Читать книгу "Сумерки / Жизнь и смерть: Сумерки. Переосмысление (сборник)"

За два урока я запомнил несколько лиц в каждом классе. Всякий раз находился кто-нибудь посмелее остальных – называл свое имя, спрашивал, нравится ли мне Форкс. Я старался проявлять дипломатичность, а чаще просто врал. Зато карта мне ни разу не понадобилась.

На каждом уроке учителя поначалу звали меня полным именем, и это здорово бесило, хотя я сразу поправлял их. Понадобились годы, чтобы отучить людей вокруг называть меня Бофортом: спасибо деду, удружил – помер за несколько месяцев до того, как я родился, и мать, конечно, сочла своим долгом назвать меня в его честь. В Финиксе давно уже никто не вспоминал, что Бо – просто уменьшительное от имени. И вот теперь придется начинать все заново.

Один парень сидел со мной и на тригонометрии, и на испанском, а потом мы вместе отправились обедать в кафетерий. Парень был коротышкой, не доставал мне даже до плеча, но его буйная курчавая шевелюра немного сглаживала разницу в росте между нами. Его имени я не запомнил, поэтому только улыбался и кивал, а он трепался об уроках и учителях. В смысл слов я не вдумывался.

Мы устроились в конце длинного стола вместе с его приятелями, которых он тут же познакомил со мной. Их имена я забыл сразу же, как только услышал. Похоже, все были довольны, что мой новый знакомый позвал меня к ним. Девчонка с английского, Эрика, помахала мне с другого конца зала, и все заржали. Ну вот, не успел приехать, как стал посмешищем. Прямо новый рекорд установил. Но смеялись вроде бы беззлобно.

Вот там-то, в кафетерии, пытаясь поддерживать разговор с семью любопытными незнакомцами, я и увидел их впервые.

Они сидели в углу кафетерия – самом дальнем от меня, противоположном углу длинного зала. Их было пятеро. Они не разговаривали и не ели, хотя перед каждым стоял поднос с нетронутой едой. В отличие от большинства других учеников, они не глазели на меня, поэтому я мог рассматреть их без опаски. Но вовсе не то, что я перечислил, привлекло мое внимание.

Все они казались совершенно разными.

Девчонок было трое. Одна, насколько я мог судить, высоченная: даже сидя она казалась такой же рослой, как я, а ее ноги – бесконечными. Выглядела она, как капитан волейбольной команды, и я был почти уверен, что под ее резаные удары лучше не подставляться. Ее темные вьющиеся волосы были собраны в пушистый хвост.

Медовые волосы второй свисали до плеч, она была ниже ростом, чем брюнетка, но, пожалуй, выше, чем чуть ли не все парни за моим столом. В ней ощущались какое-то напряжение и резкость. Странное дело, я вдруг вспомнил актрису, которую видел в одном боевике несколько недель назад, – там она разделалась с дюжиной мужиков, вооруженная одним мачете. Помню, тогда я еще подумал, что верится с трудом – ну, не могла эта актриса сразиться с целой толпой подонков и победить. А теперь у меня мелькнула мысль, что я поверил бы, если бы в фильме играла вот эта девчонка.

Последняя из троих была ниже ростом, с волосами цвета между рыжим и каштановым, но ни тем и ни другим, а каким-то бронзовым с металлическим блеском. И выглядела она младше двух других, которые вполне могли оказаться студентками колледжа, в легкую.

Два парня были полной противоположностью друг другу. Тот, что подлиннее – ростом точно выше меня, метра два, – явно был лучшим спортсменом школы. Таких выбирают королем выпускного бала, для таких в качалке всегда свободен любой тренажер. Прямые золотистые волосы он собрал в пучок на макушке, но больше в нем не было ничего женственного, да, собственно, прическа странным образом придавала ему мужественности. В общем, он был даже чересчур крут для этой школы, да и для любой другой тоже.

А другой, невысокий, был жилистым и гибким, с темными волосами, подстриженными так коротко, что они казались тенью у него на черепе.

