![](/books_files/covers/thumbs_240/narodnaya-rus-kruglyy-god-skazaniy-poveriy-obychaev-i-poslovic-russkogo-naroda-75925.jpg)
Автор книги: Аполлон Коринфский
Жанр: Культурология, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 52 (всего у книги 53 страниц)
LXIII. Загробная жизнь
«Человек рождается на смерть, умирает – на жизнь». Это крылатое народное слово не мимо молвится: оно вышло-вылетело на белый свет из сокровенных глубин стихийной русской души; мысль, одухотворяющая его, является отражением заветных взглядов народа-пахаря – народа-сказателя, взглядов, на которых зиждятся основы его миропонимания. Вера в бессмертие души человеческой исстари веков была одним из главных устоев, поддерживающих духовную жизнь народной Руси.
Еще в дохристианские времена брезжилась хотя и бледным, но немеркнувшим проблеском дневного света над темной ночью языческого суеверия эта мысль, вперявшая зоркий взгляд в далекую даль грядущего. Как в смутном-тревожном полусне – грезилось пытливому сердцу славянина-язычника все то, что потом яркой зарею занялось над его головой – с того дня, когда принял в свои освященные молитвою воды Днепр-Словутич крещавшуюся, по воле Владимира Красна Солнышка, богатырскую и крестьянствующую Русь, еще за день, за два перед тем приносившую все свои печали-тревоги к деревянным стопам златоусого идола, поверженного во прах рукою князя-апостола и унесенного могучей рекою к грозным днепровским порогам – при кликах смущенной толпы: «Выдыбай, боже!» Верный сын Матери-Земли – русский народ еще в младенческие дни своего самостоятельного бытия – путем непрерывного общения с вечным возрождением природы, обновляющейся в своей кажущейся смерти, дошел до сознания того, что и человеческое существование, являющееся лучшим цветом красот прекрасной вселенной, не могло и не может не быть бесконечным.
Как проник дитя-человек в эту тайну тайн мироздания, какими глухими-извилистыми тропинками вышел он на этот прямой-светлый путь, – покрыто туманом неведомого. Но только шел этим путем богатырь-младенец – каким поистине был народ русский на заре своей государственной жизни, – и сам того не сознавая, к побережью беспредельного моря Бесконечности, над которым воссияло для него пресветлое солнце веры Христовой, проникшее своими лучами во все потаенные уголки его младенчески-простой – хотя и затемненной-запуганной призраками грозных преданий – жизни. Смутное представление о том, что бытие человеческое не ограничивается кратковременным существованием на земле, а бесконечно продолжается за гранью смерти – в таинственной области незнаемого-неведомого, встретило желанный ответ в новой, принесенной «из-за теплых морей» вере. Эта последняя нашла в своих простодушных последователях подготовленную веками постепенного саморазвития плодородную почву, воспринявшую всю ее сущность и сроднившую ее – путем духовного перевоплощения – со всеми наиболее светлыми сторонами былого-стародавнего. Древнее суеверие было слишком жизненно, чтобы отпасть разом – подобно струпьям страшной болезни при исцелении от нее, новая вера, воспринятая народным духом, явилась слишком всеобъемлющею и всепрощающею, чтобы отсекать от своего здорового тела больные, но не наносящие ему особого вреда члены. К тому же и самая болезнь – какою представлялось блуждавшее впотьмах народное суеверие – с течением времени делалась все менее и менее опасною для великого дела возрождения в духе Истины могучего в своем подвижническом смирении и смиренного в своем – что ни год, что ни век – возрастающем могуществе народа-великана. Грозные призраки мало-помалу становились все более кроткими и в настоящее время уже не угрожают своим присутствием ничьему спокойствию. Целый ряд веков верности новой вере, прошедших для народной Руси, продолжавшей в большей или меньшей степени придерживаться суеверных заветов старины стародавней, выработал у нее самобытные взгляды на жизнь и смерть. Взгляды эти слились с основным понятием о бессмертии духа человеческого и о бесконечности существования по ту сторону земной борьбы чувств и мыслей, страстей и долга – борьбы темных и светлых начал, приводящей все и вся к одному и тому же порогу вечного слияния с Небесной Правдой, перед которою бессильно все земное-преходящее. Переступив этот роковой порог, беспомощный перед таинственными судьбами грядущего сын земли становится ближе к Небу.
