Читать книгу "Сумерки / Жизнь и смерть: Сумерки. Переосмысление (сборник)"

Она сжала челюсти.

– Для тебя – да, подвиг. Обещай мне.

– Обещаю поберечься, – торжественно заверил я. – На сегодня у меня намечена стирка – очень опасное занятие. Мало ли куда я могу свалиться. Или еще что.

Она прищурилась.

– Ладно, ладно, сделаю все возможное.

Она встала, я тоже поднялся.

– Значит, до завтра, – вздохнул я.

С грустной улыбкой она спросила:

– По-твоему, ждать слишком долго, да?

Я уныло кивнул.

– Утром буду на месте, – пообещала она, шагнула ко мне, легко коснулась моей руки и ушла. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду.

Идти на урок не хотелось, и я уже подумывал устроить себе оздоровительный прогул, но решил, что это будет безответственно. Если я сейчас исчезну, все подумают, что я ушел вместе с Эдит. А Эдит и без того считает, что мы слишком афишируем свои отношения, и беспокоится… Я старался не думать о причине ее опасений, просто решил сделать все возможное, чтобы уберечь ее от подозрений. А для этого следовало явиться на урок.

Как и Эдит, я понимал, что завтрашний день изменит все. Мы с ней… если нам суждено быть вместе, придется рискнуть. Наши отношения не могут вечно балансировать на грани, как сейчас. Мы скатимся или в одну, или в другую крайность, и то, что с нами будет, всецело зависит от Эдит. Для себя я все решил еще до того, как сделал осознанный выбор, и теперь намеревался идти до конца. Потому что для меня не было ничего страшнее и мучительнее мысли о расставании с ней.

Сегодня на биологии она не сидела рядом, но сосредоточиться это не помогло. Искры и напряжение исчезли, однако я был слишком поглощен мыслями о завтрашнем дне, чтобы думать о теме урока.

На физкультуре выяснилось, что Маккайла меня простила. Она даже пожелала удачно съездить в Сиэтл. Я осторожно объяснил, что на мой пикап надежды плохи, поэтому поездку пришлось отменить.

Она вдруг снова надулась.

– Идешь на бал с Эдит?

– Нет, я же сказал: вообще не пойду.

– А чем будешь заниматься?

Я жизнерадостно соврал:

– Стиркой, потом буду готовиться к контрольной по тригонометрии.

– Тебе Эдит помогает «заниматься»?

Последнее слово она словно взяла в кавычки.

– Да я бы не отказался, – улыбнулся я. – Она соображает гораздо лучше, чем я. Но она куда-то уезжает на выходные с братом. – Я с удивлением отметил, что эта ложь далась мне легче и естественнее, чем обычно. Может, потому, что я врал ради Эдит.

Маккайла оживилась.

– А-а. Знаешь, ты мог бы пойти на бал вместе с нашей компанией. Будет здорово. Мы все с тобой потанцуем, – пообещала она.

Отчетливо представив себе лицо Джереми, я ответил резче, чем следовало бы:

– Маккайла, танцевать я не пойду, ясно?

– Ну и ладно, – обиделась она. – Я же просто спросила.

Физкультура наконец закончилась, и я без особого энтузиазма зашагал к стоянке. Не то чтобы мне хотелось возвращаться домой пешком в дождь – я просто не представлял себе, как Эдит пригонит мой пикап. А вдруг для нее нет ничего невозможного?

И действительно: мой пикап стоял на том же месте, где сегодня утром Эдит припарковала свой «вольво». Я покачал головой, не веря своим глазам, когда открыл незапертую дверцу и увидел в замке зажигания ключ.

На водительском месте белел сложенный листок бумаги. Я сел в машину, захлопнул дверцу и только тогда развернул записку. Всего два слова, выведенные каллиграфическим почерком Эдит:

«Береги себя».

От рева мотора, пробудившегося к жизни, я испуганно вздрогнул и засмеялся над собой.

