Читать книгу "Сумерки / Жизнь и смерть: Сумерки. Переосмысление (сборник)"

Жизнь и смерть: Сумерки. Переосмысление

Моим мальчишкам Гейбу, Сету и Илаю – за то, что помогли приобщиться к жизненному опыту юноши. Без вас я не смогла бы написать эту книгу.

Предисловие

Здравствуйте, милые читатели!

Еще раз поздравляю с годовщиной и предлагаю вашему вниманию новый, написанный специально к десятилетию бонус!

Начнем по порядку:

ПРОСТИТЕ МЕНЯ, ПОЖАЛУЙСТА.

Понимаю, плача и зубовного скрежета будет немало – потому что этот новый текст-бонус: а) не совсем, но преимущественно новый и б) это не «Солнце полуночи». (Если вам кажется, что я не в состоянии прочувствовать ваши страдания, уверяю вас: моя мама все разъяснила мне с предельной ясностью.) Я объясню, как это получилось, – в надежде если не исправить ситуацию, то по крайней мере сделать ее понятной.

Совсем недавно мой агент связался со мной и попросил подготовить что-нибудь к очередному изданию «Сумерек», посвященному десятой годовщине романа. Издательство ожидало какого-нибудь предисловия или авторского письма «с юбилеем!» Выглядело это… честно говоря, скучно. Что такого забавного и увлекательного я могла написать? Ничего. Я задумалась о том, что еще могла бы предпринять, и вот тогда-то у меня появилась мысль о «Солнце полуночи». Проблема была во времени, а точнее – в его отсутствии. Времени было определенно недостаточно, чтобы написать не то что роман целиком, но даже половину романа.

Размышляя о «Сумерках» по прошествии столь долгого времени и обсуждая с друзьями проблему юбилея, я сосредоточилась на том, что когда-то говорила в интервью и на автограф-сессиях. Дело в том, что Беллу частенько подвергали критике за то, что ее постоянно приходилось спасать. Читатели сетовали, что она типичная «дева в беде». На это я всякий раз возражала, что «в беде» человек. Белла – обычное человеческое существо, окруженное в силу обстоятельств супергероями и суперзлодеями. Беллу критиковали также за чрезмерную зацикленность на возлюбленном, как будто это свойственно только девушкам. Я всегда придерживалась мнения, что если бы человеком в этой истории был молодой человек, а вампиром – девушка, история осталась бы той же самой. Если не принимать во внимание аспекты пола и вида, «Сумерки» – это рассказ о волшебстве, исступлении и одержимости первой любви.

И я подумала: а что, если проверить эту теорию? Вот это действительно могло бы быть интересно. По своему обыкновению, я принялась за работу, убежденная, что меня хватит всего на одну-две главы. (Забавно и печально, что я, похоже, до сих пор слишком плохо себя знаю.) Помните, я говорила, что времени не хватало? К счастью, этот проект оказался не только увлекательным, но и быстрым и легким. Выяснилось, что любовь человека женского пола к вампиру мужского пола мало чем отличается от любви человека мужского пола к вампирше. Так появились Бо и Эдит.

Несколько замечаний о переработке:

1. Я добросовестно поменяла пол на противоположный всем персонажам «Сумерек» – с двумя исключениями:

– Самое значительное исключение – это Чарли и Рене, которые так и остались Чарли и Рене. И вот по какой причине: Бо родился в 1987 году. В те времена отцам редко удавалось добиться преимущественной опеки, особенно если речь шла о младенце. Это было бы вероятно лишь в том случае, если бы мать признали несостоятельной. Мне не верится, что в то время (и даже сейчас) нашелся бы судья, который отдал бы ребенка не имеющему постоянного жилья и работы отцу, а не матери, у которой есть стабильная работа и прочные связи в обществе. Разумеется, если бы в наши дни Чарли решил побороться за Беллу, он, вероятно, сумел бы отнять ее у Рене. Таким образом, в наши дни сценарий, разыгранный в «Сумерках», был бы менее вероятен. Лишь благодаря тому факту, что несколько десятилетий назад права матери считались более важными, нежели права отца, а также тому, что Чарли не мстителен и не злопамятен, у Рене появилась возможность растить Беллу, а в нашем случае – и Бо.

