![](/books_files/covers/thumbs_240/narodnaya-rus-kruglyy-god-skazaniy-poveriy-obychaev-i-poslovic-russkogo-naroda-75925.jpg)
Автор книги: Аполлон Коринфский
Жанр: Культурология, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 24 (всего у книги 53 страниц)
XXVIII. Иван Купала
После Семика и нераздельно связанного с ним Троицына дня главным летним праздником у нас в народе является Иванов день, называемый в просторечии «Иваном Купалою», или прямо «Купалою» без всякого добавления к этому имени. Словами старинной, поющейся и теперь в Костромской и некоторых других соседних губерниях, песни так определяется значение этого праздника:
«Как у нас в году три праздника:
Первый праздничек – Семик честной,
Другой праздник – Троицын день,
А третий праздник – Купальница».
Этот третий праздник справляется в народной Руси два дня – 23 и 24 июня, во время летнего солнцестояния, когда прекрасное светило дня, по достижении высшего проявления своих творческих сил, делает первый поворот на зиму. Совпадая с днем св. Агриппины и с праздником Рождества св. Иоанна Предтечи, Крестителя Господня, ведущие свое начало с теряющихся в язычестве времен купальские праздники объединяют этих двух святых христианской церкви. «Купало» и «Купальница» – это древние Перун и богиня Заря. По сохранившемуся до наших дней болгарскому поверью, солнце (Перун) сбивается в эти дни с пути-дороги, и ясноокая дева Заря является на помощь светлому богу. Она не только ведет бога богов по небесной стезе, но и каждое утро умывает его росою с напоенных летними благоуханиями лугов, пестреющих к этому времени всеми цветами.
Приуроченные к именам христианских святынь, эти древние празднества, являющиеся до сих пор одним из наиболее ярких пережитков стародавней старины, некогда были общи языческому богословию большинства европейских народов. Они были известны даже в Древней Индии и Персии, где приблизительно в то же самое время и с теми же обрядами справлялось празднование богу огня. У древних греков (елевзинския таинства) и римлян (праздник Весты и Цереры), в древней Германии (Sungihte, Sonnenwende и, позднее, lohannisfeuern), в Англии (Midsummersnat), у бретонцев, датчан, финнов, – везде встречается нечто подобное. В славянском мире, у всех без исключения народностей, до сих пор купальские празднества не вполне утратили свое первоначальное значение, несмотря на многовековую давность христианства. Из области народной веры они перешли в круг простонародных суеверий, из обрядов – в обычаи, в большинстве случаев служащие забавою для сельской молодежи, совершенно бессознательно воскрешающей на своих игрищах потускнелые образы, безвозвратно канувшие в реку забвения. В старину, когда еще была свежа в народе память языческого прошлого, славяно-русская Церковь вела упорную борьбу с этими обычаями и играми. В настоящее же время только в трудах, оставленных пытливыми исследователями старины в наследие будущему бытописателю человечества, и можно найти более или менее ясное представление о какой-нибудь определенной связи современных простонародных поверий с былой верою.
В «Стоглаве» рассказывается о купальских празднествах, что во время них «нецыи, пожар запалив, предскакаху по древнему некоему обычаю»; что «против праздника Рождества Великаго Иоанна Предтечи и в нощи на самый праздник, и в весь день и до нощи мужи и жены и дети в домех и по улицам и ходя и по водам, глумы творят всякими играми и всякими скомрашествы и песни сатанинскими и плясками, гусльми и иными многими виды и скаредными образовании. И егда нощь мимо ходит, тогда отходят к роще с великим кричанием, аки бесни, омываются водою». Приблизительно в это же время летописец псковского Памфилова монастыря, описывая эти празднества «во градех и в селех», находил возможным сказать, что «в годину ту сатана красуется, яко же сущий древние идолослужителие бесовский праздник сей празднуют». Столетие спустя один русский церковный писатель (XVII века) называет купальские огни и перескакивание через них «обычаем поганым в честь идолов». Но чем позднее, тем все менее и менее враждебно относилась и русская письменность к этому отголоску прошлого. В настоящее время, когда в недрах народа утратилось всякое представление о его прежнем язычестве, никому не мешает уже и цветистая пестрядь все более и более сливающихся с обыденным обиходом жизни народных обычаев, еле сочащимися ручейками вытекающих из обмелевшего моря славянских преданий.
