![](/books_files/covers/thumbs_240/narodnaya-rus-kruglyy-god-skazaniy-poveriy-obychaev-i-poslovic-russkogo-naroda-75925.jpg)
Автор книги: Аполлон Коринфский
Жанр: Культурология, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 30 (всего у книги 53 страниц)
XXXVIII. Новолетие
Первый день сентября-месяца, на который приходится празднование памяти св. Симеона Столпника, с XV по ХVIII век считался у нас на Руси, по примеру Александрийской церкви, днем «Новолетия»: с этого дня начинался новый год. 1 сентября 1699 г. Петр Великий в последний раз «торжествовал, по древнему обычаю своих предков, начало нового лета и на большой Ивановской площади, сидя на престоле в царской одежде, принимал от патриарха благословение, а от народа приветствие, и сам поздравлял его с новым годом, который в 1700 г. он уже праздновал 1 января». В допетровские же времена цари московские и всея Руси справляли сентябрьское Новолетие заодно с народом русским. День св. Симеона, заканчивавший старое и начинавший новое лето (год), а потому и называвшийся днем Симеона Летопроводца, являлся одним из торжественных дней общения царя с народом, во множестве стекавшимся не только со всей Москвы Белокаменной, но даже изо всех ближайших пригородов, – «лицезреть пресветлыя царския очи» в стены Кремля златоглавого. Здесь из года в год совершалось, по нерушимому завету старины, летопровождение, или «действо многолетняго здоровья».
Богомольные царские выходы, приближавшие священную особу царя к народу и придававшие особый блеск церковным «действам», ознаменовывавшим собою главнейшие годовые праздники, поражали иностранцев не только своим великолепием, но и самобытностью.
Действо Новолетия начиналось раскатом выстрела вестовой пушки в Кремле. Это происходило ровно в полночь. Выстрелом возвещался жителям Белокаменной, а за ними и всей Руси Православной, миг наступления нового года. Вслед за ним начинал гудеть большой колокол с колокольни Ивана Великого. Кремлевские ворота распахивались, и «всенародное множество» наполняло Кремль, чтобы встретить Новолетие вместе с государем. Царь выходил из своих палат в четвертом часу дня (десятом утра, по нашему счету). В Успенском соборе совершалась в это время патриаршая утренняя служба. «Государев богомолец» выходил, предшествуемый образами и сонмом духовенства в западные двери. На дворе церковном, перед вратами, совершалось «патриаршее молитвословие», вслед за которым царь благоговейно подходил к Евангелию и осенялся благословением патриарха. Затем сопровождаемое звоном «во все колокола с реутом» шествие следовало на Ивановскую площадь, между Архангельским и Благовещенским соборами. Здесь, против Красного крыльца, посреди площади, воздвигался обширный помост, выстланный богатыми коврами и огороженный расписною решеткою. По описанию Забелина, с восточной стороны этого помоста ставились три налоя с иконою св. Симеона-Летопроводца – на одном из них. Возжигались свечи в серебряных преданалойных подсвечниках. Ставился особый «столец» для освящения воды. С западной стороны устраивались два «места»: государево, обитое червчатым бархатом и серебряною объярью (парчою), и патриаршее – крытое ковром персидским. Государево место было подобно трону: вызолочено, расписано красками и имело вид пятиглавого храма с одною большой главой посредине и четырьмя малыми – по углам; на главах, сделанных из прозрачной слюды, реяли двуглавые золоченые орлы. Под колокольный звон государь вступал на свое место через створчатые слюдяные двери. Звон умолкал. Ближайшие стольники поддерживали под руки государя, прикладывавшегося на ступенях своего места к иконам. Патриарх, осеняя царя крестом, вопрошал его «о его царском здоровье». Духовенство размещалось в это время по обе стороны мест государя и патриарха; ближние люди царские становились, по чину, по правую сторону государя и за его местом. Вся площадь, «по предварительной росписи», заполнялась еще до выхода государева служилыми людьми в золотных и других праздничных кафтанах. На паперти Архангельского собора стояли иноземные послы, приезжие иностранцы, а также посланцы из отдаленных русских областей. Ратный строй