Подъехав к дому, я убедился, что дверь заперта только на один замок. Я сразу же прошел в прачечную – здесь тоже все вещи выглядели в точности так, как я оставил их перед уходом. Откопав джинсы, я проверил карманы. Пусто. Может, я все-таки повесил ключ на крючок у двери, подумал я, качая головой.

За ужином у Чарли был отсутствующий вид – видимо, тревожился из-за работы, а может, из-за баскетбольного матча. Или же он просто увлекся лазаньей – Чарли не разберешь.

– Знаешь, пап… – начал я, выводя его из задумчивости.

– Что такое, Бо?

– Пожалуй, насчет Сиэтла ты прав. Подожду, когда со мной соберется поехать Джереми или еще кто-нибудь.

– А-а, – удивился он. – Ну ладно. Хочешь, я останусь дома?

– Нет, пап, зачем тебе менять планы? У меня куча дел – уроки, стирка… надо еще съездить в библиотеку и в магазин. Так что я буду крутиться весь день, а ты езжай и отдохни.

– Точно?

– Абсолютно, пап. И потом, в морозилке почти не осталось рыбы – запасов хватит самое большее на два-три года.

Он заулыбался.

– Как же все-таки с тобой легко, Бо.

– С тобой тоже, – я рассмеялся. Смех прозвучал немного натянуто, но Чарли, кажется, не заметил. Мне стало так неловко обманывать его, что я чуть было не последовал совету Эдит и не сказал, куда собираюсь. Но удержался.

Занимаясь бессмысленным делом – складывая стопкой высушенное белье, – я задумался: неужели эта моя ложь означает, что я выбрал не отца, а Эдит? Ведь я, по сути дела, выгораживал ее, не заботясь о том, с чем придется столкнуться Чарли. С чем столкнуться? Я и сам не знал. Что со мной будет – я просто исчезну? Или полиция найдет мои… останки? Я понимал, что даже представить себе не могу, каким ударом станет для Чарли потеря единственного сына, даже если учесть, что последние десять лет мы почти не виделись.

Но если я скажу ему, что уезжаю с Эдит, чем все это поможет Чарли? Станет ли ему легче, если он будет знать, кого винить в случившемся несчастье?

В сущности, помочь Чарли может лишь одно: если завтра я прилеплю на дверь записку «Я передумал», сяду в пикап и все-таки отправлюсь в Сиэтл. Я знал, что Эдит не рассердится – напротив, она ждет и надеется, что именно так я и поступлю.

Но я твердо знал: такую записку я писать не стану. Даже не подумаю. И буду ждать Эдит.

Значит, я все-таки выбрал ее, отдал предпочтение ей. И понимал, что мне следовало бы мучиться угрызениями совести, раскаиваться, жалеть, но ничего подобного я не испытывал. Может, потому, что с самого начала понимал: выбора у меня нет.

К тому же я почти на девяносто процентов был уверен, что ничего плохого не случится. Я по-прежнему не мог заставить себя опасаться Эдит, даже когда представлял ее с острыми клыками, как в давнем сновидении. Время от времени я доставал из кармана ее записку, разворачивал и читал. Она просила меня беречься. В последнее время она делала все возможное, чтобы уберечь меня. Значит, это заложено в ней? И эта часть ее натуры возобладает, даже если все меры предосторожности окажутся напрасными?

Возня с выстиранным бельем – не самый лучший способ занять голову. В голове сами собой всплывали картины «что будет, если все закончится плохо». Я насмотрелся достаточно ужастиков, моему воображению было на что опереться, финал такого рода выглядел далеко не самым страшным. Как правило, жертвы казались безвольными и обмякшими, пока из них… высасывали кровь. Но потом я вспомнил, что Эдит говорила о медведях, и предположил, что реальные нападения вампиров отличаются от их приукрашенной голливудской версии.