Купальские обычаи наиболее сохранились в Малороссии, в белорусском Полесье, на Волыни и по соседству с финнами – в северно-русских губерниях. День Аграфены‑купальщицы (23 июня) посвящается здесь собиранию трав, имеющих – по народной лекарской науке – целебную силу. Из собираемых в канун Купалы травяных зелий пользуются особенным уважением «купаленка» (желтоголов) и цветок «Иван-да-Марья». С последним связано стародавнее предание о купавшихся в дождевых потоках Перуне-громовнике и богине Заре, звучащее громким откликом в белорусской купальской песне:
«Иван да Марья
На горе купалыся;
Гдзе Иван купався —
Берег колыхайся,
Гдзе Марья купалась —
Трава расцилалась…»
Кроме целебных трав, в ночь под Ивана Купалу народное суеверие советует искать и такие «лютые коренья» и «злыя былия», как «любисток-трава», «перелет-трава», «разрыв-трава». Перед силою последней не может, по его словам, уцелеть ни один замок, как бы он ни был крепок (см. главу «Злые и добрые травы»).
В XVI и XVII столетиях собиратели трав преследовались наряду с закоренелыми преступниками. «Егда приходит великий праздник, день Рождества Предтечева, – писал упомянутый выше летописец, – исходят мужие и жены чаровницы по лугам и по болотам и в пустыни и в дубравы, ищущи смертныя травы и приветрочрева, от травнаго зелия на пагубу человеком и скотом; ту же и дивия корения копают на потворение мужем своим. Сия вся творят действом диаволим, с приговоры сатанинскими». В «Разрядных книгах» находятся записи о целом ряде старинных судебных волокит о таких травоведах. Достаточно было найти у кого-нибудь неведомый корень или пучок неизвестной травы, чтобы этому было придано значение злого умысла. Пойманных накануне Иванова дня «ведунов» пытали, били батогами, чтобы «не повадно было бы носить и собирать травы и коренья».
Цвет папоротника – «златоогненный цвет» русских сказок, с которым связаны поверья о кладах, зарытых в лесных дебрях – до сих пор продолжает привлекать к себе внимание «знающих травы и всякое слово» людей из народа. Ходит молва в последнем и теперь, что папоротник цветет только в Иванову ночь, – точнее, в самую полночь под Иванов день. Немногим удается, по отголоскам этой молвы стародавней, найти и сорвать дивный «царь-цвет», окруженный зоркою стражей изо всякой лесной нечисти, забирающей за время его цветения самую крепкую силу над суеверным людом. Это не то, что купаленка (trollius europaeus), медвежье ушко (verbascum) или богатенка (erigeron acre), которые тоже собирают в эту ночь и втыкают в стены дома – на имя каждого из семьи, замечая, что, если чей цветок скорее завянет, тому – или умереть в этот год, или захворать. Тех – сколько хочешь можно найти в лесу.
После Иванова дня – первый покос. День ведьм, оборотней, колдунов и проказ всякой нежити, начиная с домовых и кончая русалками, – этот праздник является, по верной народной примете, также и днем полной зрелости полевых и лесных трав, расцветающих к этому времени во всей красе. Недаром и пчела, в записанной Далем пословице, говорит мужику: «Корми меня до Ивана, сделаю из тебя пана!» «До Ивана просите, детки, дождя у Бога, – говорит наш крестьянин, – а после Ивана я и сам упрошу!», «Коли до Ивана просо в ложку, будет и в ложке!» и т. д. Все растущее на земле – к «Иванову дню в полном соку». Потому-то и самый сбор лечебных и всяких иных трав приурочен к этой поре.