стрельцов, со знаменами, ружьями и в цветном платье, завершал величественную картину, окаймленную живой рамою несметной народной толпы. Начиналось молебствие с водоосвящением. Митрополиты, архиепископы, а за ними и все иное присутствовавшее духовенство по двое подходили и били поклоны перед царем и патриархом – наособицу. Осенив государя крестом по окончании молебного пения, патриарх «здравствовал ему речью», заканчивавшеюся возгласом: «Здравствуй, царь-государь, нынешний год и впредь идущия многая лета в род и во веки!» («Древн. Росс. Вивлиофика», X). Государь, в ответ на пространную речь патриарха, кратко благодарил своего богомольца. Затем государя и патриарха поздравляли по очереди духовные власти, бояре и все сановные люди, кланяясь «большим обычаем», т. е. почти до земли. Государь отвечал на поздравление духовенства наклонением головы, а боярам – поздравлением. После этого государя поздравляли с новым летом все стрелецкие полки; а за ними – весь народ, бывший в Кремле, «многолетствовавший» царю, ударяя челом в землю, как один человек. Ответив народу поклоном, приложившись ко кресту и приняв патриаршее благословление, государь шествовал в Благовещенский собор к поздней обедне, а оттуда – в свои палаты царские. Действо новолетия заканчивалось. Из казны государевой раздавалась в этот день обильная милостыня нищим и убогим, чтобы все они «молили о многолетнем здравии государя царя». Новое «лето» вступало в свои права – при облетавшем столицу всенародном возгласе: «Здравствуй, здоров будь, на многая лета, надежа государь!»
В правовом отношении день нового года имел в старину немалое значение для народной жизни. Он – вместе с Рождеством Христовым и Троицыным днем – был сроком, когда должно было приезжать в Москву «ставиться на суд пред государем и его боярами». Кто из судившихся не являлся к «началу индикта» на срочный суд, тот считался виновным, и его противнику выдавалась «правая грамота». Местом суда на Семен-день назначался Приказ Большого Дворца. Государю представлялись на усмотрение те особо важные дела, которых не могли разрешить наместники, приказчики городовые и волостели. Суд царев считался равным Божьему. В приговорах уличенным в преступлениях так прямо и объявлялось: «Пойманы вы есте Богом и Государем Великим». В день Новолетия ставились обвиняемые на суд и пред патриархом. По уложению царя Василия Ивановича Шуйского (1607 г.), было установлено относительно крестьян-перебежчиков, что «если не подадут челобитья по 1 сентября о крестьянах, то, после того срока, написать их в книги за тем, за кем они ныне живут». Этот же день, по установившемуся с давних времен и вошедшему в силу закона обычаю, являлся сроком уплаты оброков, даней и пошлин. Им начинались и заканчивались условные договоры между поселянами и торговыми людьми. С него сдавались во временное пользование земли, рыбные ловли и всякие другие угодья.
В стародавние годы соблюдались в Семенов день на Руси обычаи – «пострига» и «сажание на коня», о которых сохранились летописные свидетельства с XII века. Постриги совершались над сыном-первенцем в каждом благочестивом русском семействе, начиная с великокняжеского. Обряд постригов детей великокняжеских происходил в церкви и совершался епископом; у бояр и простолюдинов это делалось дома, в присутствии ближайшей родни, рукою крестного отца. Выстриженные на темени младенца волосы передавались матери, зашивавшей их в ладанку. Кум и кума выводили крестника на двор, где отец дожидался их с объезженным конем, на которого и сажал своего первенца. Кум водил коня под уздцы, а отец придерживал сына рукою. У крыльца отец снимал ребенка с коня и передавал его куму, в свою очередь вручавшему крестника куме – «из полы в полу», с поклонами. Кума вела младенца к его матери и приветствовала последнюю ласковым словом. В горнице подносились куму и куме подарки, а они отдаривали крестника. За торжественным обедом кум с кумою разламывали на крестниковой голове пирог с пожеланиями «новопостриженному» всяких удач в жизни. Эти обычаи давно уже исчезли из обихода русской народной жизни; дольше всего сохранялись они у казаков и старообрядцев.