– Второе исключение совсем незначительное, оно относится к нескольким второстепенным персонажам, упомянутым лишь дважды. Это исключение объясняется моим неуместным чувством справедливости по отношению к вымышленным лицам. В обширной вселенной «Сумерек» было два персонажа, которые постоянно становились жертвами несправедливости. Поэтому вместо того, чтобы менять их пол, я дала им шанс. К сюжету это не прибавило ничего. Этот финт я выкинула, потакая своему неврозу.

2. В тексте присутствует гораздо больше изменений, чем было необходимо в связи с мужским полом Бо, поэтому я решила классифицировать их для вас. Разумеется, это лишь приблизительная оценка. Я не считала, сколько слов изменила, и вообще не вела никаких подсчетов.

– 5 % изменений я внесла потому, что Бо – парень.

– 5 % изменений объясняются тем, что личность Бо развивалась несколько иначе, чем личность Беллы. Самые существенные отличия заключаются в том, что его ОКР (обсессивно-компульсивное расстройство) более выражено, ему совсем не свойственна вычурность в словах и мыслях и он не настолько раздраженный – он вообще лишен ощущения затаенной обиды, которое не покидает Беллу.

– 70 % изменений я внесла потому, что спустя десять лет мне дали возможность заново отредактировать текст. Я исправила почти каждое слово, которое не давало мне покоя с тех пор, как вышла книга, и это было восхитительно.

– 10 % изменений – те, которые я хотела бы сделать с самого начала, но не додумалась. Этот пункт может показаться таким же, как предыдущий, но между ними есть небольшое различие. В данном случае имеется в виду не корявое выражение или неудачный оборот, а идея, которую мне следовало бы опробовать раньше, или диалог, который я должна была написать, но не написала.

– 5 % изменений относятся к мифологии – по сути дела, к ошибкам в ней, главным образом в связи с видениями. Работая над продолжениями «Сумерек» и даже над «Солнцем полуночи», для которого мне пришлось вместе с Эдвардом понять, что творится в голове Элис, я переработала и улучшила описания ее видений. В «Сумерках» больше мистики, и теперь ясно видно, какой должна быть в них (но не была!) роль Элис. Уфф!

– Остается еще 5 % для множества разнообразных изменений, которые я внесла по разным и, безусловно, корыстным соображениям.

Надеюсь, вас увлечет история Бо и Эдит, хотя ждали вы совсем не этого. Работа над новой версией доставила мне подлинное удовольствие. Неожиданно для самой себя я полюбила Бо и Эдит, а вымышленный мир Форкса стал для меня снова свежим и радостным – надеюсь, то же самое произойдет и с вами. Если вы испытаете хотя бы десятую часть удовольствия, которое получила от этой работы я, значит, игра стоила свеч.

Спасибо, что читаете мои книги. Спасибо, что вы есть в этом мире, спасибо за то, что вы были таким удивительным и неожиданным источником радости в моей жизни все предыдущее десятилетие.

С огромной любовью,

Стефани.

Пролог

«Если судьба его причудлива, то и возвышенна».

Жюль Верн. «Двадцать тысяч лье под водой»

Я никогда не задумывался о том, как умру, хотя в последние месяцы поводов было предостаточно, а если бы задумался, то едва ли мог бы предположить, что это произойдет именно так.

Я уставился в противоположный конец длинного зала, прямо в непроницаемые глаза охотницы, и она любезно ответила мне взглядом.

Конечно, это правильный выбор – умереть, чтобы спасти дорогого тебе человека. Достойная смерть. Это что-то да значит.

Я знал: если бы я тогда не приехал в Форкс, то сейчас не смотрел бы в глаза своей смерти. Но даже сейчас, несмотря на ужас, объявший меня, я не испытывал сожалений. Глупо горевать о том, что жизнь подходит к концу, когда взамен судьба предлагает исполнить мечту, превосходящую твои самые смелые ожидания.

Охотница приветливо улыбнулась и не спеша направилась убивать меня.

1. Первый взгляд

17 января 2005 г.