Земная жизнь представляется воображению народа-пахаря неоглядной нивою, по которой – сменяя одна другую – проходят толпы сеятелей. Засевают они распаханную предшественниками ниву, а сами все идут да идут вперед, скрываясь с глаз все надвигающихся новых сеятелей. Что посеет человек, то и пожнет: как проведет свою земную жизнь, такое и воздаяние получит сеятель жизненной нивы – «на том свете», за порогом смерти. «Сеешь живучи, жнешь умираючи!» – изрекает простодушная мудрость народная, проникновенным взором вглядывающаяся в повитую туманом неведения, манящую к себе и в то же самое время пугающую своей таинственностью даль, отверзающую для одних врата райского блаженства, а для других – открывающую муки ада. Многое множество сказаний сложилось в народе про эту даль – сказаний, причудливой вязью переплетших христианские откровения с преданиями суеверной старины. Народное слово – этот чудодейный родник воды живой, сам собою выбивающийся из потаенных недр жизни – запечатлело в своей бездонной глубине сказания, отражающие в себе многовековую работу мятущейся, сбивающейся с прямых путей, но все же неуклонно-неизменно стремящейся к свету, затемняемой, но не затемненной, стихийной души тяжким житейским сумраком прозорливой.
«Жив Бог, жива душа – моя!» – в каком-то пророческом одушевлении восклицает русский народ-сказатель, для которого – по его же собственному изречению – живое слово неизмеримо дороже мертвой буквы. Смерть, представляющаяся мысленному взору людей иного духовного склада грозным чудищем, приводящим в ужас своим приближением, для истинно русского человека не так страшна. Преемственно связанный с духовной жизнью отошедших в иной мир родственных ему по крови и по мировоззрениям поколений – русский пахарь привык встречать смерть лицом к лицу, без чувства особого страха, благодаря тому, что в нем слишком живуче яркое, как весенний солнечный луч сознание, что это – лишь один шаг в загадочную область вечного бытия. «Семи смертям не бывать, а одной не миновать!» – говорит он, смотря прямо в глаза роковой неизбежности, – хотя тут же и оговаривается, что: «На смерть, как на солнце, во все глаза не взглянешь!» Нравственная смерть, смерть духа – не в пример страшнее для этого богатыря трудовой жизни, чем смерть, разрушающая тело. «Живому сердцу нет могилы!» – гласит живучая молвь народная, без крыльев перелетающая через леса дремучие, через горы толкучие, то взвивающаяся – в своем размахе – в лазурную высь поднебесную, то – в духовной тоске-истоме – припадающая к родимой груди Матери-Сырой-Земли.
Неизбежность смерти не повергает простодушного русского сеятеля жизни в уныние. Знает он и всякий час твердо помнит про то, что «от смерти не посторонишься», что нет ничего на свете «вернее смерти»; но не забывает и о том, что «прежде смерти не умрешь». Неизгладимо запечатлелась в нем вера сердца в предопределение, гласящая, что «каждому человеку своя судьба на роду написана». Смерть не страшна простецу-пахарю как общее понятие; но в частности – он страшится смерти нечаянной, и одною из постоянных молитв его является молитва о том, чтобы «привел Бог помереть своей смертью». «Упаси Господь всякого человека умереть без покаяния!» – испуганно открещивается он от смерти «в одночасье». Смерть, по народному слову, у каждого стоит за плечами («за порогом» – по иному разносказу); но умереть вдали от родных, не выразив последней воли, не обдумав положения близких, остающихся в живых, и – главное – не покаявшись во грехах, – представляется в кругу обступающих смерть явлений единственным обстоятельством, устрашающим дух русского человека, который своею многовековой жизнью-борьбой доказал воочию всему миру, что он – не из робких. Русский человек всегда был сторонником семейных-родовых начал, – семьянин он и по самой природе своей. Потому-то и вылетело из его уст глубоко трогательное по существу изречение: «В семье и смерть – добро, на чужбине и жизнь – худо!» Родовой-общинный