С первым днем сентября-месяца связано, однако, и в настоящее время у русского народа немало обычаев, примет и поверий, ведущих свое начало из более или менее отдаленного прошлого. Вся неделя с 1-го по 8-е число слывет на Руси «Семенскою». Она же зовется и «бабьим летом», – хотя это последнее по большей части продолжается, по местному неписаному месяцеслову, и до половины месяца. Со дня нашего старинного Новолетия начинаются, по народной примете, первые холода, готовые перейти если еще не в морозы, то в заморозки. Еще за несколько дней (а именно 29 августа) начинают загадывать в деревне о холодах – по отлету птиц да по паутине, носящейся в воздухе. «Батюшка-сентябрь не любит баловать!» – гласит народное слово. – «В сентябре держись крепче за кафтан!» Деревенский опыт посмеивается над наступившим бабьим летом, приговаривая: «Как ни хвались, баба, бабьим летом, а все глядит осенина-матушка: на дворе сентябрь – в сентябре одна ягода, да и та горькая рябина!» Но в то же самое время этот умудренный жизнью опыт зорко примечает приметы первого дня осмеиваемого им «лета». Этот день оказывает влияние на всю последующую осень: если на него ясно, то и вся осень будет ведренная; если луга в этот день опутаны тенетником, если гуси гуляют стадами, если скворцы не летят, – то вся осень будет сподручною для деревенских работ, т. е. ясною. А работы в деревне и к этому времени немало: ждут они мужика-хлебороба и в огороде, и на гумне, и вокруг двора. С Семена-дня бабам всяких забот чуть ли не больше, чем мужику-домохозяину. С этого времени принимается деревня мять и трепать пеньку, молотить выбранный лен и расстилать его по лугам. В этот же день, вечером, «затыкают красна», т. е. начинают ткать холст, затевают «супрядки» – садятся за прялки и веретена.
Первое сентября – день «запашек» (опахивания) полей – для ограждения их ото всяких напастей со стороны вечно враждующей с народом-пахарем темной нечистой силы. В этот же день во многих местностях в обычае – перебираться в новые дома и справлять новоселье. Варится брага, пекутся пироги; на пирушку зазываются хозяевами нового дома тесть с тещею, сваты, дяди и кумовья. Гости присылают и приносят на новоселье хлеб-соль и подарки – каждый по своему состоянию, кроме кума и кумы, которые непременно должны принести полотенце и мыло. Пирушка затягивается; только поздним вечером начинаются проводы гостей. Но еще до всего этого, до прихода последних, совершается завещанный предками-пращурами обряд: перейти в новое жилье не решается ни один крестьянин, не пригласив на новоселье старого хозяина, дедушку-Домового. В покидаемой хате в последний раз топится печь. Старая бабка, остающаяся на прежнем пепелище одна, выгребает из печки все угли в печурку. В полдень поспешно собирает она в припасенный заранее горшок все не погасшие до того времени угли, накрывает посудину скатертью и, обращаясь к заднему углу избы, говорит: «Милости просим, дедушка, к нам на новое жилье!» Затем уходит бабка на новый двор, где у распахнутых настежь ворот ее ожидают хозяева с хлебом-солью. Подойдя к воротам, старуха стучится в верею и спрашивает: «Рады ли хозяева гостям?» – «Милости просим, дедушка, к нам на новое место!» – с поклонами отвечают ей ожидающие. Старуха идет в новую избу, в сопровождении несущих хлеб-соль хозяев, и ставит горшок с углями на стол; взяв скатерть, она трясет ею по всем углам и высыпает угли в печурку. После этого только и возможно, по мнению суеверных крестьян, есть хлеб-соль в новом доме. Горшок, в котором перенесен сюда «Домовой», разбивается и зарывается под передний угол нового дома.
Деревенская молодежь не отстает от стариков в суеверных обычаях – почти всегда, впрочем, обращая их в игру-забаву. Так, на Семен-день, совпадающий с древним праздником в честь Белбога, крестьянские девушки хоронят мух и тараканов, покровителем которых, между прочим, считался и названный славянский бог. Для этого делаются гробки из свеклы, репы или моркови, в которые и кладутся погребаемые насекомые, а затем зарываются в землю. При этом поется немало песен, ничего общего ни с «богом мух», ни с какими погребальными обычаями не имеющих. Погребальщицы, разряженные в свои лучшие наряды, играют песни, а парни, тайком собирающиеся поглядеть на девичью забаву, высматривают себе подходящих невест. После похорон девушки идут вместе с выбегающими к ним из своей засады парнями пить брагу, и вслед затем деревня оглашается протяжною хоровой песнею:
«Ай, на горе мы пиво варили;
Ладо мое, Ладо, пиво варили!