Когда наконец пришло время ложиться спать, я вздохнул с облегчением. Я понимал, что весь этот бред, который крутится у меня в голове, не даст мне как следует выспаться, поэтому решился на крайние меры, к которым еще никогда не прибегал: принял лекарство от простуды из тех, которые обычно усыпляли меня часов на восемь. Решение безответственное, но завтрашний день и так будет непростым. В ожидании, когда подействует лекарство, я еще раз прослушал диск Фила. Почему-то знакомые завывания успокоили меня, и где-то на середине диска я провалился в сон.

После глубокого сна без сновидений, которому я был обязан ничем не оправданным приемом лекарства, я проснулся рано. Отдохнуть за ночь мне удалось, но тем не менее меня не покидало то же лихорадочное возбуждение, от которого я извелся накануне. Я принял душ и оделся, выбрав одежду потеплее, хотя Эдит и уверяла, что будет солнечно. Потом выглянул в окно: Чарли уже уехал, небо было подернуто тонким слоем пушистых облаков, которые, судя по виду, могли вскоре рассеяться. Завтрак я сжевал, не чувствуя вкуса, потом торопливо убрался на кухне. Когда я заканчивал чистить зубы, негромкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть, и я чуть было не спрыгнул с лестницы, минуя ступеньки.

Внезапно оказалось, что мои пальцы стали слишком неуклюжими, я едва справился с простым замком, наконец распахнул дверь – и на пороге увидел ее.

Я перевел дыхание. Вся нервозность вмиг исчезла, уступив место безмятежному спокойствию.

Поначалу она не улыбалась – ее выражение было серьезным, даже настороженным. Но потом она окинула меня взглядом, ее лицо прояснилось, и она рассмеялась.

– Доброе утро, – со смехом поздоровалась она.

– Что-то не так? – Я осмотрел себя, надеясь, что не забыл что-нибудь важное – например, обуться или надеть джинсы.

– Мы гармонируем, – она снова рассмеялась.

На ней были синие джинсы и светло-бежевый джемпер с круглым вырезом, из-под которого виднелся белый воротник тенниски. Мой джемпер имел точно такой же оттенок, и джинсы тоже были темно-синими, только Эдит, в отличие от меня, выглядела как настоящая модель.

Я запер дверь дома, Эдит направилась к пикапу. У пассажирской дверцы она застыла в ожидании с мученическим выражением лица – по вполне понятной причине.

– Мы же договорились, – напомнил я, открывая перед ней дверцу.

Она с мрачным видом уселась на место.

Я сел за руль, стараясь не морщиться от оглушительного рева двигателя.

– Куда нам? – спросил я.

– Сначала пристегнись. Я уже нервничаю.

Я закатил глаза и подчинился.

– Так куда? – повторил я.

– На север, по Сто первому шоссе.

Ощущать на своем лице ее взгляд и следить за дорогой оказалось на удивление трудно. Поэтому я старался вести машину по еще спящему городу как можно осторожнее.

– Ну как, рассчитываешь выбраться из Форкса к вечеру?

– Имей совесть! Этот пикап годится твоему «вольво» в дедушки.

Несмотря на мрачные прогнозы Эдит, вскоре мы покинули город. Газоны и дома за окнами сменились густым подлеском и сплошной стеной деревьев.

– Поверни направо, на Сто десятое шоссе, – распорядилась она, и я молча подчинился.

– А теперь вперед, пока не кончится асфальт.

По голосу я понял, что она улыбается, но, опасаясь не вписаться в поворот и подтвердить ее правоту, не решился отвести взгляд от дороги и проверить свою догадку.

– А что там, где кончается асфальт? – полюбопытствовал я.

– Тропа.

– Мы пойдем пешком?

– А что? Проблемы?

– Нет. – Я попытался соврать как можно правдоподобнее. Но если даже мой пикап кажется ей чересчур медлительным…

– Не волнуйся, идти всего-то километров восемь, а спешить нам некуда.

Восемь километров. Я не ответил, чтобы она не услышала панику в моем голосе. Сколько я прошел пешком в прошлую субботу – километр? И сколько раз споткнулся на этой дистанции? Значит, наверняка опозорюсь.