И все-таки кое-что объединяло всех пятерых. Все лица были белыми, как мел, бледнее, чем у любого школьника в этом городе, не знающем солнца. Бледнее, чем у меня, альбиноса. Цвет волос у всех пятерых был разный, а цвет глаз – одинаковым, почти черным. И густые тени под глазами, темные с лиловым оттенком, похожие на синяки, как после бессонной ночи или перелома носа. Однако их носы, как и все черты, были прямыми и заостренными.

Но не потому я смотрел на них, не в силах оторвать взгляд.

Я уставился на них в упор потому, что их лица, такие разные и настолько похожие, были офигенно, нечеловечески прекрасны. Красивыми были и девчонки, и парни. Такие лица не ожидаешь встретить в реальной жизни, разве что на отфотошопленных снимках в журнале мод или на рекламных щитах. Или на старой картине с изображением ангела. С трудом верилось, что они настоящие.

Я решил, что самая красивая из них – невысокая девчонка с бронзовой гривой, а женская половина школы наверняка проголосовала бы за блондина с внешностью кинозвезды. Ну и зря. Все пятеро, конечно, выглядели шикарно, однако той девчонке досталась не просто красота. Но и совершенство. Тревожное, беспокойное совершенство. Пока я пялился на нее, мне стало не по себе.

Все они ни на кого не смотрели. Они вообще ни на что не смотрели, насколько я мог судить. Они напоминали моделей, с подчеркнутым артистизмом позирующих в рекламе, – художественное олицетворение скуки. На моих глазах жилистый скинхед поднялся, взял свой поднос с неоткрытой газировкой и ненадкусанным яблоком и направился прочь легко и свободно, как по подиуму. Я смотрел на него, соображая, есть ли здесь, в городе, балетная труппа, пока он не выбросил свой поднос в мусорный бак и не выскользнул через заднюю дверь так стремительно, что я обалдел. Я перевел взгляд на остальных, по-прежнему сидевших на месте.

– Кто это? – спросил я парня, имя которого забыл, но помнил, что сидел с ним на испанском.

Он обернулся посмотреть, о ком я говорю, хотя, вероятно, уже догадался по моему голосу, и вдруг голову подняла девчонка, которую я мысленно назвал Совершенством. Долю секунды она смотрела на моего соседа, а потом метнула взгляд темных глаз на меня. Глаза были чуть раскосые, с густыми ресницами.

Она отвернулась сразу же, гораздо быстрее, чем я, хотя я моментально отвел взгляд. И понял, что на лице опять проступают красные пятна. Этот краткий, как вспышка, взгляд был совершенно равнодушным, словно мой сосед произнес ее имя, а она машинально отреагировала, даже не думая отзываться.

Мой сосед неловко хохотнул, уставившись в стол, как и я.

Еле слышным шепотом он объяснил:

– Это Каллены и Хейлы. Эдит и Элинор Каллен, Джессамин и Ройал Хейл. Парня, который ушел, зовут Арчи Каллен. Они живут у доктора Каллен и ее мужа.

Я мельком взглянул на девчонку-совершенство, которая теперь сидела, уставившись в свой поднос, и тонкими бледными пальцами расщипывала в клочки бублик. Ее подбородок быстро двигался, но идеально очерченные губы оставались сомкнутыми. Остальные трое по-прежнему не смотрели на нее, но мне казалось, она что-то тихо им говорила.

Странные у них имена. Старомодные. Вроде моего – так обычно зовут стариков. А может, здесь, в маленьком городке, такие имена – обычное дело? Только теперь я наконец вспомнил, что моего соседа зовут Джереми – нормальное простое имя. Дома в Финиксе у нас на уроках истории было сразу двое парней с таким именем.

– Они… ничего, симпатичные.

И это еще мягко сказано.

– А то! – снова хохотнув, согласился Джереми. – Вот только ходят они исключительно со своими – Ройал и Элинор, Арчи и Джессамин. Неразлучные парочки. Да еще живут вместе.

Не знаю, почему, но мне вдруг захотелось вступиться за них. Может, потому, что Джереми явно осуждал их. Но что я мог возразить? Я же их впервые видел.