Мы с этого пива все вкруг соберемся;
Ладо мое, Ладо, все вкруг соберемся!..»
Семен-день с давних пор чествуется не только работниками, но и охотниками. В старину в этот день выезжали бояре охотиться за зайцами. Это можно наблюдать и до сих пор на Руси. Существует поверье, что «от семенинского выезда лошади смелеют, собаки добреют и не болеют» и что также и «первая затравка наводит зимою большие добычи».
В новгородской-валдайской округе записано любопытное поверье об угорь-рыбе. На утренней ранней зорьке выметывается она в Семен-день из воды на берег и ходит-перескакивает по лугам на три версты по росе. Смывает-сбрасывает с себя она все свои лихие болести – на пагубу человеку. Потому-то и не советуют знающие люди выходить до спада росы в этот день на берег реки. Угорь слывет на деревенской Руси запрещенной рыбою. Можно его есть, – говорят сведущие старики, – только тогда, когда «семь городов наперед обойдешь – никакой яствы не найдешь», да и тогда запрещается вкушать голову и хвост угря. Народное суеверие принимает его за «водяного змея, хитраго и злобнаго», поясняя при этом, что за великие прегрешения этому змею положен запрет на жало: «не жалить ему веки вечные ни человека, ни зверя». Знахари заставляют угря быть вещим помощником их гаданий: они кладут его на горячие уголья и, по направлению его прыжков, стараются обозначить место, где укрыта похитчиками какая-либо пропавшая вещь. При этом они заклинают его именем св. Марфы, матери Симеона-Столпника, память которой чествуется Православной церковью в один день с ее преподобным сыном.
XXXIX. Воздвиженье
Приближается к концу первая половина сентября-листопада – с последним днем второй недели его приходит на Святую Русь праздник Воздвижения Честнаго и Животворящего Креста Господня, установленный Церковью в воспоминание обретения св. царицею Еленою Креста, на котором был распят Спаситель мира – Сын Божий. Воздвижение – заключительный день бабьего лета, третья (и остатняя) встреча осени. С его приходом последняя вступает в свои неотъемлемые права, заставляя сельского жителя все чаще и чаще призадумываться о глядящей к нему во двор лиходейке-зиме – с ее морозами, буранами и зачастую приходящей вместе с ними бескормицей-бесхлебицей, являющеюся грозным бичом пахаря-хлебороба, живущего доброхотными щедротами земли. «На дворе Воздвиженье, последняя копна с поля движется, последний воз на гумно торопится!» – говорит деревня, любящая и ценящая всякое слово красное. – «На Воздвиженье шуба за кафтаном тянется!», «На Воздвиженье зипун с шубой сдвинется!», «Вздвиженье кафтан сымет, шубу наденет!», «Вздвиженье – последний воз сдвинулся с поля, а птица – в отлет!», «На Вздвиженье ни змея и никакой гад по земле сырой не движется!» и т. д. Третья встреча осени – «первые зазимки». Но еще не пугают они в меру зябкого мужика, знающего, что настоящую весть о зиме может принести только Покров-батюшка. Только первый снег, раньше 1 октября почти нигде на Руси не выпадающий, и кладет почин необлыжной стуже. Покров – зазимье: на него – «до обеда осень, а после обеда – зимушка-зима», по народной поговорке, совпадающей с ильинскою, гласящей, что «на Илью до обеда лето, а после обеда – осень». По старинной примете: «Вздвиженье осень зиме навстречу двигает!», а зима, в свой черед, на этот праздник «со бела гнезда сымается, к русскому мужику в гости собирается, – сем-ка (говорит) я, зима-зимская, на Святой Руси погощу, серого мужика навещу, хлебальных пирогов поем, пива поотведаю, свадьбы сыграю-отпраздную!»… Воздвиженье – постный праздник. «Хоть на воскресный день придись Воздвиженье, а все на него – пятница-середа, постная еда!» – говорят в народе. «Кто не постит Воздвиженью – Кресту Христову, – на того семь грехов воздвигнутся!» – замечают о строгости однодневного поста Воздвиженского благочестивые блюстители церковных уставов: «Кто скороми на Воздвиженьев день чурается – тому семь грехов прощается!», «У кого на столе убоина о Воздвиженье – тот все свои молитвы убивает, а новой не знает – не ведает, нечем ему Бога помолить!»