Некоторое время мы ехали молча, я представлял себе, каким будет лицо Эдит, когда я в двадцатый раз споткнусь на ровном месте.

– О чем задумался? – вскоре не выдержала Эдит.

Пришлось соврать.

– О том, куда мы едем.

– Мы едем туда, где я люблю бывать в хорошую погоду. – Мы одновременно посмотрели в окно на редеющие облака.

– Чарли сказал, что сегодня будет тепло.

– А ты сказал Чарли, куда едешь? – спросила она.

– Нет.

– Но ты, наверное, говорил Джереми, что я обещала свозить тебя в Сиэтл, – задумчиво предположила она.

– Нет, не говорил.

– Значит, никто не знает, что ты со мной?

Теперь она злилась.

– Это как посмотреть… ты ведь, наверное, рассказала Арчи?

– Спасибо за подсказку, Бо, – отрезала она.

Я сделал вид, что не расслышал.

– Это из-за погоды? У тебя сезонная депрессия? Форкс нагнал на тебя такую тоску, что ты задумал самоубийство?

– Ты же говорила, что у тебя будут неприятности… если мы станем афишировать наши отношения, – объяснил я.

– Ты хочешь сказать, что тебя волнует не то, что ты сам можешь не вернуться домой, а то, что это может навлечь неприятности на меня? – в голосе Эдит смешались лед и едкая кислота.

Я кивнул, не сводя глаз с дороги.

Эдит что-то пробормотала себе под нос так быстро, что я не разобрал ни слова.

Дальше мы ехали молча. Я ощущал исходящие от нее волны яростного осуждения, но не знал, как извиниться, тем более что я ни о чем не жалел.

Шоссе закончилось маленьким деревянным указателем. Я увидел узкую пешеходную тропу, уводящую в лес, остановился на обочине и вышел из пикапа. Что делать, я не знал, потому что Эдит все еще злилась, а я уже не вел машину и не мог оправдываться тем, что слежу за дорогой.

Было тепло, намного теплее, чем когда-либо с тех пор, как я приехал в Форкс, и почти душно под облачным покровом. Я стащил свитер и бросил его в кабину, радуясь, что надел под него светлую тенниску, тем более что мне предстояло пройти пешком восемь километров.

Услышав, как хлопнула дверца со стороны Эдит, я обернулся и увидел, что она тоже снимает свитер и опять закалывает волосы на затылке. Она осталась в одной тонкой майке. Стоя ко мне спиной, она смотрела в сторону леса, а я разглядывал изящные очертания ее лопаток, напоминающих сложенные крылья под бледной кожей. Ее руки казались тонкими, как прутики; с трудом верилось, что в них таится огромная сила.

– Сюда, – она бросила на меня по-прежнему раздраженный взгляд. И направилась прямо в чащу леса точно на восток от пикапа.

– А как же тропа? – спросил я, с трудом сдерживая панику и рысью обегая пикап, чтобы угнаться за ней.

– Я сказала, что в конце дороги будет тропа, но не говорила, что мы пойдем по ней.

– Как же без тропы?

– Я не дам тебе заблудиться.

Она обернулась с насмешливой полуулыбкой, и я затаил дыхание.

Я еще никогда не видел ее кожу настолько открытой: бледные руки, тонкие плечи, хрупкие, как веточки, ключицы, трогательные впадины над ними, лебединая шея, нежная округлость груди – не глазеть, не глазеть! – и ребра, которые можно было сосчитать даже сквозь тонкий хлопок. Она – совершенство, понял я, и волна отчаяния накрыла меня с головой. Эта богиня никак не может принадлежать мне.

Она смотрела на меня, пораженная страданием на моем лице.

– Хочешь домой? – тихо спросила она, и ее голос тоже был полон боли, но совсем не такой, как моя.

– Нет.

Я сделал несколько шагов к ней, не желая упускать ни единой секунды нашего уединения, хотя они были наверняка уже сочтены.