дух сказывается в другой, родственной с этою поговоркой: «На людях – и смерть красна!» Жизнь, не особенно балующая пахаря-сказателя своими ласками, нашептала ему немало таких, например, красных своею неумытной правдою крылатых слов, как: «Лучше смерть, нежели зол живот!», «Страхов много, а смерть одна!», «Не столько смертей, сколько скорбей!», «Горя много, а смерть одна!» и т. п. Удальство, порою смелое до дерзости, свойственное широкой душе, не любящей ничего недомолвленного-недоделанного, на полдороге никогда ни перед чем не останавливающейся, слышится в поговорке: «Смерть русскому человеку – свой брат!» Отсутствие страха перед этим «своим братом» и порождало изумлявших мир удальцов среди русских солдат, бравших неприступные города одной смелостью, орлами перелетывавших непроходимые горы, устилавших-мостивших путь своим братьям собственными костями. Стыд-позор для истинно русского человека – хуже смерти. Это чувство не вымерло на Руси со времен князя-язычника Святослава, обессмертившего себя обращенным к хороброй дружине словом: «Ляжем костьми! Мертвые срама не имуть!» В иных случаях смерть, в представлении русского народа, является даже благодетельницею: «Бога прогневишь – и смерти не даст!» – замечает по этому поводу непрестанно памятующая о смертном часе и «спасении души» народная молвь.
Общий-неизбежный удел человечества – смерть не властна над живым духом, воспринимаемым от поколения поколением. У русского народа эта преемственная связь поколений проявляется особенно ярко и наглядно в обычаях, приурочиваемых к поминовению усопших. Из затерявшихся во мраке миновавших веков языческих обрядов, объединенных с заменившими их обрядами христианскими, сложились эти обычаи, приросшие к сердцу народному. И не оторвать их от этого светлого любовью сердца никакой новизне, все сглаживающей-уравновешивающей в своем наступательном движении на пережитки седой старины. С незапамятных времен народная Русь окружала свой домашний очаг духами-покровителями, в которых превращались успокоенные смертью работники жизненной нивы. К ним обращалась она в старину со всеми своими печалями, не забываючи о них в радостные-светлые дни. Им приносил славянин-язычник домашние жертвы. Языческое почитание-обоготворение предков, растворясь в христианском отношении к умершим, вылилось в современное, сложившееся веками общение с покойниками. Целый ряд особых поминальных дней в году, окруженный пестрой изгородью обычаев, до сих пор – по доброму завету дедов-прадедов справляемых во всех уголках светлорусского простора неоглядного, слишком красноречиво говорит об этом трогательном, обвеянном дуновением нездешнего-несказанного общении. Простонародные поминальные обряды-обычаи в один голос свидетельствуют о том, что вера сердца в русском народе всегда берет верх над холодным, недоверчиво относящимся ко всему рассудком; а также и о том, что могучий дух кроткого пахаря-хлебороба не только не страшится, но и не знает себе смерти, – словно возрождаясь к новой и новой жизни при каждом любовном соприкосновении с приобщившимися к великим непостижимым тайнам загробного мира.
Поминовение родителей вменяется в непременную обязанность каждому человеку; оскорбление их памяти считается у русского народа за тяжкую обиду и в то же самое время – за великий грех перед Богом. «Жив – наш, помер – Богов!» – говорится на Руси: «За мертвого нет заступы, кроме Бога!», «Перед мертвым не кичись: он сильнее живого!», «Помер: доброму – память, лихому – забвение!», «Про мертвого не молви худа, Бога обидишь!», «Мертвому один судья – Бог!», «Живым – забота, мертвому – вечный покой!», «Не бывать ни одному человеку заживо в Царстве Небесном!», «Над каждой могилой – Свят-Дух!» Немало и других изречений, окрыленных вещею верой сердца народного ходит по людям, из уст в уста передаваючись – среди поздних потомков ранних пращуров, видевших в своих предках добрых-светлых духов, домашних богов-покровителей.