На Воздвижение в старые годы по многим местам воздвигал православный люд обыденки-часовни да церковки малые – по обещанию (в честь праздника). Это считалось особенно угодным Богу. Еще и до сих пор ставят в этот день по деревенской Руси придорожные кресты обетные, в благодарность за избавление от зла-напасти, морового поветрия, лихого попущения. В обычае воздвигать-поднимать об эту пору и кресты на новостроящихся храмах. Есть местности, где каждогодно совершаются на этот праздник крестные ходы вокруг сел-деревень, – что, по народному представлению, ограждает ото всякого лиха на круглый год. Подымают иконы богобоязненные люди на Воздвиженьев день и для обхода полей, с молитвою о будущем урожае. Молятся «празднику» и о болящих-страждущих, чтобы Господь воздвиг их с одра болезни. «С верою помолиться праведному человеку на Воздвиженьев день, так Животворящий Крест и со смертного ложа подымет!» – говорят в народе, твердо памятующем дедовский завет о том, что «правда сильна верою, а вера – правдою» и что одна без другой мертвы на просвещаемой светом Христовым темной земле.
По старинному простонародному сказанию, еще недавно повторявшемуся в Среднем Поволжье, на Воздвижение происходит битва-бой между «честью» и «нечестью». Поднимаются в этот день, – гласит сказание, – воздвигаются одна на другую две силы: правда и кривда, «свято» и «несвято»… И зачинает осиливать наваждение от лукавого, и починает колебаться все стоящее за веру правую и правду верную. Дрожит-колышется, сотрясается Мать-Сыра-Земля… Но вот воздвигается из недр ее Свят-Господень Крест; вся вселенная сияет, как солнце, от его нетленных-негаснущих лучей. И тает, как воск – от огня, все злое-нечистое, все сильное кривдою мира – пред этим лучезарным Крестом. Побеждает все праведное, все чистое… «И так до скончания века веков», – гласит заключительное слово поволжского сказа, свидетельствующего о непоколебимой вере народа в торжество правды, несмотря на обуревающее мир зло, ходящее по свету белому, обок с черной бедой-невзгодою, все затмевающей-туманящею.
В другом сказании, приуроченном ко дню Воздвижения Честнаго и Животворящего Креста Господня, повествуется о самом событии, связанном с этим праздником. «Пьет вино Константин-царь, – начинается сказание, – в красном городе, во своем дворе Господнем; с ним пьют Божьи апостолы, святой Петр и апостол Павел. И беседует Константин-царь: О, верховны Божьи апостолы! Где-то ныне кресты честны, у коего честнаго царя они?..» Чем дальше, тем более расходится с книжной правдою повествование народное. «Верховны Божьи апостолы» говорят, что «кресты честны» находятся в еврейской земле «у проклята царя Евреина». Они советуют царю Константину пойти на еврейскую землю, «попленить» ее и «ухватить царя Евреина» и выпытать у него о месте, где сокрыта великая христианская святыня. Но сейчас же оговариваются советчики, что «тверда вера жидовина: помрет он скорее на муках, честных крестов не укажет». Лучше, по их словам, послать «жестоких глашатых» в еврейскую землю и взять от еврейской царицы ребенка. «Ты наложи два живых огня, царь, – говорят они, – метни чадо меж огня два жива, пусть пищит оно, будто змия люта: а всякая мать милостива и до своего чада жалостива, – царица кресты укажет!» И вот – царь Константин, вняв совету, «на четыре страны письма пишет и собрал все войско христьянско…» Пленена вся еврейская земля, царь Евреин – в руках победителя и, несмотря на все пытки, несмотря даже на мученическую смерть-кончину, не выдал заветного места – «честных крестов указать не хочет!». Посланы, по увещанию «верховных Божьих апостолов», и «жестокие глашатаи». Все сделано по указанному, как по писаному. Увидев своего ребенка положенным меж двумя «живыми огнями», еврейская царица «приступает, слезы проливает, целует царя и в полу, и в руку», обещая указать желанное место. После некоторого нового колебания она наконец, когда ее дитя было отодвинуто от огней, говорит царю Константину: «Видишь ли, царь, Одюбар (Фавор) гору? Двинь ты войско, иди ты под гору и раскопай Одюбар-гopy: найдете вы твердый камень, разбейте вы твердый камень, посыпятся многи кресты златы, евреи кресты те сковали, наподобие будто кресты ваши, да не узнаются кресты ваши!» Царь сделал все по этому указанию. Принесли ему «многи кресты златы». Взял царь Константин и ударил их о камень: «переломились надвое, натрое…». Принесли ему другие кресты, – замахнулся царь, ударил о камень, пред ним разлетелся камень. Эти кресты были те самые «кресты честны», о которых говорили «верховны Божьи апостолы» – советчики царские.