– Кто из них Каллены? – спросил я. – На родственников они не похожи… ну, мне так показалось…

– А они и не родственники. Доктор Каллен совсем молодая. Ей чуть за тридцать. Все ее дети – приемные. Хейлы, блондины, – близнецы, брат и сестра; они, кажется, временно воспитываются в семье доктора.

– Слишком взрослые они для воспитанников.

– Сейчас – да, Ройалу и Джессамин уже восемнадцать, но с мистером Калленом они живут с малых лет. Он им, по-моему, дядя.

– Здорово, да? Взяли в дом столько детей, заботятся о них, а сами еще такие молодые.

– Наверное, – откликнулся Джереми таким тоном, словно у него не находилось для них доброго слова. Как будто доктор и ее муж были чем-то неприятны ему. Мне показалось, он всем им немного завидовал.

– Кажется, у доктора Каллен не может быть своих детей, – добавил Джереми таким тоном, словно этот факт умалял благородство ее поступка.

Пока мы болтали, я не мог отвести глаз от странной семейки дольше, чем на несколько секунд. Они по-прежнему смотрели в стену и ничего не ели.

– Они всегда жили в Форксе? – спросил я. Почему раньше, приезжая сюда летом, я ни разу не встретил их?

– Нет. Всего два года назад переселились сюда откуда-то с Аляски.

На меня накатили и досада, и облегчение. Досада от того, что, несмотря на всю красоту, они чужие и явно не признанные здесь. А облегчение – потому что я не единственный новенький в городе и, уж конечно, не самый примечательный по любым меркам.

Пока я разглядывал их, девчонка-совершенство, одна из Калленов, подняла голову и встретилась со мной глазами, и на этот раз на ее лице отразилось явное любопытство. Я сразу отвел глаза, но мне показалось, что в ее взгляде мелькнуло что-то вроде несбывшейся надежды.

– Та рыжая – кто она? – спросил я. Делая вид, будто оглядываю кафетерий, я мимоходом посмотрел и на нее. Она по-прежнему смотрела на меня, но не таращилась, как остальные, а почему у нее недовольный вид, я так и не понял. И опустил глаза.

– Это Эдит. Она, конечно, супер, но лучше не трать на нее время. Похоже, никто из здешних парней ей не пара, – кислым тоном объяснил Джереми и хмыкнул. Интересно, сколько раз она его отшивала.

Я сжал губы, чтобы не дать им растянуться в улыбке, потом снова взглянул на Эдит. Она сидела, почти отвернувшись, но мне показалось, что ее щека слегка приподнялась, словно и она улыбалась.

Еще несколько минут – и все четверо встали из-за стола. Все они двигались легко и красиво, даже король выпускного бала. Странно было наблюдать, как они идут все вместе. Эдит на меня больше не взглянула.

С Джереми и его друзьями я просидел в кафетерии гораздо дольше, чем если бы обедал один. Не хватало мне только опоздать на урок в первый же день. У одного из моих новых знакомых, который вежливо напомнил мне, что его зовут Аллен, следующим уроком тоже был второй курс биологии. До класса мы дошли молча. Аллен оказался таким же стеснительным молчуном, как и я.

В классе он сел за лабораторный стол с черной столешницей, в точности такой, к каким я привык в своей бывшей школе. У Аллена уже был сосед. Занятыми оказались все места, кроме одного. Эдит Каллен, которую я узнал по странному металлическому блеску волос, сидела рядом с единственным свободным местом в среднем ряду.

Мое сердце вдруг заколотилось быстрее, чем обычно.

Направляясь по проходу между столами, чтобы назвать учителю свою фамилию и подать карточку на подпись, я как можно незаметнее посмотрел на Эдит. Когда я проходил мимо, она вдруг словно окаменела на своем месте. А потом вскинула голову с быстротой, которой я не ожидал, и уставилась на меня с необъяснимым выражением – не просто недовольным, а яростным, враждебным. Я в растерянности отвернулся и снова покраснел. В проходе я ненароком задел какую-то книгу, и мне пришлось схватиться за край стола. Сидящая за ним девчонка прыснула.

Насчет глаз я оказался прав: у Эдит были черные глаза. Черные, как уголь.