Мать везла меня в аэропорт, опустив стекла в окнах машины. Везде январь, а в Финиксе – плюс двадцать четыре и ярко-голубое небо. Я надел свою любимую футболку с ласточками и кокосом из «Монти Пайтона», которую получил в подарок от матери на позапрошлое Рождество. Я уже почти вырос из нее, ну и ладно. Теперь футболки мне не скоро понадобятся.

На полуострове Олимпик в северо-западной части штата Вашингтон есть городок под названием Форкс, почти постоянно укрытый облачной завесой. В этом ничем не примечательном городке дожди идут чаще, чем где-либо еще в США. Оттуда, из этого унылого сумрака, мать сбежала и увезла меня, когда мне было всего несколько месяцев от роду. Там же я был вынужден проводить целый месяц каждое лето, пока мне не исполнилось четырнадцать, а потом наконец выдвинул матери ультиматум, благодаря чему в последние три лета мой отец, Чарли, на две недели берет меня с собой в отпуск в Калифорнию.

Но как-то так получилось, что теперь я отбываю в ссылку в Форкс на целых полтора года, пока не окончу школу. Восемнадцать месяцев. Прямо как срок заключения. Восемнадцать месяцев тюряги. Когда я захлопнул дверцу машины, мне даже почудился лязг тюремной решетки.

Так, с мелодрамой чуток перестарался. У меня, как любит твердить мама, не в меру буйная фантазия. И потом, я же сам так решил. Сам отправил себя в ссылку.

Хотя не сказал бы, что от этого легче.

Я любил Финикс. Любил солнце, сухость и жару, и большой, привольно раскинувшийся город. А еще мне нравилось жить с матерью, там, где я был нужен.

– Тебе не обязательно уезжать, – в тысячный и последний раз сказала она перед тем, как я прошел пост Управления транспортной безопасности.

Мама говорит, нас с ней не отличить, так что я мог бы смотреться в нее, как в зеркало, когда бреюсь. Не совсем так, но на отца я точно не похож. У матери острый подбородок и пухлые губы, а у меня нет, но глаза у нас одинаковые. На ее лице они смотрятся по-детски, такие распахнутые, светло-голубые, потому и выглядит она как моя сестра, а не мать. Нам часто так говорят, и ей это нравится, хотя она и не подает виду. А на моем лице голубые глаза выглядят не такими уж юными и какими-то… неприкаянными.

Глядя в эти большие встревоженные глаза, так похожие на мои, я запаниковал. Я же заботился о матери всю свою жизнь. Нет, само собой, когда-то я носил памперсы, и тогда я, наверное, еще не занимался счетами, заполнением бумаг, готовкой и общим руководством, но тех времен я уже не помню.

Правильно ли я поступаю, бросая родную мать на произвол судьбы? Долгие месяцы, пока я шел к этому решению, оно казалось мне правильным. А теперь вдруг засомневался, и чем дальше, тем больше.

Правда, теперь о ней заботится Фил, так что счета будут оплачены вовремя, в холодильнике будет появляться еда, в машине – бензин, а если она заблудится, то сможет ему позвонить… В принципе, я уже не очень-то и нужен.

– Я хочу уехать, – соврал я. Врать я никогда не умел, но в последнее время повторял эту ложь так часто, что сейчас она прозвучала почти правдоподобно.

– Передавай привет Чарли.

– Передам.

– Мы скоро снова увидимся, – уверяла она. – Приезжай домой, когда захочешь, и я сразу же вернусь, как только понадоблюсь тебе.

Но я-то знал, чего ей это будет стоить.

– За меня не волнуйся, – твердил я. – Все будет замечательно. Я люблю тебя, мам.

На минуту она крепко прижала меня к себе, потом я прошел через металлоискатель, а она уехала.

Три часа лету от Финикса до Сиэтла, еще час – на маленьком самолете до Порт-Анджелеса, потом час езды на машине до Форкса. Против перелетов я ничего не имел, а перспектива провести час в машине с Чарли меня малость напрягала.

Во всей этой ситуации Чарли проявил исключительное благородство. Он, похоже, по-настоящему обрадовался, что я приеду к нему на такой долгий срок. И уже записал меня в местную школу и даже собирался помочь обзавестись машиной.