В древности в честь бога-огня, бога-солнца, бога-грома зажигались во время летнего солнцеворота праздничные огни. В купальских празднествах, даже и по дошедшим до нас пережиткам их, и теперь самым ярким по окраске обычаем является некогда осуждавшееся наравне с идолослужением «возжение купальских костров». И в наши дни у всех славян, а равно и у соседних с ними иноплеменных народов, в ночь под Ивана Купалу загораются по полям, берегам рек и холмам праздничные огни. У карпатороссов, как некогда у древних германцев, для зажжения купальского костра пользуются «живым огнем», добываемым путем трения дерева о дерево. При первой вспышке пламени собравшаяся толпа молодежи откликается огню веселыми купальскими песнями. Девушки, разодетые во все яркое и пестрое и убранные цветами, и парни, схватившись попарно за руки, перепрыгивают через пламя, связывая с удачею или неудачею своего прыжка судьбу своей супружеской жизни. По словам некоторых суеверных старожилов Украины, прыганье через купальские костры избавляет от сорока злых недугов, – между прочим, от бесплодия. В настоящее время в малорусских селах эти костры заменяются кучами жгучей травы – крапивы. В польских деревнях, смежных с карпаторусскими, матери сжигают на купальских кострах снятые с больных детей рубашки, чтобы вместе с ними сгорела и болезнь. У чехов, литовцев и в некоторых малорусских местностях принято перегонять стада через огни, разложенные в поле на Иванову ночь. В Сербии пастухи обходят со свернутыми из бересты светочами скотные дворы – с тою же целью. Словаки и чехи разбрасывают головешки с Иванова костра по полям и огородам – «от червей». У нас, в белорусской округе, крестьянки вбивают у околицы в землю большой кол, обложенный соломою и кострикою от кудели, «в ночь на Ивана» зажигают его и, подбрасывая в огонь березовые ветки, припевают-приговаривают слова, относящиеся к урожаю льна.
В некоторых великорусских местностях – например, в Нерехтском уезде Костромской губ., еще накануне Аграфены-купальницы, деревенские девушки собираются на беседу и толкут ячмень в ступе, сопровождая эту несложную работу песнями. Утром, на Аграфену, из этого ячменя варится – в складчину – обетная каша, съедаемая вечером, когда все участвующие в пирушке бегут на реку – в первый раз купаться, чтобы затем, умывшись вечерней росою, идти на «купальские огни». В других местах перед зажиганием костров девушки парятся в бане свежими вениками, связанными вместе с душистыми лесными травами. Общее купание с песнями сохранилось далеко не по всей Руси, но вода (омовение) и огонь (очищение) до сих пор всюду неразрывно связаны в купальских празднествах, как и в стародавние годы.
Костры, зажигавшиеся когда-то в честь Перуна-громовника, могут служить ярким олицетворением торжества летнего солнца, вместе с дождем оплодотворяющего землю. В честь ясноокой и светлокудрой богини весны – Лады – приносилась в старину жертва – белый петух. В настоящее же время на купальских пирушках в Полесье и на Волыни непременно едят белого петуха. В Малороссии еще в конце шестидесятых и начале семидесятых годов наблюдался на Иванов день любопытный обычай, имеющий связь с чествованием Лады. Деревенская молодежь наряжала соломенную куклу, убирала ее «плахтами», «монистами» и цветочными венками и приносила на место купальского игрища. Здесь стояла уже срубленная в соседнем лесу верба или «тополя», обвешанные лентами. Дерево называлось «мареною» (Морана – богиня смерти); под него ставилась принесенная кукла, а возле нее – стол с яствами и питиями, в складчину припасенными для праздника. Зажигался костер; через огонь начинали прыгать попарно, держа в руках «Ладу». На рассвете и эту последнюю, и дерево-марену топили в реке, срывая с них все наряды-уборы.
«Ходыли дивочки
Коло Мариночки,
Коло мово Купала.
Купався Иван,
Та в воду упав.
Купала на Ивана!»