«Как увидел то Константин-царь,
Тогда царь возстал на ноги
И крест честной поцеловал он,
И целует все войско христьянско.
Когда царь кресты так избавил,
Двинул войско, ушел он во двор свой.
Пока жив был Константин-царь,
Честны кресты на земли сияли,
Сияли крещеному христьянскому народу.
Когда же преминул Константин-царь
И честная царица Елена,
Тогда честные кресты воскресли,
Воскресли на небеса в высь
И теперь сияют на том свете,
Словно солнце на свете здешнем»…
Так заканчивается сказание, стоящее ближе к сказочному складу, нежели к былевой песне, оправдывая стародавнее присловье: «Сказка – складка, песня – быль».
В другом сказании, родственном по содержанию с этим, место еврейской царицы занимает «жидовка-вдовица», «верховные Божьи апостолы» совершенно отсутствуют, а царю Константину самому «вспало на ум» все совершаемое. Начинается это сказание такой картиною: «Три темныя мглы опустились во Стамболе граде, и стояли ровно три годины: ни солнце в ту пору не грело, ни ветер тогда не повеял, ни роса тогда не заросила, никакая жена не родила, никакая овца не ягнилась, сотворился тогда глад великий, стары люди золою питались, молодые травою паслися, глупы дети песок поедали»… Это время, по сказанию, предшествовало мысли, вспавшей на ум царю Константину. «Зачудился тогда Константин-царь, – гласит сказание, – чтой-то будет за великое чудо? Спустя мало, царю на ум вспало. И беседует он кралю Мурат-бегу: – Ты гой еси, ты Мурат-бег краль! Поди-ка ты на Ситницу реку к краю, есть там жидовка-вдовица, та имеет одного дитя-младенца. «Ой ты, жидовка-вдовица! Скажи-ка мне, где-то тут кресты Христовы? А не скажешь, жидовка-вдовица, возьму у тебя твоего дитя-младенца, между двух огней буду его жарить!..» Отвечала жидовка-вдовица: «Клянуся я Богом, Мурат-бег краль! В работницы здесь нанята я, поливать мне велику навозную кучу: растет ночью здесь трава смерделика, растет ночью, я полю наутро; денно-нощно сижу себе здесь я!..» Сказали ему царю Константину. Царь пустил тогда молодцов триста, видеть – что там за чудо велико? Не была то, не была трава смерделика: только был то Христов василек. И тогда стали молодцов триста, отрыли велику навозну кучу: была она, куча, очень маленька, в глубину была она триста сажень, в ширину была она полтораста… И нашли они креста Христовы»… Когда найдены-отрыты были «кресты Христовы» – тогда во мгновение ока изменилась вся картина:
«Тогда солнце огревать нас стало,
Тогда ветер снова начал веять,
Роса мелкая тогда заросила,
Мужских детей жены породили,
Овцы яры тогда объягнились,
Сотворилася великая дешевизна,
И нивы-то пшеницу родили,
Урожай тогда вышел полон.
Кто слышали, все 6 веселы были!..»