И все-таки я чувствовал беспокойство при мысли о Чарли. Ни его, ни меня не назовешь экстравертом – кстати, необходимое условие, чтобы ужиться с моей матерью. Что я скажу ему при встрече? – я ведь никогда не скрывал своего отношения к Форксу.

Когда самолет приземлился в Порт-Анджелесе, шел дождь. Никаких плохих примет, просто неизбежность. С солнцем я уже попрощался.

Чарли ждал меня в полицейской машине. Как и следовало ожидать. Для законопослушных жителей Форкса Чарли – начальник полиции, шеф Свон. Потому я и решил не тянуть с покупкой собственных колес, несмотря на нехватку денег, – не хотел, чтобы меня возили по городу с красно-синей «мигалкой» на крыше. Полицейские машины ужасно затрудняют уличное движение.

Я вывалился из самолета прямиком в неловкие объятия Чарли.

– Рад видеть тебя, Бо. – Он улыбнулся и машинально поддержал меня. Мы смущенно похлопали друг друга по плечам и оба сделали шаг назад. – Ты почти не изменился. Как Рене?

– У мамы все нормально. Я тоже рад тебя видеть, пап. – Мне не разрешалось звать его в глаза по имени.

– Ничего, что ты уехал от нее?

Мы оба понимали, что мои чувства тут ни при чем. Речь о том, не стремлюсь ли я уклониться от своей обязанности приглядывать за ней. По этой причине Чарли и не пытался отвоевать у матери право опеки: он знал, что без меня она как без рук.

– Ничего. Не был бы уверен, не уехал бы.

– Логично.

С собой у меня была лишь пара вместительных дорожных сумок. Одежда, которую я носил в Аризоне, не годилась для дождливого штата Вашингтон. Мы с матерью объединенными усилиями попытались пополнить мой зимний гардероб, но вещей в нем было все равно немного. Я мог бы унести обе сумки сам, но Чарли забрал у меня одну.

От тяжести сумки меня перекосило, да и вообще у меня нелады с равновесием, особенно с тех пор, как начался скачок роста. Проходя в дверь, я зацепился ногой за порог и нечаянно огрел сумкой какого-то парня, который как раз заходил.

– Уф-ф, извините.

Парень был немногим старше меня и гораздо ниже ростом, но напрягся и пошел на меня, задрав голову. Я увидел татухи у него на шее с обеих сторон. Невысокая тонкая женщина с черными крашеными волосами грозно уставилась на меня из-за спины парня.

– Извините? – передразнила она так, словно я не попросил прощения, а оскорбил их.

– Э-э… что?

Тут она заметила Чарли, одетого в полицейскую форму. Чарли даже не понадобилось раскрывать рот. Он только взглянул на парня, и тот попятился и будто вдруг стал младше, а потом и его спутница отступила, надув мокрые красные губы. Не добавив ни слова, они обошли меня стороной и направились в тесный зал аэропорта.

Мы с Чарли дружно пожали плечами. Забавно, что кое в чем мы похожи, хотя никогда не жили подолгу вдвоем. Наверное, дело в генетике.

– А я нашел неплохую машину, в самый раз для тебя, и совсем недорого, – объявил Чарли, когда мы сели в патрульную машину, пристегнули ремни и тронулись с места.

– Какую? – Меня насторожил тон, которым он уточнил, что эта «неплохая машина» будет «в самый раз» для меня.

– Ну, вообще-то это пикап «шеви».

– А где ты его нашел?

– Помнишь Бонни Блэк из Ла-Пуша?

Ла-Пушем называлась небольшая индейская резервация на побережье.

– Нет.

– Раньше она с мужем рыбачила с нами летом, – напомнил Чарли.

Понятно, почему я не помнил ее: обычно я вытесняю из головы мучительные и никчемные воспоминания.

– Теперь она в инвалидном кресле, – продолжил Чарли, не дождавшись от меня ответа, – машину больше не водит, потому и предложила мне свой пикап по дешевке.

– Какого он года?