– Так в чем же дело? – вопрос прозвучал мягко.

– Пеший турист из меня никудышный, – глухо ответил я. – Так что наберись терпения.

– Я умею быть терпеливой – когда стараюсь, – она улыбнулась, пытаясь вывести меня из внезапного состояния подавленности.

Я попробовал улыбнуться в ответ, но улыбка получилась неубедительной. Она пристально вгляделась в мое лицо.

– Я доставлю тебя домой, – пообещала она. Я так и не понял, относится это обещание к ближайшему будущему или срок его действия неограничен. Видимо, она подумала, что меня вдруг одолел страх перед моей неминуемой участью, и я снова порадовался, что она не умеет читать мои мысли.

– Если хочешь, чтобы к вечеру я одолел восемь километров, прорубаясь сквозь эти джунгли, начинай показывать дорогу прямо сейчас, – с кислым видом заявил я. Эдит нахмурилась, силясь понять мой тон и гримасу.

Вскоре она оставила напрасные попытки и зашагала по лесу.

Все оказалось не так страшно. Наш путь пролегал в основном по ровной местности, Эдит не раздражал темп моей ходьбы. Дважды я спотыкался на корнях, но каждый раз она успевала поддержать меня под локоть. Когда она прикасалась ко мне, сердце мое начинало биться неровными толчками.

Я старался как можно реже смотреть на Эдит, но каждый раз при виде ее красоты меня пронзала острая тоска. Почти все время мы шли молча. Изредка Эдит спрашивала о чем-нибудь, что еще не успела узнать за предыдущие два дня расспросов: как я праздновал свои дни рождения, об учителях в начальной школе, о питомцах, которых я держал в детстве. Пришлось признаться, что, загубив трех рыбок подряд, я наотрез отказался заводить кого-нибудь еще. Услышав это, Эдит рассмеялась громче обычного, и ее звонкий смех повторило эхо в безлюдной чаще.

Поход занял почти все утро, но Эдит ни разу не выказала раздражения по поводу моей медлительности. Лес простирался во все стороны бесконечным лабиринтом одинаковых деревьев, и я занервничал, опасаясь, что мы не найдем обратной дороги. Но моя спутница чувствовала себя совершенно спокойно и непринужденно в этих зеленых дебрях и, похоже, ни разу не усомнилась в том, что мы идем в правильном направлении.

Через несколько часов свет, просачивающийся сквозь навес из веток, сменил оттенок, стал желтоватым. День и в самом деле выдался солнечным. Впервые за все время, проведенное в лесу, я ощутил прилив радости.

– Уже пришли? – спросил я.

– Почти, – заметив перемену в моем настроении, она улыбнулась. – Видишь впереди свет?

Я вгляделся в гущу леса.

– А он есть?

– Да, для твоих глаз, пожалуй, далековато.

– Пора купить очки. – Я вздохнул, а она усмехнулась.

Но еще через сотню шагов я отчетливо увидел просвет среди деревьев впереди, и этот просвет был не желто-зеленым, а желто-белым. Я прибавил ходу, Эдит пропустила меня вперед, а сама бесшумно следовала за мной.

Я приблизился к озерцу света, переступил кустики папоротника и попал в самое красивое место, какое видел в жизни.

Это был луг – маленький, идеально круглый, сплошь заросший цветами – фиолетовыми, желтыми и белыми. Откуда-то слышалось мелодичное журчание ручья. Солнце стояло прямо над головой, наполняя поляну дымкой желтого сияния. Я медленно направился к мягкой траве и качающимся в теплом золотистом воздухе цветам. Очарование первой минуты отступило, я обернулся, желая поделиться радостью с Эдит, но за моей спиной ее не оказалось. Я огляделся, с внезапной тревогой высматривая ее. И наконец увидел – по-прежнему стоя в густой тени веток на краю поляны, она не сводила с меня внимательного взгляда, и я вдруг вспомнил, зачем мы сюда пришли. Я должен увидеть, почему ей нельзя показываться на людях в солнечные дни.