Дума пахаря-народа о хлебе насущном сказалась здесь едва ли не ярче, чем в каких бы то ни было других памятниках его песнотворчества. Эту думу спородила власть земли-кормилицы над его стихийной душою, порождавшей не только одних пахарей, но и богатырей. Праздник Воздвиженья слывет «капустницами». «Смекай, баба, про капусту: Воздвиженье пришло!» – говорят на посельской Руси: «Воздвиженье – капустницы, капусту рубить пора!», «То и рубить капусту, что со Воздвиженья!», «У доброго мужика на Вздвиженьев день и пироги с капустой!», «И плохая баба о Воздвиженьи – капустница!», «На Вздвиженье – чей-чей праздничек, а у капусты поболе всех!», «На Вздвиженье первая барыня – капуста!» и т. д. Капуста, и всегда пользующаяся большим почетом в простонародном обиходе, у всех на языке в Вздвиженьев день. «Щи да каша – пища наша!» – говорит деревенский люд, а сам приговаривает: «Без хлеба мужик сытым не будет, без капусты – щи не живут!», «Хлеб да капуста лихого не попустят!», «Капуста не пуста, сама летит в уста!», «Капуста – лучше пуста!..» О незапасливых хозяевах замечают: «Пошел бы к соседу по капусту, да на двор не пустят!», «Помяни репу, чтобы дали капусты!», «Поезжай в Крым по капусту!». «Ни шит, ни кроен, а весь в рубцах!», «Без счету одежек – все без застежек!», «Маленький попок, сорок ризок оболок!», «Шароватый, кудреватый, на макушке плешь, на здоровье съешь!» – ведут свою иносказательную речь загадки о капусте. Старинное поверье советует выбирать капустные семена из кочнов если не на Воздвиженье, то на Благовещенье. «Ни Воздвиженской, ни благовещенской капусты мороз не бьет!» – гласит оно, из уст памятливых ко всякой примете старых людей, умудренных опытом. Они же добавляют к этому, что при засеве капусты надо пересыпать семена из руки в руку, – иначе, вместо капусты, уродится брюква. Капусты, по их же словам, в четверг не садят: «посадишь – всю черви поточат!»
Воздвиженье начинает ряд осенних веселых вечеринок, справляющихся и слывущих под именем «капустниц» не только в деревнях, но и в городах (у мещан). В старину в этот день красны девушки, принарядяся в цветно-праздничное платьице, хаживали из дома в дом – рубить капусту. Это делалось с веселыми песнями; гостьям подносилось сусло-пиво, ставились сладкие меда, подавались угощенья-заедки разные (смотря по достатку хозяев). Молодежь-женихи высматривали себе в это время невест-«капустниц». Ввечеру, когда капуста была уже срублена, всюду шло веселье, нередко приводившее к свадьбам, игравшимся о Покров-дне. «Капустенския вечорки» длились две недели, заканчиваясь вместе с сентябрем-месяцем. Их ожидала молодежь, как веселого праздника, вроде Масленицы. Немало песен, особого склада и лада, приурочивалось к этому времени, своих – «капустенских», хотя не считалось зазорным петь на «вечорках» и всякие другие, лишь бы складны были да веселы.
Воздвиженские капустники и в наши дни – повсеместный на деревенской Руси девичий праздник: ждут его по осени, не дождутся красные. Знают они, что ввечеру сойдутся на капустную беседу-пирушку холостые деревенские парни – себе невест приглядывать. Все заневестившиеся девушки принаряжаются на эту беседу в лучшие наряды, чтобы не ударить в грязь своею красою девичьей: у каждой из них есть среди ожидаемых гостей свои присмотренные заранее, приглянувшиеся загодя парни. Существует поверье, что если – собираясь на Воздвиженский капустник, девушка прочитает семь раз особого рода заклятие, то приглянувшемуся ей молодцу приглянется и ее красота. «Крепко мое слово, как железо! Воздвигни, батюшка Воздвиженьев день, в сердце добра молодца (имярек) любовь ко мне девице красной (имярек), чтобы этой любови не было конца-веку, чтобы она в огне не горела, в воде не тонула, чтобы ее зима студеная не знобила! Крепко мое слово, как железо!» – приговаривают девицы красные, собираючись, как на веселые смотрины, на капустник Воздвиженский.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.