светлорусскому простору такая загадка в лицах: «Пошел я по тухтухту (на охоту), взял с собой тавтавту (собаку), нашел я храп-тахту (медведя); кабы не тавтавта, съела бы меня храп-тахта!» О том, как собирает медведь дань с народа пчелиного, существует немало всяких россказней.
По медвежьему хотенью и зима студеная длится: как повернется он в своей берлоге на другой бок, так и зиме ровно половина пути до весны осталась.
Волк, лиса и заяц стоят следом за медведем, лесным воеводою, в словесном воспроизведении народной Руси, причем каждый из этих трех представителей дикого звериного царства вносит в общую картину последнего свои, только ему одному присущие, черты. Первый является ярким воплощением злобного хищничества; вторая – сама хитрость, умеющая заметать хвостом следы своей вороватости; третий – воплощенная трусость и незлобивость. Самыми выразительными для них можно назвать присловья: «Из-под кустика хватыш!» (волк), «В чистом поле увертыш!» (лиса) и «Через путь предыш!» (заяц). Едва ли возможно точнее определить в немногих словах весь их нрав-обычай.
Еще лучше медвежьей знакома волчья повадка русскому пахарю, то и дело приходится ему сталкиваться лицом к лицу с этим хищником: то зарежет он корову, забредшую из стада в лес, то дерзко ворвется в самую средину стада и выхватит овцу-другую, а то даже заберется темной ночью на двор, если голоден очень. «Волка ноги кормят!» – говорит народная Русь, а сама приговаривает: «Не за то волка бьют, что сер, а за то, что овцу съел!» Но тут же и применяет она волчьи качества к своему брату-человеку, не отдавая предпочтения последнему: «Двуногий волк опаснее четвероногого!», «Сытый волк смирнее ненасытного человека!» Сплошь да рядом можно услышать такие пословицы-поговорки, как: «Стань ты овцой, а волки готовы!», «Выть тебе волком (с голоду) за твою овечью простоту!», «Пастухи воруют, а на волка поклеп!», «Видать волка и в овечьей шкуре!», «Пустили волка в хлев!», «Сказал бы словечко, да волк недалечко!». Видит краснослов-народ около себя всяких хищников, но, и видя, не сидит из предосторожности у себя по запечью: «Волков бояться – в лес не ходить!» – говорит он, выходя прямо к ним навстречу. Слышит мужик-простота, что обок с ним возводят на кого-нибудь злую напраслину, невольно вырывается у него поговорка: «И то бывает, что овца волка съедает!» Пригляделся он к хищному люду: «Не клади волку пальца в рот – откусит!» – гласит о последнем крылатая молвь. «Дай денег в долг, а порукой будет волк!» – обмолвилась народная Русь о любителях занимать без отдачи; «Как волка ни корми, все в лес глядит!» – о людях, которых не приручить; «Отольются волку овечьи слезы!» – о том, что не избежать злому человеку заслуженного волчьим нравом возмездия; «Обманет – в лес, как волк, уйдет!» – о ненадежном товарище-сотруднике; «И волки сыты, и овцы целы!» – о таких случаях, когда концы недоброго дела спрятаны в воду, а те, над кем это дело сделано, еще не совсем обобраны. Приходится кому-нибудь случайно покривить душой, не под силу против всех прямой дорогой идти, когда все колесят вокруг да около; и вот – в оправдание готова у него подсказанная горьким опытом поговорка: «С волками жить – по‑волчьи выть!» Простонародные приметы гласят, что если перебежит путнику дорогу волк, это – к счастью; покажется много волков в какую зиму под деревней – к голоду. В некоторых местностях называют волка «страхом»: «Страх (волк) тепло (овцу) волочет!» – говорят рязанцы, любители загадок; «Страх тепло тащит, а тепло – караул кричит!» – вторят им симбирские краснословы. По всему светлорусскому простору ходит такая загадка о волках: «За лесом, за лесом жеребята ржут, а домой нейдут!» По стародавнему поверью, от нападения волков можно зачураться путнику именем св. Георгия Победоносца: но это только в таком случае, когда тот, на кого нападают волки, не обречен им на растерзание за грехи. Белый волк – царь-волк; если встретится с ним человек – не быть ему живому, даже если в руках ружье.