Миссис Баннер расписалась в моей карточке и выдала учебник. О знакомстве с классом и речи не было. Я сразу понял, что мы с ней поладим. Само собой, ей не оставалось ничего другого, кроме как отправить меня на единственное свободное место в центре класса. Не поднимая глаз, я направился к Эдит, смущенный, неловкий и не понимающий, чем заслужил ее враждебность.

Не глядя на Эдит, я положил учебник на стол и занял свое место, но успел все же заметить мельком, что моя соседка сменила позу. Она отклонилась от меня, отодвинулась на самый край своего стула и отвернулась, как будто от меня воняло. Я незаметно принюхался. От рубашки слабо пахло стиральным порошком. Но разве это вонь? Я отодвинул свой стул вправо, как можно дальше от нее, и попытался слушать учительницу.

Урок был посвящен строению клетки, а я его уже проходил. Но я все равно старательно записывал, не поднимая глаз.

Время от времени я, не удержавшись, поглядывал на свою странную соседку. За весь урок она так и не сменила неудобную позу на краешке стула, на максимальном расстоянии от меня, и все время прятала лицо за волосами. Я видел ее кулак, сжатый на левом бедре, жилы, проступившие под бледной кожей. До конца урока пальцы она так и не разжала. Длинные рукава ее белой рубашки без воротника были закатаны выше локтей, на предплечье под кожей перекатывались на удивление крепкие мышцы. Я невольно отметил, что ее кожа и вправду совершенство: ни веснушки, ни единого прыщика.

Этот урок, казалось, тянулся дольше остальных. Может, потому, что день наконец близился к концу? Или потому, что я все ждал, когда она разожмет кулак? Так и не дождался, а сидела она настолько неподвижно, словно даже не дышала. Что с ней такое? Неужели она всегда такая? Наверное, зря я поспешил осудить Джереми за то, как он неприязненно отозвался об этой девчонке за обедом. Может, дело вовсе не в том, что он затаил на нее обиду.

Но и я ни в чем не виноват перед ней, ведь она увидела меня сегодня впервые.

Перед самым концом урока миссис Баннер раздавала проверенные контрольные и попросила меня передать моей соседке ее работу. Я машинально взглянул на листок – сто процентов, высший балл – и только теперь узнал, как правильно пишется ее имя. Не через «i», а через «y». Никогда еще не видел, чтобы так писали, но в таком начертании это имя подходило ей еще больше.

Я взглянул на нее украдкой еще раз, придвигая ей листок, и сразу пожалел об этом. Она вновь пристально уставилась на меня черными, полными отвращения глазами. Я отшатнулся, такая от нее исходила ненависть, и в голове у меня вдруг мелькнуло выражение «убийственный взгляд».

В этот момент звонок вдруг грянул так громко, что я вздрогнул, а Эдит Каллен сорвалась с места. У нее была походка танцовщицы, все идеальные линии ее тонкого тела двигались в полной гармонии друг с другом. Повернувшись спиной ко мне, она выскочила за дверь прежде, чем остальные успели встать.

Я словно примерз к стулу, тупо глядя вслед Эдит. Какая она все-таки грубая и резкая. Я начал вяло собирать вещи, стараясь не поддаться замешательству и угрызениям совести. С какой стати я чувствую себя виноватым? Я ничего такого не сделал. С чего вдруг? Мы ведь с ней даже не познакомились.

– Это ты Бофорт Свон? – раздался девчоночий голос.

Обернувшись, я увидел симпатичную девушку с детским личиком и светлыми волосами, старательно выпрямленными утюжком. Она дружески улыбалась мне и явно не считала, что от меня воняет.

– Бо, – с улыбкой поправил я.

– А я Маккайла.

– Привет, Маккайла.

– Помочь тебе найти следующий класс?

– Вообще-то я в спортзал. Думаю, не заблужусь.

– Мне туда же. – Она страшно обрадовалась, хотя в этой маленькой школе такие совпадения неудивительны.

Мы отправились на урок вместе. Маккайла оказалась болтуньей – почти все время говорила она одна, и меня это вполне устраивало. До десяти лет она жила в Калифорнии, поэтому хорошо понимала, как мне не хватает здесь солнца. Выяснилось, что и на английском мы в одной группе. Из всех, с кем я познакомился в этот день, она была самой приятной и легкой в общении.