Пелась, повторялась бесчисленное количество раз эта старинная песня, приуроченная к описанному обычаю еще давними пращурами игравших ее «дивочек» и «парубков». Нечто вроде этого обычая сохранилось в Богемии, где – при первой вспышке костра – парни бросаются к разубранной цветами елке и срывают с нее венки. В Подлесье, где дольше всех уживается непокорная суеверная память былого, «Ладу» изображает самая красивая девушка в деревне. Ее с ног до головы опутывают венками и перевязями из цветов и ведут в лес. «Дзевко-Купало», не имеющая на себе никакого наряда, кроме выращенного матерью-природою, раздает, с завязанными глазами, подругам венки в кругу веселого хоровода. Кому какой венок достанется – такова и судьба того…
В стародавние годы в купальские игрища входили совершаемые и теперь по иным местам на Всесвятское заговенье проводы русалок. Русалки, по древнему верованию славян, души умерших. Весною, – гласит седая старина, – оживают они и бродят по земле. Воды слыли у славян-язычников ближайшим путем-дорогою в подземные недра. Русалки («мавки»), живущие, по народному поверью, в реках и озерах, с наступлением весенних праздников вылезают из воды и виснут по деревьям. Придет на светлорусский простор Иван Купала, и – нет им более места на земле. Уходить приспевает пора им всем опять в свое подводное царство.
«Русалочки-земляночки
На дуб лезли,
Кору грызли,
Свалилися, забилися» —
поется в одной отзывающейся стародавней стариною, дошедшей до наших дней купальской песне.
Некоторые исследователи видят в «Купале» олицетворение совершенно особого древнеязыческого божества наших предков, а не того же бога-громовника – Перуна, являвшегося на землю в знойные летние дни в образе щедрого и милостивого путника, осчастливливавшего всех попадавшихся на пути. Но суть дела не в этом, а в самых обычаях, в которых проявляется этот яркий образ народного воображения, сохраняющий на себе отпечаток древности.
«Купався Иван,
Та в воду упав…
Купала на Ивана».
В этих словах песни очевидна связь песенной «выдумки» с верным действительности сказанием о тех временах, когда на Руси – поверженные во прах первыми лучами христианства – идолы-боги были сброшены со своих холмов в воду и плыли вниз по течению, добиваемые шестами и баграми, для вящего позора своего бессилия перед всемогущим Светом истинной веры.
Судя по новейшим исследованиям крестьянского быта, купальские праздники постепенно вымирают в великорусских губерниях. Местами отголосок их сохранился только в одних словах песен, которым не придается особого значения. О каком-либо зажигании Ивановых огней – здесь никто и не помнит. По старой памяти водят еще только поздние хороводы до самой «белой зари» в Иванову ночь. Старики, тоже успевшие забыть о шумных празднованиях Купалы и Купальницы, поминают виновника этих празднеств только в своих приметах, что – «сильная роса на Ивана Купалу – к урожаю огурцов» или: «на Иванову ночь звездно – много грибов» и т. п.
В окрестностях Петербурга довольно шумно справляют «Ивана Купалу» местные немцы-колонисты. Их «Куллерберг», сопровождающийся зажиганием костров и пирушками, носит на себе тот же отпечаток языческой старины, как и сохранившиеся в глуши белорусского Полесья и в наших малороссийских губерниях купальские празднества.
XXIX. О Петрове дне
Последний июньский праздник посвящен чествованию святой памяти апостолов Христовых – Петра и Павла. Он слывет в народе за «Петров день», и в этом названии сливается в народном представлении память об обоих чествуемых святых. Есть местности, где этот предпоследний день июня-розанцвета зовется «Петры-рыболовы».