Смерть слывет в народе «часом воли Божией». «Благослови, Господи, помереть на родной сторонке, в свой час!» – возносится к Творцу, не сотворившему смерти, простодушная молитва каждого бедняка-бобыля, знающего, что как бы ни гнала его, как бы ни издевалась над ним при жизни лихая мачеха-судьба, а умрет – так и ему любовно-ласково откроются материнские объятия родной земли. Для добрых и злых, для бедных и богатых – для всех найдется место в ее недрах, – хотя и оговаривается посельщина-деревенщина, что спознавшихся с нечистой силою лиходеев «и землица не принимает». Находятся и теперь такие дотошные всезнаи, что за верное передают россказни о будто бы не принятых землею нераскаянных злодеях.
У жизнерадостных людей – с какими можно встретиться всегда и везде, если только повнимательнее приглядываться к тому, что творится вокруг да около, – сложились свои поговорки-пословицы о жизни, о смерти и обо всем обступающем эти два явления бытия человеческого. «Живой смерти не ищет!» – говорится в их кругу: «Умирать – не в помирушки играть!», «Кому жизнь не дорога!», «Как жить ни тошно, а умирать того тошней!», «Горько жить – горько, а еще бы столько!», «Смерть никому не мила: ни богачу, ни бедняку, ни умному, ни дураку!», «Приведи, Господи, пожить лишний часок, – на земле все милей, чем в сырой земле!» и т. д. На эти слова всегда готова у русского народа такая красноречивая отповедь, как: «Бойся жить, а умирать не бойся: дольше жить – больше грешить!», «Сколько ни живи, а умирать надо!», «Все там будем: кто раньше, кто – позднее!», «Царь и народ – все в землю пойдет!», «В могилке – что в перинке: не просторно, да улежно!», «Одна смерть правдива!», «От смерти не бегай: все равно – не уйдешь!», «От жизни до смерти – один шаг!», «Умер – Бог, любя, прибрал!» Да и не пересказать всех поговорок-присловий, какими обмолвилась словоохотливая, слова словом плодящая народная Русь о том, что неизбежного конца нечего бояться смертным людям. «Жизнь – сказка, смерть – развязка, гроб – коляска, покойна – не тряска, садись да катись!» – можно заключить все эти богатые изобразительностью слова прибауткой веселых, легко смотрящих и на жизнь, и на смерть краснобаев, руководящихся при таком взгляде на столь важные вопросы – завидным спокойствием духа. «Смерть – злым, а доброму – вечная память!», «Злому смерть, а доброму – воскресение!» – говорят, хотя и не сходящиеся с ними в легкомысленности взглядов, но обладающие тем же драгоценным качеством, более строгие, вдумчивые люди, проникновенным взором смотрящие на жизнь человеческую, искренно верящие в то, что смерть – «душе простор».
Простонародные загадки представляют жизнь и смерть двумя борцами, глядючи на которых нельзя разобрать: «кто бежит, кто гонит». Смерть – в устах людей, любящих перекинуться словцом загадочным – является столбом, поставленным среди поля, который никто не обойдет, не объедет – «ни царь, ни царица, ни красна девица». Бесчисленный рой разносказов этой загадки летает по всему неоглядному приволью родины народа-сказателя. В устах рязанских краснословов «столб» заменяется дубом, и загадка загадывается несколько на иной лад: «На поле на ордынском стоит дуб таратынской, на нем сидит птичка-веретяничка. Она хвалится-похваляется: от нея-де никто не уйдет – ни царь в Москве, ни король в Литве («ни царь Москвич, ни король Лукич» – по иному разносказу)!» Олонецкие загадчики-отгадчики рисуют смерть премудрой совою, которая сидит на корыте. «Не можно ее накормити – ни попами, ни дьяками, ни пиром, ни добрыми людьми, ни старостами!» – говорят они. В симбирском Поволжье подслушана такая загадка про эту неизбежную вершительницу жизни: «Стоит древо; на древе сидит голубь, а под древом – корыто; голубь с дерева цвет щиплет, в корыто сыплет, – с дерева лист не убывает и корыто не наполняет!..» У олончан вместо голубя действует в разносказе этой загадки орел – птичий царь. «Стоит столб, – загадывают они, – на столбе – цвет, под цветами котел, над цветами орел, – цветы срывает, в котел бросает, цветов не убывает, а в котле не прибывает!» Эта загадка с достаточной яркостью обрисовывает своеобразный взгляд русского народа на мудрую хозяйственную распорядительность природы, уравновешивающей убыль умирающих людей прибылью вновь нарождающихся. «Кто ниже Бога, а выше царя?» – спрашивают о смерти пермяки-шадринцы. «На что глядят, про что ведают да не знают?» – переговаривают их псковичи. «Какая загадка без разгадки?» – подают свой голос завзятые нижегородские говоруны: «Среди поля ухаб, не проехать его никак: все трет, все мнет и все завертки рвет», «Сидит птица на кусту, молится Христу, берет всякие ягодки – и спеленьки, и зелененьки!», «Зарежет – без ножа, убьет – без топора!» и т. д.