Но перед тем, как мы вошли в спортзал, она спросила:

– Ты что, ткнул Эдит Каллен карандашом? Никогда не видела ее такой.

Я поморщился. Значит, не только я заметил ее странности. Видимо, Эдит Каллен обычно ведет себя иначе. Я решил закосить под дурачка.

– Ты про девчонку, с которой я сидел на биологии?

– Ага, – подтвердила Маккайла. – Унеслась как ужаленная.

– Без понятия, – ответил я. – Мы с ней не разговаривали.

– Странная она какая-то, – вместо того, чтобы уйти в раздевалку, Маккайла медлила. – Если бы тебя посадили со мной, мы бы обязательно поговорили.

Улыбнувшись ей, я ушел в мужскую раздевалку. Хорошая девчонка, и я ей, кажется, понравился. Но этого слишком мало, чтобы забыть странные события предыдущего урока.

Учительница физкультуры, тренер Клапп, нашла для меня спортивную форму, но не стала настаивать, чтобы я немедленно переоделся и приступил к занятиям. В Финиксе на физкультуру в старших классах надо было ходить только два года. А здесь она была обязательной все четыре. Мой персональный ад.

Я смотрел четыре волейбольных матча одновременно и вспоминал, сколько травм заработал – и причинил – играя в волейбол. Меня мутило.

Наконец прозвенел звонок с последнего урока. Я нехотя потащился в административный корпус, относить карточку. Дождь утих, но налетел сильный ветер, вдобавок похолодало. Я застегнул молнию на куртке и сунул свободную руку в карман.

Но едва войдя в теплую приемную, я обомлел.

Прямо передо мной, у стойки, стояла Эдит Каллен. Я сразу узнал ее по растрепанным бронзовым волосам. Похоже, она не слышала, как я вошел. Прислонившись спиной к стене, я ждал, когда очкастый секретарь освободится.

Эдит убеждала его негромко и нежно. Суть разговора я уловил сразу же: она просила перенести биологию в ее расписании с шестого урока на какое-нибудь другое время, какое угодно.

Не может быть, чтобы она добивалась этого из-за меня. Должна быть еще какая-то причина, что-то наверняка случилось до того, как я вошел в кабинет биологии. Недовольство на лице Эдит наверняка объяснялось чем-то совершенно иным. Не может быть, чтобы совершенно незнакомый человек с первого взгляда проникся ко мне столь сильной антипатией. Не настолько я важная персона, чтобы так остро реагировать на меня.

Дверь снова открылась, холодный ветер пронесся по приемной, зашелестел бумагами на столе, потрепал мои волосы. Вошедшая девушка молча подошла к стойке, положила какую-то бумагу в проволочный лоток и снова вышла. Но Эдит Каллен словно окаменела, потом медленно обернулась и снова уставилась на меня в упор. Ее лицо было неправдоподобно безупречным, без единого изъяна, который придал бы ей хоть что-то человеческое, а глаза смотрели пронзительно и горели ненавистью. На миг мне стало по-настоящему страшно, настолько, что волосы на руках встали дыбом. Как будто я предчувствовал, что сейчас она достанет пушку и пристрелит меня. Взгляд длился всего секунду, но был холоднее пронизывающего ветра. Эдит снова повернулась к секретарю.

– Ну ладно, – поспешно произнесла она мелодичным голосом. – Нельзя так нельзя. Большое спасибо вам за помощь, – она резко развернулась и скрылась за дверью, не удостоив меня взглядом.

Переставляя ноги неуклюже, как робот, и в кои-то веки побледнев, а не покраснев, я подошел к стойке и протянул секретарю подписанную карточку.

– Как прошел твой первый день, сынок? – спросил он.

– Прекрасно, – я соврал, голос дрогнул. Секретарь, кажется, не поверил мне.

Когда я дотащился до стоянки, мой пикап остался чуть ли не последней машиной на ней. В этом мокром зеленом аду он показался мне надежным убежищем, почти таким же родным, как дом. Я забрался в кабину и некоторое время сидел, безучастно глядя сквозь ветровое стекло. Но вскоре мне стало холодно, пришлось включить печку. Я повернул ключ, и двигатель с ревом пробудился к жизни. Я покатил к дому Чарли, стараясь ни о чем не думать.