Волк, по народным сказаниям, является олицетворением темной тучи, заслоняющей солнце, и вообще темноты. «Пришел волк (темная ночь) – весь народ умолк; взлетел ясен сокол (солнце) – весь народ пошел!» – загадывается старинная загадка. «Облакыгонештеи от селян влъкодлаци нарицаються; егдау бо погыбнеть лоуна или слънце – глаголють: влъкодлаци лоуну изъедоша или слънце; си же вься басни и лъжа суть!» – говорится в Кормчей Книге. Волком иногда оборачивался, по слову языческой старины, даже сам Перун, появляясь на земле; колдуны и ведьмы старались подражать богу богов славянских. В одном из наиболее древних заговоров причитается о том, что на сказочном острове Буяне «на полой поляне светит месяц на осинов пень – в зеленой лес, в широкой дол. Около пни ходит волк мохнатый, на зубах у него весь скот рогатый…» Повторяющиеся не только на Руси, но и у всех славянских и соседних с ними народов сказки об Иван-царевиче и сером волке наделяют этого зверя-хищника даже крыльями. Летает он быстрее ветра, переносит – серый – на своей спине царевича из одной стороны света белого в другую, помогает ему добыть чудесную жар-птицу, золотогривого коня и всем красавицам красавицу – Царь-Девицу. Говорит этот сказочный волк голосом человечьим и одарен необычайной мудростью. Старинное малорусское поверье подает пахарю-скотоводу совет класть в печку кусок железа – в случае, если отобьется от стада, забредет в лес животина, ни за что не тронет тогда ее лютый зверь-волк. С зимнего Николы, говорит народ, начинают волки рыскать стадами по лесам, полям и лугам, осмеливаясь нападать даже на целые обозы. С этого дня вплоть до Крещенья – волчьи праздники. Только после крещенского водосвятия и пропадает их смелость. По рассказам ямщиков, волки боятся колокольного звона и огня. Поддужный колокольчик отгоняет их от проезжего: «Чует нечистая сила, что крещеные едут!» – говорит бывалый, состарившийся за ямской гоньбою люд. Во всей новгородской округе для предохранения скота от волков, в зимнее время подбирающихся по ночам к задворкам, еще недавно было в обычае обегать села-деревни с колокольчиком в руках, причитая под звон: «Около двора железный тын; чтобы через этот тын не попал ни лютый зверь, ни гад, ни злой человек!» Верящие в силу колдовства люди рассказывают, что если навстречу свадебному поезду бросить высушенное волчье сердце, то молодые будут жить несчастливо. Волчья шерсть считалась в старину одною из злых сил в руках чародеев.
Собака – одной породы с волком, но с давних времен стала его лютым врагом, защищая-оберегая хозяйское добро. Недаром сложилась неизменно оправдывающаяся в жизни поговорка: «Собака – человеку верный друг!» Заслышит волк собачий лай, сторонкой норовит обойти, знает, серый, что зубы-то у этих сторожей острые, а чутье – на диво. О своем верном друге-стороже насказал краснослов-пахарь немало всяких крылатых словец, и все они в один голос говорят о собачьей привязанности, о собачьем «нюхе» (чутье), о собачьей неприхотливости. По собачьему лаю узнает сбившийся с дороги путник, где поблизости жилье человеческое. По нему же загадывают на Святки и красные девушки: «Гавкни, гавкни, собаченька, где мой суженый!» Многое множество примет связано с хорошо знакомым деревенскому человеку собачьим нравом. Если собака, стоя на ногах, качается из стороны в сторону – к дороге хозяину; воет пес, опустив морду вниз (или копает под окном яму), – быть в доме покойнику; воет, подняв голову, – ждут пожара; траву ест собака – к дождю; жмется к хозяину, смотря ему в глаза, – к близящемуся несчастью; мало ест, много спит – к ненастной погоде; не ест ничего после больного – дни того сочтены на небесах.