Апостол Петр – один из наиболее чтимых на Руси святых угодников Божиих. Имя его зачастую встречается в простонародных сказаниях, вплетается в пестроцветную вязь пословиц-поговорок, раздается и из вещих уст боголюбивых калик перехожих, хранителей-сказателей духовных народных стихов. На «ключаря-апостола», которому, по стародавнему преданию, передан Господом Сил ключ от Царства Небесного, перешли, по прихоти суеверного воображения, многие черты древнеславянского Перуна-громовника, низводителя дождей, растителя злаков и творца урожаев. Он считается одним из самых надежных – после «Николы-Милосливаго» – покровителей засеянных хлебом («даром Божиим») полей. В одном из «Памятников отреченной русской литературы» рассказывается, например, что шел апостол Петр путем-дорогою. Притомился-устал, проголодался святой путник. Пришлось проходить ему мимо нивы. И увидели пресветлые очи его человека, пашущего на волах; и обратился к нему апостол, «и просиша хлеба». Вскинул глазами на просившего пахарь-оратаюшко, остановил волов и побежал за хлебом к своему селенью. Умилился душою святой путник и «без него взоравше ниву и насеявше, и прииде с хлебы и обрете пшеницу зрелу».
По народному сказанию, в конце красной весны и начале лета знойного – в грозовую пору – идет на небесах постройка «чертога новорайскаго». Топоры (молнии) сами – без плотников – рубят стены здания нерукотворного, ударяя по тучам, громоздящимся каменными горами толкучими; расступается под огненными топорами «облачен-горюч камень», отверзаются окна-двери рубленые. «3‑за той ми горы, з-за высокой, слышны ми тонойкий голос, тонойкий голос, топоры дзвенят, топоры дзвенят, каменья тешут, каменья тешут, церковь муруют, церковь муруют, во трои двери, во трои двери – во три облаки» – поется в старинной червонорусской песне:
«У иедных дверех иде сам Господь,
У других дверех Матенка Божя,
У третих дверех святый Петро.
Перед милым Богом органы грают,
Перед святым Петром свечи гореют,
Перед Матенков Божов ружа проквитат,
А з той ружи (розы) пташок выникат:
Не ие то пташок, сам милый Господь…»
«Милый Господь» олицетворяет в этой песне прикарпатских братьев – солнце. Пречистая Дева заступает здесь место древнеязыческой Лады, Петр-апостол поставлен взамен громовника-Перуна. Горящие свечи – молнии, гудящие органы – громовые раскаты: расцветающая роза – утренняя зорька ясная, из златоогненного цвета которой и вылетает на беспредельный небесный простор жар-птица – солнце.
В другом песенном сказании св. Петр является спутником Господа, шествующим за золотым плугом «в поле, поле, в чистейком поле». Ходит за Богом пахарей ключарь-апостол, походя – коня погоняет. А «Матенка Божия» обок с ними поспешает, семена носит, семена носит, своего Сына просит:
«Зароди, Божейку, яру пшеничейку,
Яру пшеничейку и ярейке житце!
Буде там стебевце саме тростове,
Будут колосойки – як былинойки,
Будут копойки – як звездойки,
Будут стогойки – як горойки,
Зберутся возойки – як чорны хмаройки!»
В Сербии и в настоящее время в деревенской глуши представляют апостола Петра разъезжающим на златорогом олене по небесному полю над колосящимися земными нивами. С этим поверьем находится в непосредственной родственной связи занесенное в снегиревскую летопись русских простонародных праздников древнее предание, гласящее о том, что на «мирской» Петров праздник-пир, устраивавшийся деревенским людом за Тотьмой, на реке Ваге, выбегал из лесной дремучей пущи олень, посылавшийся «праздновавшим Петру» мирянам в дар от «апостола-праздника». Оленя, останавливавшегося перед заранее приготовленными для варки котлами, убивали-свежевали, на части разнимали, варили в котлах – на угощенье люду честному. Но это, по словам предания, продолжалось только до той поры, покуда жил народ праведно-честно, по завету отцов-дедов-прадедов. А потом – пошел по людям разврат-грех, ложь опутала мир-народ сетями-тенетами, и перестал апостол Петр высылать свое праздничное угощенье даже и чествовавшим его святой день людям… Пришлось им понапрасну ждать-поджидать и если колоть быка круторогого, так из своего стада. Так сначала и велось; шли-проходили годы, за другими годами вслед уплывали; а там и совсем перестала деревенщина-посельщина «справлять Петровщину» всем миром, – начал каждый у себя во двору праздновать наособицу.