Пестрая стая загадок про убивающее без топора чудище заключается-замыкается таким красным сказом: «Летела птица орел, садилась на престол, говорила со Христом: «Гой еси, Истинный Христос! Дал ты мне волю надо всеми: над царями, над царевичами, над королями, над королевичами! Не дал ты мне воли ни в лесе, ни в поле, ни на синем море!» В этой загадке, как в зеркале, отразился зоркий взгляд народа-сказателя на бессмертную душу природы, возрождающейся с каждою новой весною в своем кажущемся зимнем умирании.
По старинному, из глубины незапамятных времен дошедшему к рубежу наших дней преданию, душа – покидая тело умершего человека – не сразу расстается с местом земных своих странствий. В продолжение трех дней витает она вокруг покинутого ею праха; то голубем-птицей летает-вьется вблизи покойникова дома, то – мерцающим огоньком – дрожит ночью над кровлею, то белой бабочкою бьется в окно. До девятого дня – нет ей покоя: все еще не может она позабыть о своем недавнем обиталище. Давно уже и погребен покойник, а в доме по временам все еще чувствуется-слышится его незримое присутствие. Пройдут «девятины» со дня смерти, и душа покидает земные пределы – для новых мытарств и вплоть до самых «сорочин» (сорокового дня), когда ей приходится идти на уготованное земной жизнью место – или в райские селения, или в геенну огненную, на муки вечные.
Третий, девятый, двадцатый и сороковой дни, истекающие со времени смерти, являлись в старину освященными обычаем поминальными сроками; но мало-помалу двадцатый день стал опускаться, и поминовение ограничилось троекратным повторением. С последним связано у благочестивого люда православного верование о переменах, совершающихся с почившим в эти сроки загробной юдоли. Так, по словам строгих блюстителей прадедовских поверий, на третий день изменяется образ покойника, на девятые сутки – начинает разрушаться-распадаться тело его, в сороковой – истлевает сердце. По свидетельству древней письменности русского народа, на третий день по смерти приводит ангел-хранитель освобожденную от телесных вериг душу – на поклонение к Богу. «Яко ж бо от царя земнаго послани будут воины привести некоего и, связавше его, поведают ему повеление царево, трепещет же и держащих и ведущих его немилостиво к путному шествию, аще и ангелы от Бога послани будут поясти душу человечу». По словам боголюбивой православной старины – если в третины будет какое-либо молитвенное приношение в храме Божием на помин души, то ей дается этим «утешение от скорби, прежь бывшия ей от разлучения телеснаго, и (она) разумеет от водящего ю ангела, яко память и молитва ея ради в церкви Божией принесена, и так радостна бывает». С третьего по девятый день ходит душа по мытарствам – с ангелом, показывающим ее просветленному взору райские блаженства и адские мучения. Настает девятый день. И вот – посещает добродетельная душа места совершения ею добрых, угодных Богу дел; а грешную – ведет ангел по путине содеянных ею прегрешений, восстановляя их в ее памяти. В сороковой день приводит хранитель небесный уходившуюся с ним по мытарствам душу к подножию престола Господня – на последнее поклонение Творцу. Потому-то и совершается в этот день особо усердное моление об упокоении почивших рабов Божиих в селениях праведных. «Добре держит святая церковь, в четыредесятый день память сотворяя о мертвом!» – гласит об этом поучение святоотеческое.