«Не бывать волку лисой!» – говорит старая пословица. И впрямь так: весь нрав ее – на свою особую стать. Зовет ее народ «кумушкой», «Патрикеевною» величает. «Лисой пройти», в его устах равносильно со словом схитрить («спроворить»); есть даже особое словцо – «лисить». Лиса – слабосильнее волка не в пример, да, благодаря своей повадке, куда сытнее его живет. Она – «семерых волков проведет»: как ни стереги собака от нее двор, а все курятинки добудет. «Лиса и во сне кур у мужика в хлеве считает!», «У лисы и во сне ушки – на макушке!», «Где я лисой пройдусь, там три года куры не несутся!», «Кто попал в чин лисой, будет в чине – волком!», «Когда ищешь лису впереди, она – позади!», «Лиса все хвостом покроет!» – перебивают одна другую старинные пословицы-поговорки. «У него лисий хвост!» – говорится о льстивых хитрецах. В простонародных сказках лиса, обыкновенно, выводится обок с зайцем, который представляется рядом со своей пушистой соседкой еще трусливее и беззащитнее. «По лесу-лесу лисье жаркое в шубейке бежит!» – загадывают про него на Среднем Поволжье. «Труслив, как заяц!» – говорят в просторечье о робких не в меру людях. Зовут белого зимой, серого по осени, рыжего летом трусишку-зверька «косым». Все поговорки о нем – охотничьи. «Делу время – потехе час!» – говаривали с давних дней на Руси. И вот любо охотнику целыми часами гоняться за косым. «Коня положу, да зайку ухожу!», «Не дорог конь – дорог заяц!», «Рубль бежит, сто догоняют!» Перебежит косой заяц дорогу – лучше вернуться домой, по охотничьей примете, а то никакого толку не будет весь день. Трусоват заяц, а есть на свете и другой зверь, что, по народному слову, и его боится: лягушка, прячущаяся в своей болотине при виде такого страшилища… В песнях зайцу-трусу посчастливилось – не «косым» зовут там его, а «заинькой» величают. Его именем прозываются в северной и средней полосе России особые игровые-хороводные песни (в Вологодской, Тверской, Псковской, Вятской, Тульской, Новгородской и Орловской губерниях). «Заинька, по сеничкам гуляй-таки, гуляй; серенький, по новеньким разгуливай, гуляй!» – запевается одна из таких «заинек-песен». «Заинька, и где был, побывал? Серенький, и где был, побывал? – Был, был, парень мой, был, был, сердце мой, я во лесе в ельничке, во зеленом сенничке!» – вторит ей другая, в ином месте записанная. «Что ж ты делал, заинька? Что ж ты делал, беленькой? – Я капусту ломал, зеленую поглодал!» – заливается третья, переносящая заиньку из лесу в огород. Каждая из этих песен продолжается вопросами о том, что делал заинька, которого, кстати сказать, изображает ходящий в кругу хоровода, и кончается припевом, вроде: «Заинька, поклонись, серенькой, поклонись! Заинька, кого любишь, серенькой, кого любишь, заинька, поцелуешь, серенькой, поцелуешь»… Заинька-парень целует которую-нибудь из девушек под припев хоровода: «Вот как, вот так, поцелуешь!»… После этого его заменяет поцелованная, а он присоединяется к поющим, которые заводят новую песню-«заиньку». Чаще всего – если в кругу стоит-ходит девушка – поется: «Стелю, стелю постелюшку, стелю пуховую!», кончающаяся словами: «Кого люблю, кого люблю, того поцелую!»… Заяц не только воплощение трусости, но и олицетворение быстроты. Потому-то быстрое, едва уловимое мелькание отблеска солнечных лучей на стенах, потолках и полу называется «зайчиком». Это название относится в народе и к синим огонькам, перебегающим по горящим угольям. В старину повсеместно на Руси зайчатина считалась поганой пищею; еще и до сих пор не везде станут у нас есть зайца, не говоря уже о староверах-раскольниках, у которых это прямо-таки воспрещается. Простонародное суеверие не советует вспоминать о зайце, плавая во время купания: Водяной утопить за это может.
Белка, красивый пушистый зверек, столь оживляющий своим непоседливым бойким нравом пустынное безмолвие северных угрюмых лесов, то и дело упоминается в старинных русских сказках. Перепрыгивает она с ветки на ветку, поет-распевает, по словам сказочников, веселые беличьи песенки, а сама – знай грызет орехи: не простые орехи, скорлупа у них из чистого золота, а зерна-ядрышки – жемчужные. Если случайно забежит из лесу в деревню белка, быть для всей деревни худу – гласит седое народное слово. Оно же, это умудренное многовековым опытом слово, сохранило до наших дней поверье о том, что, если волки воют по залесью да белки скачут по опушкам, – надо ждать либо морового поветрия, либо войны. «Вертлява, а не бес!» – загадывается про белку.
Из других представителей звериного царства упоминается в сказаниях русского народа об олене. Воображению славянина-северянина, жившего обок с нерусью-оленеводами, каждое грозовое облако представлялось оленем, везущим по небесному морю-океану колесницу Перуна-громовника. С Ильина дня, по наблюдениям деревенских погодоведов, холодеет в реках и озерах вода. Народ перестает с этой поры купаться, говоря, что грех и ни к чему доброму не поведет купанье после того, как «олень омочит свой хвост». С этим поверьем имеют немало общего германские предания о «солнечных оленях». Среди русских свадебных песен попадаются и такие, в которых речь идет об олене с золотыми рогами. «Не разливайся, мой тихий Дунай! – поется в одной из них, записанной в Московской губернии. – Не заливай зеленые луга; в тех ли лугах ходит оленюшка, ходит олень – золотые рога. Мимо ехал свет Иван-господин: – Я тебя, оленюшка, застрелю, золотые роженьки изломлю! – Не убивай меня, свет Иван-господин! В некое время я тебе пригожусь: будешь жениться – на свадьбу приду, золотым рогом весь двор освещу!» («…в терем взойду, всех гостей взвеселю!» – добавляется к этому в тождественном во всем остальном саратовском разнопеве).
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.