По лицу Чарли я понял: он надеялся, что я не догадаюсь об этом спросить.

– Ну, Бонни в мотор столько труда вложила, да машина и не старая совсем…

Он думал, я так легко сдамся?

– Ну и когда она купила ее?

– Кажется, в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом.

– Пикап тогда был новым?

– Вроде нет. Новым он был в начале шестидесятых. Или, самое раннее, в конце пятидесятых, – смущенно признался он.

– Чар… папа, в машинах я ничего не смыслю. Если забарахлит, сам я починить ее не смогу, а автомастерская мне не по карману…

– Вот увидишь, Бо, эта штука здорово бегает. Теперь таких не делают.

Я мысленно отметил «штуку»: звучит многообещающе.

– «Дешево» – это сколько?

В конце концов, от этого зависит, быть сделке или нет.

– Знаешь, сынок, я вроде как уже купил ее тебе. В качестве подарка к приезду. – Чарли бросил в мою сторону беглый взгляд, его лицо осветилось надеждой.

Ух ты, даром.

– Пап, ну зачем ты! Я собирался купить машину на свои.

– Ничего, лишь бы тебе здесь понравилось, – не сводя глаз с дороги, ответил Чарли. Выражать чувства ему явно было неловко. Еще одна общая черта. Потому я и ответил, не глядя на него:

– Супер, пап. Спасибо. Я правда оценил.

Добавлять, что в Форксе мне просто не может понравиться, не стоило, – зачем попусту расстраивать Чарли? И кроме того, я не собирался смотреть дареному пикапу в зубы – или в мотор.

– Э-э… не за что, – пробормотал он, смущенный моей благодарностью.

Мы перекинулись парой замечаний о погоде, которая была сырой, и на этом разговор иссяк. И мы молча уставились в окна.

Наверное, про такие места говорят «красивые» – в общем, как-то так. Сплошная зелень – обросшие мхом стволы, навес из листвы, папоротники под деревьями. Даже воздух как будто становился зеленым, проникая сквозь листья.

Слишком зелено, как на чужой планете.

Наконец Чарли привез меня к себе. Он по-прежнему жил в маленьком доме с двумя спальнями, который они купили вместе с матерью сразу после женитьбы. Единственная хорошая пора их семейной жизни – самое начало. На улице перед домом, который ничуть не изменился, стоял мой новый – точнее, новый только для меня – пикап: когда-то красный, а теперь выгоревший, с большими обтекаемыми крыльями и округлой кабиной.

Он мне понравился. От тачек я никогда не фанател и потому сам себе удивился. Я даже не знал, ездит ли пикап, но уже представлял себя в нем. К тому же он оказался одним из тех прочных металлических громадин, которым ничего не сделается: когда сталкиваются несколько машин, они стоят себе без единой царапины в окружении убитых в хлам иномарок.

– Вау, пап, отпад! Спасибо!

На этот раз я и правда был в восторге. Мало того, что пикап крут, так теперь еще не надо тащиться под дождем три километра до школы. Или соглашаться на предложение подвезти меня на патрульной машине, а хуже этого, ясное дело, уже ничего не придумаешь.

– Я рад, что тебе нравится, – невнятно пробормотал Чарли и снова смутился.

Одного захода нам хватило, чтобы перенести наверх все мои вещи. Мне досталась западная спальня окнами на улицу. Эта комната числилась за мной с самого рождения. Дощатый пол, голубые стены, высокий скошенный потолок, выцветшие занавески в бело-голубую клетку – все здесь напоминало о детстве. Когда я подрос, Чарли заменил кровать и прибавил к обстановке письменный стол. Теперь на нем стоял подержанный компьютер с проводом модема, прибитым скобками вдоль плинтуса до ближайшей телефонной розетки. Такое условие поставила мама, чтобы нам было легче поддерживать связь. В углу по-прежнему находилось кресло-качалка времен моего младенчества.

На втором этаже только одна ванная, значит, пользоваться ею будем вместе – и Чарли, и я. Но раньше у меня была общая ванная с матерью, а это гораздо хуже. Барахла у нее намного больше, вдобавок она решительно против любых моих попыток хоть как-то привести его в порядок.