Поминовение умерших никогда не ограничивалось на Руси одним молитвословием Церкви: его всегда сопровождали особые поминальные столы, устраиваемые для всех родных и близких покойнику, а также и посильно щедрая раздача милостыни нищему люду, во множестве собирающемуся, безо всякого зова, на похороны и поминки. Кладбища – священное место в глазах всякого русского человека – одно из любимых дневных местопребываний нищей братии в многолюдных городах. Здесь всегда перепадает на их убогую долю поминальный кусочек и деньга-копейка. В посельской-попольной Руси – где на кладбищах собирается народ только в известные установленные обычаями дни – нищие в праздники толпятся в церковных оградах, у папертей, а в будние дни бродят под окнами. «Кормилецы наши батюшки, милостивыя матушки, подайте святую милостыньку Христа ради!» – разливаются-плачут по подоконью умиленные старческие голоса: «Родителям вашим Царство Небесное, а вам доброе здоровье! Роду вашему племени – дом благодатный».
В безсоновскую кошницу-сокровищницу духовных стихов народных занесен не лишенный своеобразной красоты «стих заупокойный», распеваемый каликами перехожими, бродячею Русью Христа ради. «Господи, воспомяни славныя памяти родителей ваших, отцы ваши да мамы, Божа, вспомяни! – льется-журчит ручейком, чуть сочащимся по мелким камушкам, заунывное пение. – Отцы ваши хресные, хресникам, хресницам, племянникам, племянницам, свекры, свекровки, дивярья, золовки, во роду поколения, во всем почитания, при обеднях и при заутренях, при церквах, при Божьих домах, за ясными свячами, за гласными звонами, за еством херувимским, за браными скатяртями, за солодкими кутьями, за мягкими просвирами, за пахучим ладуном, заключенных, полоненных, в войны посяченных, громам забивающих, молоньей палящих, на огню погорящих, на воды потопляющих, с боку присыпущих, голодной смертяй померших, который душачки биз попа помирали, в Божой церкви не бывали, святого причастья не примали, вдов ли сирот, бизприютных голов, – в чужи земли завядены, што некому поминать, по имяни называть, на вспомин души давать, вчисляя их свет Христос во книги в животный, в псалтыри в суботнии, в грамоты церковныя!..» Стих кончается молением к «свету Христу»: «Доняси ж их, свет Христос, тыи душачки до города Русалима, до царя Давыда, где Исаковы, Яковы мощи спочивают! Дай, Божатыи душачки во городи в Русалими в раю раявали, со святыми спочивали! Вечная им память, создай им, Божа, рай пресветлой, зямельку легкую и царства небесная!» В этом одноголосном-тягучем песнопении явственно слышится порыв православной русской души к слиянию с небесным блаженством, уготованным для праведников. Место земных подвигов Сына Божия представляется темному люду самым близким к обители святых угодников. Потому-то и находит возможным «рай раявати» убогий стихопевец «во городи в Русалими».
Яркая картина смерти праведника и грешника воспроизведена народом-сказателем в стиховных-песенных сказаниях о братьях Лазарях – убогом и богатом (см. гл. LIX). Таких же «святых ангелов, тихиих, все милостивых» ниспосылает Господь по праведную душу, какие «вынимали (у Лазаря убогого) душеньку честно и хвально, честно и хвально в сахарны уста, да приняли душеньку на пелену, да вознесли же душу на небеса»… К смертному одру грешника, запятнавшего свою порочную душу грехами нераскаянными, приходят – наоборот – «грозные ангелы – страшные грозные, немилостивые»: вынимают эти посланцы гнева Божия грешную душу – так же, как и душу Лазаря богатого, – «нечестно, нехвально, нечестно-нехвально, скрозь ребер его», возносятся с нею на небеса и оттуда низвергают свою отягченную прегрешениями ношу «во тьму глубоко, в тое злую муку, в геенский огонь».