2. Открытая книга

Следующий день был лучше первого. И хуже.

Лучше потому, что дождь еще не начался, хотя в небе сгустились темные тучи. А легче потому, что я уже знал, чего ожидать. На английском со мной села Маккайла, она же проводила меня на следующий урок под негодующим взглядом липучки Эрики, и это было приятно. На уроках на меня уже не глазели так, как вчера. Обедал я в большой и шумной компании – вместе с Маккайлой, Эрикой, Джереми, Алленом и другими ребятами, которых к тому времени знал по имени и в лицо. У меня уже не было ощущения, что я стремительно падаю на дно.

Вместе с тем день прошел хуже первого из-за усталости: я все еще не научился засыпать под шум дождя. А еще потому, что мисс Варнер задала мне вопрос на тригонометрии, хотя я не поднимал руку, и я ответил неправильно. Совсем паршиво стало, когда пришлось играть в волейбол – один раз я не сумел уклониться от паса и залепил мячом в голову сразу двум игрокам своей команды. И самое плохое – Эдит Каллен вообще не появлялась в школе.

Все утро я старался не думать об обеде и ненавидящих взглядах. И в то же время мне хотелось вызвать Эдит на разговор и выяснить, в чем дело. Ночью, лежа в постели без сна, я даже представлял себе, что и как скажу. Но я слишком хорошо себя знал и понимал, что сам ни за что не осмелюсь заговорить с ней. Была бы она просто симпатичной, тогда другое дело.

Но когда я вошел в школьный кафетерий вместе с Джереми, безуспешно стараясь не шнырять взглядом по залу в поисках Эдит, я увидел, что все четверо ее родственничков сидят на прежнем месте, а самой Эдит среди них нет.

Маккайла перехватила нас и потащила к своему столу. Такому вниманию Джереми был только рад, его друзья сразу присоединились к нам. Я пытался подключиться к общему разговору, но чувствовал себя страшно неловко и с тревогой ждал, когда наконец появится Эдит. Если повезет, она просто не обратит на меня внимания, и тогда станет ясно, что я сделал из мухи слона.

Она не появлялась, мое нетерпение нарастало.

До конца обеденного перерыва она так и не появилась, и я отправился на биологию с приятным чувством уверенности в себе. Маккайла, которая вела себя странно, – ну, не знаю, как будто у нее были на меня какие-то права, – сопровождала меня до самого класса. У двери я затаил дыхание, но и в классе Эдит Каллен не оказалось. С облегчением вздохнув, я прошел к своему месту. Маккайла следовала за мной по пятам и не переставая трепалась о будущей поездке на побережье. У моего стола она проторчала до самого звонка, а потом грустно улыбнулась и отправилась на свое место, за стол к парню с брекетами и стрижкой под горшок.

Не хочется задирать нос, но я был почти уверен, что Маккайле я нравлюсь – непривычное ощущение. В Финиксе девчонки меня не замечали. Я задумался: а хочу ли я нравиться ей? Она, конечно, симпатичная и все такое, но от ее внимания меня корежит. С чего бы это? Потому что она сама меня выбрала, а положено наоборот? Вот уж идиотское объяснение. Видно, самолюбие разыгралось, хочу решать сам – и точка. Глупо, но не настолько, как еще одна возможная причина, которая пришла мне в голову. Я надеялся, что Эдит Каллен, на которую я вчера так долго глазел, ни при чем, но подозревал, что все дело именно в ней. Если меня угораздило увлечься девчонкой с внешностью Эдит, все пропало. Никакая это не реальность, сплошные фантазии.

Хорошо, что Эдит сегодня нет, и весь стол в моем распоряжении. Я то и дело напоминал себе об этом, но не мог избавиться от назойливых подозрений, что причина отсутствия Эдит – я. Но ведь это нелепо – считать, что я способен оказать такое сильное влияние на другого человека. Этого просто не может быть. Я понимал это, но продолжал дергаться.