Красно солнышко играет, по народному слову крылатому, и на Петров день – как на Светло-Христово-Воскресенье. Ходит, во многих местах, поутру – раным-ранехонько, «караулить солнце» заигравшаяся далеко за полночь в хороводах деревенская молодежь – девки, да парни, да ребята малые. Всплывает из-за гор-горы пресветлый лик светила небесного и многие уверяют – принимается играть, разными цветами переливать лучи свои горячие: то красным, то впросинь-впроголубь, а то и впразелень. Радуются собравшиеся караульщики веселые, с песнями по дворам-домам расходятся, Ладу вспоминают, Петров день величают. Этими песнями починаются «гулянки-Петровки», петровские хороводы, вплоть до первого Спаса идущие, в страдную пору молодому народу отдых, и без того короткий, укорачивающие.
На Петров день и до сих пор гуляет-отдыхает сельский рабочий, от трудового поту не просыхающий, люд. В старину бывали «обетныя угощенья», принашивали приносы петровские зятьям тещи, на угощенье напрашивались: кумовья крестников спроведывали, с пирогами со пшеничными прихаживали; сватья друг друга угощали, «отводные столы» правили. Девушки красные с парнями на качелях и теперь, что в старопрежнюю пору, утешаются на Петра-Павла с самых послеобеден до глубокой ночи. Так и говорят в народе: «Как ни сторонись, девка, а на петровских качелях с пареньком покачаешься!», «Петровы качели – девичье веселье!», «На Петров день качались, к Покрову свадьбу-радость справили!» и т. д. На этот обычай ополчались составители «Стоглава», говоря, что: «о празднице св. верховных апостол Петра и Павла своею сетию диавол запинает чрез колыски и качели; на них же бо колышущеся, приключается внезапу упустити на землю, убавитися и зле, без покаяния, душу свою испущати…»
Олеарий – посланец голштинский, оставивший описание своего путешествия в Московию XVI столетия, распространяется о петровском гулянье в следующих словах: «У всех русских и москвитян отправляется около сего праздника странное игрище. Хотя они строго и безвыходно держат жен своих в домах, так что весьма редко пускают их в церковь или в гости, но в некоторые праздники позволяют женам и дочерям своим ходить на приятные луга: там оне качаются на круглых качелях, поют особенныя песни и, схватясь одна с другой руками, водят круги, или пляшут с рукоплесканием и притопыванием ногами…»
Были в старину местности, где сходился честной люд в Петров день на три ключа-родника умываться «петровой водицею» и угощаться при этом случае всякими питиями хмельными. Это питие-умывание сопровождалось песнями, плясками и всякими играми веселыми. В Кашине и некоторых других городах, долго сохранявших старинные обычаи, заведено было устраивать некоторое подобие святочного ряженья. Игрище собиралось на берегу ручья, где в древние времена стоял идол какого-то (вернее всего – Ярилы) языческого бога. Собравшиеся парни гуляли посреди девушек, закрыв себе лица платками. Девушки должны были угадывать парней; угадавшей предсказывалось в скором времени сыграть свою свадьбу.
С XVI столетия вошло в обычай заводить по богатым селам петровские торги. А еще гораздо раньше велось в Петров день «ставиться на суд по зазывным граматам». Был этот праздник не только судов, но и взносов дани-пошлины. «Тянули» об эту урочную пору свою Петровскую дань с люда православного и попы. В деревенском захолустье и теперь еще разъезжают поповские телеги, собирающие положенное, веками установленное подаяние.
Народные слова крылатые плетут свой пестрый узор о Петрове дне. На него – второй, поздний, покос, по замечанию сельскохозяйственного опыта, сложившегося в южной-полуденной полосе матушки-Руси. «С Петрова дня – красное лето, зеленый покос!» – гласит опыт русака-северянина. «Женское лето – до Петра, с Петрова дни – страдная пора!» – приговаривает краснослов-народ, сыплющий, как из полного короба, всяким прибаутком – то смешливым, то раздумчивым: «Далеко кулику до Петрова дня!», «Худое порося и в Петровки зябнет; дворянская кровь и в Петров день мерзнет!», «В Петров день барашка в лоб (можно разговеться)!», «С Петрова дня зарница хлеб зарит!», «Петро-Павел жару прибавил!», «Утешили бабу петровские жары голодухой!», «Петровка – голодовка, Спасовка – лакомка!» и т. д.