Смерть представляется народному воображению в виде дряхлой старухи (или даже скелета) с косою в руках. Старинная русская сказка обрисовывает этого косаря цветов жизни человеческой в довольно смешном виде, что служит доказательством живучести нашего смелого народного слова, не задумывающегося даже перед посягательством на такую важную особу. Как и в большинстве других сказок – человеком, перехитрившим простофилю-Смерть, является завзятый носитель русского удальства – солдат. Умер воин христолюбивый, и поставил его Господь на часах у входа в пресветлый рай, – ведет свою речь эта сказка. Видит служивый: идет Смерть. – Куда идешь? – К Господу за повелением, кого морить мне прикажет! – Погоди, я спрошу!.. – Пошел и услышал желание Божие, чтобы морила она самый старый люд. Вспомнил солдат, что живы у него мать с отцом, – жаль стало их, не передал он Смерти слова Господня, а сказал, чтобы шла она в леса дремучие и три года точила самые старые дубы. Заскрежетала зубами старая лиходейка, даже заплакала от досады, но поверила служивому, пошла выполнять переданное ей повеление: ходила три года по лесам, три года точила-грызла старые дубы, – воротилась за новым повелением Божиим. Приказал Праведный Судия морить ей молодой народ; но солдат, у которого были в живых молодые братья, передал приказание точить-грызть молодые дубы. Прошло еще три года, и на этот раз (вместо младенцев) пришлось обманутой служивым Смерти грызть-точить дубки малые в течение трех лет. В последний день девятого года идет Смерть, еле ноги волочит: «Ну, – думает, – теперь хоть подерусь с солдатом, а сама дойду до Господа. За что Он девять лет меня наказует?» Выслушал Вседержитель рассказ Смерти, повелел солдату-обманщику девять лет носить обманутую на своих плечах. Носил-возил служивый старуху, уморился, вытащил рожок с табаком, стал нюхать, попросила понюхать и Смерть. «Полезай в рог да и нюхай – сколько душе угодно!» Далась в обман Смерть, а солдат захлопнул табакерку да и за голенище, а сам – на часы к преддверию райскому, как ни в чем не бывало… Некоторые сказочники пересказывают конец сказки на иной лад. Велел – говорят они, – Господь Бог провинившемуся часовому откармливать Смерть орехами. Наскучило солдату это занятие, заспорил он со старухой: «Ты-де – не влезешь в пустой орех!» Раззадорилась Смерть – влезла в ореховый свищ, а служивый, не будь дурак, взял да и заткнул дырку в орехе, а орех спрятал в карман. Освободил Господь взмолившуюся к нему заключенную, повелел ей уморить дошлого солдата. И вот, сказывается сказка, стал он готовиться к последнему концу, надел чистую рубашку и притащил гроб. «Готов?» – спрашивает Смерть. «Совсем готов!» – «Ну, ложись в гроб!» Полез солдат в домовину – никак не может улечься, как быть надо: то вниз лицом, то набок ляжет. Просит он показать, как ложатся добрые люди в гроб, – ссылается, что никогда-де и не видывал, как помирают. Согласилась старая показать, что и как, – выскочил служивый из гроба, легла Смерть на его место, а дока-солдат захлопнул крышку, стянул гроб железными обручами да и закинул его в море. Освободилась из своей тюрьмы замаянная солдатом Смерть только тогда, когда бурею разбило гроб о каменные скалы… Существуют и другие разносказы этой смешливой сказки, и во всех них Смерть выставляется недогадливой-неповоротливой, недалекого ума старухой, а в солдате-доке воплощается пришедшаяся по сердцу, по нраву народу-пахарю прирожденная русская сметка.
Не всегда, однако, относится с таким легкомыслием к подкашивающей жизнь посланнице воли Божией народная Русь – приходят ей на память подобные сказки только под веселую руку, в беззаботный час, какие далеко не так-то часто выпадают в трудовой жизни, как это может показаться не вошедшему в круг ее потовых-страдных забот человеку. Достаточно прислушаться хотя бы к двум-трем из тех щемящих сердце, раздирающих живую душу причетов-плачей, какими еще и теперь провожают по захолустным селам-деревням покойников народные плакальщики-вопленицы, – чтобы понять, какую скорбь-смуту вносит смерть в крестьянскую семью, как тяжело отзывается ее приход на остающихся в живых. Нечего уже и говорить о вдовах с детьми-сиротами! Недаром, приходя к своим покойничкам во дни весенних-«радоницких» и осенних-прощальных свиданий с ними, припадают они к родным могилкам, исходят на них слезами горючими, поверяя лежащим во сырой земле свои жалобы горькие. Многое множество подобных «воплей» записано – сохранено от забвения собирателями памятников живого народного слова. Несколько из них уже было приведено в предыдущих очерках.