Чарли хорош тем, что не стоит над душой. Он оставил меня одного, чтобы я распаковал и разложил вещи, – от мамы этого не дождешься. Приятно хоть немного побыть в одиночестве, не улыбаться и не делать довольный вид. Можно с отсутствующим видом поглазеть в окно на проливной дождь и ненадолго дать волю мрачным мыслям.

В средней школе Форкса всего триста пятьдесят семь учеников, со мной триста пятьдесят восемь; дома, в Финиксе, в одних только старших классах их насчитывалось более семисот. Все здешние школьники выросли вместе, их деды знали друг друга еще детьми. А я окажусь среди них новеньким, да еще из большого города. Все будут на меня глазеть и обсуждать.

Будь я крутым парнем, я, наверное, обратил бы это себе на пользу. Явился бы как всеобщий любимец, душа компании. Но от истины никуда не денешься, а истина в том, что я совсем не такой: и не звезда футбольной команды, и не президент класса, и не плохой парень на мотоцикле. Если не видеть, как я передвигаюсь, можно подумать, что я из тех ребят, которые неплохо играют в баскетбол. А на самом деле меня запихивали в шкафчик в школьной раздевалке до тех пор, пока на второй год учебы в старших классах я вдруг не вырос почти на двадцать сантиметров. Словом, бледный ботан, который ни черта не смыслит в играх, тачках, бейсбольной статистике или в чем там еще положено разбираться.

В отличие от других ребят мне всегда не хватало времени на увлечения. Дел и без того хватало: подбивать баланс по чековой книжке, прочищать тросом забитый слив и закупать продукты на неделю.

По крайней мере, раньше было так.

Я с трудом сходился с ровесниками. А может, и с людьми вообще, и точка. Даже мама, ближе которой у меня нет никого на земле, никогда толком меня не понимала. Порой я гадал, действительно ли вижу своими глазами тот же самый мир, который видят остальные. Может, то, что я вижу зеленым, все остальные видят красным. Или от меня пахнет уксусом, а от них – кокосом. И у меня в мозгах какой-то глюк.

Но причина, в сущности, не главное. Важнее следствие. И завтрашний день будет лишь началом.

В ту ночь я никак не мог уснуть даже после того, как наконец велел своим мозгам заткнуться. Несмолкающий шум дождя и ветра над крышей просто достали. Я с головой забрался под старое вылинявшее стеганое одеяло, потом прихлопнул сверху голову подушкой. Но уснуть смог лишь после полуночи, когда дождь наконец сменился бесшумной моросью.

Густой туман – вот и все, что я увидел, выглянув утром в окно, и почувствовал, как ко мне подкрадывается клаустрофобия. Здесь никогда не видно неба – такими мне представляются тюремные камеры.

Завтрак с Чарли прошел тихо. Он пожелал мне удачи в школе, я сказал «спасибо», зная, что его надежды напрасны: удача меня обычно избегает. Чарли первым уехал в полицейский участок, который заменял ему семью. После его ухода я еще немного посидел на одном из трех разных стульев за старым дубовым кухонным столом и окинул взглядом тесную кухню с темными панелями стен, ярко-желтыми кухонными шкафами и белым линолеумом на полу. Здесь все осталось как раньше. Шкафы покрасила мама восемнадцать лет назад, пытаясь добиться, чтобы в доме стало хоть немного светлее. В тесной соседней гостиной над маленьким камином на полке выстроились в ряд фотографии. На первой – Чарли и мама во время их свадьбы в Лас-Вегасе, на следующей нас уже трое – услужливая медсестра держит меня на руках возле больницы, где я родился, а затем шли мои школьные снимки вплоть до прошлогоднего. Смотреть на них было неловко – уродские стрижки, брекеты, прыщи, которые только недавно наконец прошли. Надо бы уговорить Чарли куда-нибудь убрать эти фотки, по крайней мере, пока я живу здесь.

В этом доме сразу становилось ясно, что Чарли так и не оправился после развода с моей матерью. Неуютное ощущение.

Заявляться в школу слишком рано не стоило, но и дома не сиделось. Надев куртку, похожую на костюм биозащиты, я вышел под дождь.