По примете знающих всякое крылатое вещее слово старых людей, надо к Петрову дню наладить косы и серпы: с Петрова дня – пожня, покос. «Коли дождь на Петра – сенокос мокрый!», «На Петров день дождь – сено как хвощ (жесткое, на корм не очень спорое), зато – урожай не худой; два дождя – хороший, три дождя – богатый!», «Если просо на Петров день в ложку – будет и на ложку!» – приговаривает деревенская Русь.
Рыболовство – апостольский труд, по словам православного люда, сведущего в Священном Писании. Потому-то все рыболовы и считают апостола Петра за своего покровителя и наособицу перед всеми другими праздниками чтят его память. К Петрову дню приурочивается большая часть сделок, заключаемых между ловцами и рыбопромышленниками, раздающими ловцам свои воды мелкими участками – отдельно на каждую рыболовную пору, с обязательством ставить рыбу на исады, или на ватаги, по известным ценам. Петровым днем заканчивается весенняя, начинается летняя пора рыболовная. В этот день завершаются расчеты по весеннему лову и заключаются новые сделки на лето. На Петра-Павла устанавливается новая плата за воды (с лодки или с сети) и производится расценка живорыбного товара, который ловцы обязаны сдать.
Ловецкий праздник в рыбных местах начинается, по благочестивому обычаю старины, крестным ходом на рыболовные угодья, – куда съезжаются ловцы со всех ближних станов и ватаг. После молебна промышленники предлагают своим гостям угощенье, а потом начинают пить «могарычи» по новым сделкам.
Как ни парит после Петрова дня, как ни томит летний зной трудящихся, обливающихся в полях да в лугах потом обильным пахаря, косца и жницу, – а недаром идет из далекой дали веков народное слово: «Прошли Петровки – опало (с деревьев) по листу, пройдет Илья (20 июля) – опадет и два!» Замолкает к Петрову дню все птаство певучее: соловей – и тот поет только до этой заветной поры. «На Петров день и кукушка подавится ватрушкой!» – говорят бабы-хозяйки, напекая из оскребышев муки, – у кого она к этому времени дотянется, – ватрушек творожных с яйцами – ребятам со стариками на утеху. По иным местам ходят девушки красные в лес на Петров день – «крестить кукушку». Когда упадет 29-й июньский день на постную пятницу с середой-постительницей, говорит красное народное слово, что «мясоед с постом побратался».
Среди народных стихов духовных встречается следующий песенный сказ, поющийся убогими певцами и в наши дни: «Во пустыне пустынщик спасался, не владел ни руками, ни ногами. Во снях ему Пятница явилась, крестом его оградила, свещой его, света, осветила…» – начинается он. Далее «Пятница» уговаривает «пустынщика» встать-пойти «по народу – по христианам» на проповеднический подвиг, а затем – осененный дуновением таинственного стих переходит в более определенный сказ:
«Ты вставай, Петр и Павел,
Ты бери ключи золотые.
Отмыкайте райская двери,
Запущайте живых и мертвых!
Только трех душей не запущайте:
Три души тяжко согрешили: —
Первая душа в утробе младенца затушила;
Вторая душа тяжко согрешила
Отца-матерь… бранила;
Третия душа тяжко согрешила —
Из хлеба-соли спорину вымала.
Первой душе нет прощенья,
Во святом раю не бывати,
Самого в очи Христа не видати;
Второй душе нет прощенья,
Во святом раю не бывати,
Самого в очи Христа не видати!
Третьей душе нет прощенья,
Во святом раю не бывати,
Самого в очи Христа не видати!..»
Воспевают впроголос калики перехожие эту песнь стиховную, а на Русь июльская страдная пора через прясла глядит. Остается июлю – летней макушке – всего через один июньский денек перешагнуть.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.