Наиболее ярко отразились представления русского народа о загробной жизни в стиховных сказах калик перехожих. Среди них выделяется целый ряд сказов, посвященных смерти, посмертным мытарствам и Страшному Суду Божию; есть и воспевающие райское блаженство, являющееся уделом праведных. В стихе «Плач Адамов», поющемся-сказывающемся в каждой округе на свой особый лад, есть звучащее покаянным словом народа-сказателя место: «Оставим мы гордость, восприемлем кротость, возлюбим мы нищих, убогую братию, накормим мы алчущих, напоим жаждущих, оденем мы нагих своим одеянием. Тут нам будет последне свидание, последне прощанье! Прижмем мы руци к сердцу, прольем ко Богу слезы, воззри мы на гробы…» – гласит оно. Затем нищие духом певцы-сказатели восклицают – устами плачущего у двери потерянного рая прегрешившего праотца людей:
«Гробы вы, гробы,
Превечны нам домы!
Сколько нам ни жити,
Вас не миновати!
Тела наши пойдут
Во сырую землю —
Земле на преданье,
Червям на точенье.
Души наши пойдут
По своим по местам…»
Вслед за этим вырывающимся у стихийного певца-народа из стремящейся к вратам покаяния, открытой веянию добра-света, затуманенной сумраком мирского зла души восклицанием – идут новые покаянные слова, кончающиеся предвещанием, что «на втором пришествии ничто не пособит (грешникам), ничто и не поможет – ни злато, ни серебро, ни цветное платье, ни друзья и ни братия; только нам пособит, только нам поможет слезы, пост и моление, и чистое покаяние («…и святая милостыня», – добавляется в другом разносказе-разнопеве стиха!..»).
Человек, по словам стихопевца-народа, живет на земле – «как трава растет»; ум-разум человеческий – «как маков цвет цветет»; всякая слава земная представляется также «цветом» бренным, как и самое бытие земное-преходящее. «С вечеру человек в беседе здрав и весел сидит, а поутру человек уже той в гробе лежит», – продолжает народное песенное слово и переходит к дальнейшему воспроизведению картины лежащего в гробе. «Ясны очи помрачились, и язык замолчал, руки-ноги онемели», – гласит эта сплетенная из слов картина. Расстающаяся с телом душа напоминает певцу-сказателю птенца, вылетающего из гнезда на вольный простор. Вылетает она и «приходит в незнакомый мир» и при этом – «оставляет все житейские попечения, честь и славу, и богатство маловременное: забывает отца-матерь, жену и чад своих, переселяется во ин век бесконечный…» И вот – продолжают убогие певцы – видит переселившаяся в век бесконечный душа человеческая «лица и вещи преужасныя». Прежде всего обступают ее добрые ангелы, и «воздушны духи темные». «Ты куда, душе, быстро течешь путем своим? – воспрошают ее первые. – Ты должна по грехам своим оправдиться. Вспомни, как на оном свете во грехах жила? Здесь грехами, как сетьми, свяжут тя!» Внемля словам ангелов, «вострепеталась» грешная душа, кающаяся в своих прегрешениях. – «Вы помилуйте, помилуйте, добрии ангелы! – восклицает она. – Не отдайте мя, несчастную, в руки злых духов, вы ведите мя к Господу к милосердному! Я в делах своих при смерти воспокаялась, в коих волен милосердный Бог простить меня!» За этим восклицанием переносится просветленный взор души человеческой с «того света» на «оный», где справляется в это самое время вся погребальная обрядность. «Вы же, что мои дружья и ближний, и сродницы, обстояще гроб и тело лобызаете? – обращается к стоящим вокруг покинутого ею на земле тела клич смятенной души. – Вы на что свещи и масло возжигаете? Не возжег бо я светильника душевнаго. Вы на что меня водою обмываете? Не умылся я слезами пред Господом. Вы почто меня во ризы светлы облекаете? Не облекся я, живучи, во ризы светлыя. Что же в раках с преподобными полагаете? Их же образу жития не последовах. Вы почто псалмы и песни совершаете? Не воспел бо я, живучи, песни духовныя. Что же в церковь со свещами провожаете не возжегшаго светильника маслом милости?..»
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.