Когда уроки наконец закончились, а красные пятна, пылавшие на моих щеках после случая на волейболе, исчезли, я поспешно влез в джинсы и толстый свитер и вылетел из раздевалки, с радостью обнаружив, что сумел-таки на этот раз улизнуть от Маккайлы.

Быстрым шагом я направился к парковке. Усевшись в пикап, заглянул в рюкзак – вроде ничего не забыл. Я в первый же день выяснил, что предел кулинарных возможностей Чарли – яичница с беконом, и предложил ему взять всю готовку на себя. Он и не думал сопротивляться. Выяснилось, что запасов провизии в доме нет. Поэтому сегодня я захватил с собой список покупок и деньги из стоявшей в буфете банки с надписью «На еду», чтобы заехать после школы в супермаркет «Трифтуэй».

Я завел свою шумную тачку, не обращая внимания на головы, которые, как по команде, повернулись в мою сторону, и задним ходом пристроился в хвост машинам, ждущим своей очереди на выезд со стоянки. В ожидании, делая вид, что оглушительный рев издает вовсе не мой пикап, я увидел, как двое Калленов и близнецы Хейл направляются к своей машине. К тому самому серебристому новенькому «вольво». Само собой. Загипнотизированный их лицами, раньше я не обращал внимания на одежду. А теперь посмотрел и понял: то, что на них надето, стоит, наверное, дороже, чем весь мой гардероб. Правда, с их внешностью можно носить хоть мусорные мешки, и они живо войдут в моду. И внешность, и деньги – слишком уж много им досталось. Впрочем, насколько я мог судить, в жизни чаще всего так и бывает. Но похоже, все их достоинства не смогли обеспечить им теплый прием в Форксе.

Да нет, ни за что не поверю. Скорее, они сами сторонятся людей: по-моему, перед такой красотой должны открываться любые двери.

Когда я проезжал мимо, Хейлы-Каллены посмотрели на мой ревущий пикап, как и все остальные. Вот только с остальными у них не было ничего общего. Я увидел, как этот громила-блондин… Ройал, наверное… Не иначе. В общем, рука этого Ройала лежала на бедре высокой девчонки с темными кудряшками; судя по их комплекции, оба дружат с тренажерами. Пожалуй, даже я уступал Ройалу в росте сантиметров на пять, а она – на каких-то жалких полсантиметра. Вид у него был самоуверенный, и все-таки я удивился тому, как спокойно он лапает ее. Не то чтобы девчонка была так себе – наоборот, супер, даже мегасупер, – вот только казалась… неприступной. Настолько, что даже Рок[2]2
  Рок (Скала) – Дуэйн Джонсон, американский рестлер и киноактер. – Здесь и далее примеч. пер.


[Закрыть] не посмел бы свистнуть ей вслед, если вы понимаете, о чем я. Блондинка перехватила мой взгляд, прищурилась, и я, отвернувшись, вдавил педаль газа. Скорость пикап все равно не прибавил, а двигатель зарычал громче.

От школы до «Трифтуэя» было недалеко, всего несколько улиц к югу от шоссе. Приятно очутиться в супермаркете, как в любом хорошо знакомом месте. В Финиксе закупка продуктов лежала на мне, и теперь я с легкостью вернулся к привычным обязанностям. Супермаркет оказался достаточно большим, шум дождя здесь был не слышен, и ничто не напоминало, что я не в Финиксе.

Вернувшись домой, я выгрузил покупки и навел порядок в кухонных шкафах, расположив все, что там лежало, как можно более рационально. У Чарли содержимое шкафов выглядело бессистемно. Надеюсь, возражать он не станет, у него же нет ОКР[3]3
  Обсессивно-компульсивное расстройство.


[Закрыть], которое не дает мне покоя, когда я на кухне. Удовлетворившись организацией кухонного пространства, я занялся приготовлением ужина.

Свою маму я знаю как свои пять пальцев, у меня в отношении нее всегда срабатывает шестое чувство. Вот и сейчас, засовывая замаринованный стейк в холодильник, я вдруг вспомнил, что вчера так и не сообщил ей, что доехал. Наверное, она уже рвет и мечет.