Он моросил по-прежнему, слишком мелкий, чтобы сразу же промокнуть под ним. Я достал ключ, который мы всегда прятали под карнизом у двери, и запер замок. Новые непромокаемые ботинки странно хлюпали, мне недоставало привычного хруста гравия под ногами.

В машине было сухо и хорошо. Видимо, Бонни или Чарли вычистили кабину, но от бежевой обивки сидений по-прежнему слабо пахло табаком, бензином и мятной жвачкой. Двигатель завелся сразу, только очень громко – пробудился к жизни, взревел и на полной громкости продолжал работать вхолостую. Ну что ж, должен же быть хоть один минус у этого антиквариата. Зато древнее радио работало – на такой подарок я не рассчитывал.

Школу я отыскал без труда – как и многие другие здания, она располагалась чуть в стороне от шоссе. Догадаться, что это школа, было бы непросто, если бы не указатель «Средняя школа Форкса». Школа представляла собой несколько одинаковых корпусов из темно-красного кирпича. Деревья и кусты здесь росли так густо, что о размерах школьной территории можно было только догадываться. А как же казенная атмосфера? Где забор из сетки и металлоискатели?

Я припарковался перед первым зданием, на двери которого висела неприметная табличка «Администрация». Поблизости больше никто не ставил машины, и я сообразил, что это запрещено правилами, но все-таки решил узнать, как пройти к учебным корпусам, вместо того чтобы нарезать круги под дождем. Что я – идиот?

Внутри горел яркий свет и было теплее, чем я рассчитывал. Помещение оказалось маленьким, в приемной со складными стульями и оранжевым в крапинку ковролином теснились на стенах объявления и грамоты, громко тикали большие часы. Повсюду в больших пластмассовых горшках торчали комнатные растения – как будто снаружи мало зелени! Комнату делила пополам длинная стойка, заставленная проволочными лотками, полными бумаг, с яркими этикетками, приклеенными к лоткам спереди. За одним из трех столов, помещавшихся за стойкой, сидел лысеющий очкастый толстяк. Он был в футболке, и мне сразу стало неловко за собственную одежду, словно я утеплился не по погоде.

Очкастый поднял голову.

– Чем могу помочь?

– Меня зовут Бо Свон, – сообщил я, и его глаза сразу вспыхнули. Так я и знал – обо мне уже сплетничают. Сынок шефа полиции и этой вертихвостки наконец-то вернулся на родину.

– Ясно, – отозвался очкастый, порылся в опасно накренившейся кипе бумаг на своем столе и наконец нашел то, что искал. – Вот, Бофорт, здесь твое расписание и карта школы, – он выложил на стойку несколько листов бумаги.

– Пожалуйста, просто Бо.

– А, хорошо, Бо.

Он перечислил мои уроки, пометил маркером на карте, как пройти до каждого корпуса, и вручил мне карточку, в которой должен был расписаться каждый учитель, а я – принести ее обратно после уроков. Потом он улыбнулся мне и так же, как и Чарли, выразил надежду, что в Форксе мне понравится. Я в ответ постарался улыбнуться как можно естественнее.

Когда я вернулся к своему пикапу, остальные ученики уже начали съезжаться. По территории школы я ехал, следуя размеченным полосам движения. Машины здесь были по большей части еще древнее моей, а дорогих тачек я вообще не заметил. В Финиксе мы жили в небогатом районе, но относился он к престижному округу Пэрадайз-Вэлли. Новый «мерседес» или «порше» на школьной стоянке – обычное явление для тех мест. А здесь самым шикарным был новенький серебристый «вольво», который сразу бросался в глаза. Но я все равно заглушил двигатель сразу же, как только нашел, где припарковаться, чтобы его громовой рев не привлекал ко мне внимания.

В пикапе я изучил расположение корпусов, стараясь запомнить его: если повезет, мне не придется весь день разгуливать по территории школы, уткнувшись в карту. Потом я затолкал свои вещи в рюкзак, закинул его за спину и тяжко вздохнул. Все не так уж плохо, соврал я себе. Ну реально же это не вопрос жизни и смерти, а просто учеба в школе. Никто меня не укусит. Наконец я выдохнул и выбрался из машины.