Я бросился вверх по лестнице, перескакивая через две ступеньки, и первым делом включил старенький комп. Ему понадобилась минута, чтобы загрузиться, потом пришлось еще ждать, когда установится соединение. Я вышел в сеть и обнаружил в почтовом ящике три письма. Первое пришло вчера, пока я был еще в дороге.

«Бо, – писала мама, – напиши мне, как только приедешь. Как долетел? Дождь идет? Я уже соскучилась по тебе. Во Флориду почти уже собралась, только никак не могу найти свою розовую блузку. Ты не знаешь, где она? Фил передает тебе привет. Мама».

Я вздохнул и открыл следующее письмо, отправленное через шесть часов после первого.

«Бо, от тебя до сих пор нет письма – почему тянешь с ответом? Мама».

Последнее письмо пришло сегодня утром.

«Бофорт Свон, если не ответишь до половины шестого, я сегодня же позвоню Чарли».

Я взглянул на часы: у меня оставался еще час, но я хорошо знал, что ей не хватит терпения.

«Мам, спокойно. Я как раз тебе пишу. Не торопи меня. Бо».

Отправив это письмо, я взялся за новое и начал с вранья:

«Все замечательно. Конечно, здесь дождь. Я просто ждал, когда будет о чем написать. В школе ничего, только немного нудно. Познакомился кое с кем, вместе ходим обедать.

Твоя блузка в химчистке, надо было забрать ее в пятницу.

Чарли купил мне пикап, представляешь? Классно. Старый, но крепкий – ты же знаешь, для меня это важно.

Я тоже по тебе скучаю. Скоро напишу еще, но проверять почту каждые пять минут не буду. Успокойся и не волнуйся. Люблю, целую, Бо».

Я услышал, как открылась входная дверь, и ринулся вниз, доставать картошку и ставить жариться стейк.

– Бо? – спросил отец, услышав меня на лестнице.

«Кто же еще?» – мысленно отозвался я.

– Привет, пап, с возвращением.

– Спасибо. – Пока я метался по кухне, Чарли повесил ремень с кобурой и разулся. Насколько мне было известно, по службе ему еще ни разу не приходилось стрелять. Но оружие он держал наготове. Когда в детстве я приезжал к нему, он разряжал пистолет сразу же, как только входил в дом. Наверное, теперь он считал, что я достаточно взрослый, чтобы случайно не застрелиться, и не так угнетен депрессией, чтобы намеренно покончить с собой.

– Что на ужин? – настороженно спросил Чарли. Мама относится к готовке творчески, когда вообще снисходит до нее, но результаты ее кулинарных опытов порой оказываются абсолютно несъедобными. Я удивился и расстроился, обнаружив, что Чарли до сих пор помнит об этом.

– Стейк с картошкой, – ответил я, и на его лице отразилось облегчение.

Наверное, ему было неловко бездельничать, стоя на кухне, и он в ожидании ужина ушел в гостиную, смотреть телевизор. Это устраивало нас обоих. Пока жарились стейки, я накромсал салат и накрыл на стол.

Когда ужин был готов, я позвал Чарли. Усевшись за стол, он с удовольствием принюхался.

– Пахнет вкусно, Бо.

– Спасибо.

Пауза затянулась на несколько минут, но неловкости не вызвала. Нас обоих ничуть не напрягало молчание. В некоторых отношениях мы очень хорошо подходим друг другу.

– Ну как тебе школа? Подружился с кем-нибудь? – спросил Чарли, попросив добавки.

– Ну, несколько уроков у меня в одном классе с Джереми. Я обедаю с ним и его друзьями. Есть еще такая Маккайла, она хорошо ко мне относится. И все остальные тоже.

С одним примечательным исключением.

– Это, наверное, Маккайла Ньютон. Хорошая девочка из хорошей семьи. У ее отца магазин спорттоваров в пригороде. Неплохо зарабатывает за счет заезжих туристов.

Еще минуту мы ели молча.

– А Калленов ты знаешь? – прикидываясь равнодушным, спросил я.

– Семью доктора Каллен? Конечно. Доктор – умница.

– Знаешь, ее дети… они не как все. По-моему, в школьную компанию они не вписываются.