Набросив капюшон, я зашагал по дорожке в толпе подростков. И с радостью заметил, что в своей простой черной куртке выделяюсь среди них разве что ростом, но тут уж ничего не поделаешь. Я ссутулился и опустил голову.

Третий корпус я заметил сразу же, как только обогнул здание школьного кафетерия: большая черная цифра «три» была нарисована на его восточном углу, на белом квадрате. Я вошел в дверь следом за двумя дождевиками не пойми какого пола.

Класс оказался маленьким. Хозяева дождевиков остановились у двери и повесили их на крючки в длинном ряду. Я сделал то же самое. Оказалось, я шел за девчонками – блондинкой с кожей как фарфор и еще одной, тоже бледной, с русыми волосами. По крайней мере, я не буду выделяться здесь своим цветом кожи.

Я отдал свою карточку учительнице – строгой, с редеющими волосами, которую, судя по табличке на столе, звали мисс Мейсон. Увидев мою фамилию, она уставилась на меня, к моему лицу, само собой, прилила кровь, щеки и шея наверняка пошли позорными красными пятнами. Хорошо еще, что мисс Мейсон отправила меня на заднюю парту, не устраивая цирк с представлением всему классу. Я постарался втиснуться за парту для карликов как можно незаметнее.

Пялиться на меня, сидящего сзади, моим новым одноклассникам было непросто, но они все же ухитрялись. Я не поднимал глаз от списка литературы, который вручила учительница. Список был обычным: Бронте, Шекспир, Чосер, Фолкнер. Все это я уже читал. Хоть какое-то утешение и… скучища. Я задумался, пришлет ли мать мою старую папку с сочинениями, или сочтет, что это нечестно. Мысленно я заспорил с ней, пытаясь убедить, а тем временем мисс Мейсон бубнила свое.

Затрещал звонок, и бледная тощая девчонка в прыщах, с черными волосами, блестевшими жирно, как разлитая нефть, наклонилась через проход между партами, чтобы поболтать со мной.

– Ты Бофорт Свон, да?

От нее прямо-таки несло услужливостью, как от подсказчика из шахматного клуба.

– Бо, – поправил я. Все сидящие в радиусе трех парт разом обернулись.

– Где у тебя следующий урок? – спросила она.

Пришлось искать в сумке расписание и сверяться с ним.

– В шестом корпусе, политология у Джефферсона.

Куда ни посмотри, всюду любопытные взгляды.

– Я иду в четвертый корпус, но могу показать тебе дорогу… – не просто услужливая, а прилипчивая. – Я Эрика, – добавила она.

Я выдавил из себя улыбку.

– Спасибо.

Надев куртки, мы вышли под дождь, который сразу припустил сильнее. Несколько человек шли за нами вплотную, чуть не наступая на пятки, как будто подслушивали. Не хватало мне паранойи.

– Ну как, большая разница с Финиксом, а? – спросила Эрика.

– Очень.

– Там ведь редко идут дожди?

– Раза три-четыре в год.

– Ого! И как же там тогда? – изумилась она.

– Солнечно, – ответил я.

– Что-то ты не выглядишь загорелым.

– У матери частичный альбинизм.

Она нерешительно вгляделась в мое лицо, и я чуть не застонал. Похоже, с дождевыми тучами чувство юмора несовместимо. Еще несколько месяцев – и я отучусь от сарказма.

Мы обогнули кафетерий в обратном направлении, направляясь к южным корпусам возле спортзала. Эрика проводила меня до самой двери, хотя номер корпуса был виден издалека.

– Ну, удачи тебе, – пожелала она, когда я взялся за дверную ручку. – Может, на других уроках еще встретимся, – полным надежды голосом добавила она.

Стараясь не слишком обнадежить ее, я улыбнулся и вошел в здание.

Остаток утра прошел примерно так же. Учительница тригонометрии мисс Варнер, которую я в любом случае невзлюбил бы за ее предмет, стала единственной, кто велел мне выйти к доске и представиться классу. Я заикался, краснел, а по пути на место путался в собственных ногах.