Я сделал шаг по направлению к ней и протянул руку. Ее взгляд был нерешительным и настороженным. Ободряюще улыбаясь, я хотел сделать еще шаг, но она предостерегающим жестом вскинула руку, и я замер на месте.

Эдит глубоко вздохнула, закрыла глаза и вышла под яркий свет полуденного солнца.

13. Признания

С закрытыми глазами она стояла в центре ярко освещенной поляны.

Мое сердце чуть не выскочило из груди, я рванулся к ней.

– Эдит!

Только когда она открыла глаза, а я оказался в двух шагах от нее, я наконец осознал, что мне только показалось, будто она вся охвачена пламенем. Она снова вскинула руку ладонью вперед, и я резко затормозил, чуть не рухнув на колени.

Солнечный свет отражался от ее кожи, сиял множеством крошечных радуг на лице и шее, искрился на руках. Она так блестела и переливалась, что мне пришлось сощуриться, как от солнца.

Теперь мне самому захотелось упасть перед ней на колени. Такой красоте можно лишь поклоняться. Жаль, что руки мои пусты и мне нечего преподнести ей. Да и что может подарить богине простой смертный?

За этим радужным сиянием я не сразу разглядел выражение ее лица. Она смотрела на меня широко открытыми глазами – так, словно чего-то боялась. Я шагнул к ней, она едва заметно сжалась.

– Тебе не больно? – шепотом спросил я.

– Нет, – так же тихо ответила она.

Я сделал еще шаг в ее сторону: она снова стала магнитом, а я – беспомощной железкой, которую он притягивал. Она уронила руку вдоль тела. От этого движения вокруг руки распространилось сияние. Я медленно обошел вокруг нее, держась на расстоянии – просто чтобы полюбоваться, увидеть ее со всех сторон. Солнечный свет играл на ее коже, отражался, переливался всеми мыслимыми красками. Постепенно глаза привыкали к нему и в изумлении открывались шире.

Теперь я понял, что она специально надела открытую майку, чтобы показать мне, как выглядит ее кожа на солнце, но поникшие плечи наводили на мысль, что она сомневается в правильности своего решения.

Я завершил круг почета и преодолел несколько последних шагов, которые нас разделяли. Отвести глаз от Эдит я не мог, старался даже не моргать.

– Эдит… – выдохнул я.

– А теперь тебе страшно? – прошептала она.

– Нет.

Она испытующе вгляделась в мои глаза, снова стараясь угадать, о чем я думаю.

Я потянулся к ней, нарочно не спеша, высматривая на ее лице разрешение. Она широко открыла глаза и замерла. Медленно и осторожно я коснулся кончиками пальцев сверкающей кожи на тыльной стороне ее ладони. И с удивлением обнаружил, что она такая же холодная, как всегда. Отсвет ее сверкающей кожи трепетал на моих пальцах. Эдит удивительная, даже я рядом с ней перестал казаться серым и заурядным.

– О чем ты думаешь? – шепнула она.

Я силился подобрать слова.

– Я… даже не знаю… – Я глубоко вздохнул, и наконец у меня вырвалось: – Никогда не видел такой красоты! Даже представить себе не мог!

Ее глаза остались настороженными. Как будто она считала, что я говорю то, что ей хочется услышать. А на самом деле это была чистая правда, самые искренние и честные слова, какие я произносил когда-либо в жизни. Я был слишком ошеломлен, чтобы думать, что говорю, или притворяться.

Она попыталась поднять руку, но передумала. По руке пробежали сияющие искры.

– Очень странно… – невнятно заметила она.

– Поразительно, – выдохнул я.

– Неужели тебя не отталкивает то, что я так мало похожа на человека?

Я покачал головой.

– Нет, не отталкивает.

Она прищурилась.

– А зря.

– По-моему, человеческие достоинства переоценены.

Она высвободила руку из моих пальцев и спрятала ее за спину. Но вместо того, чтобы понять намек, я сделал еще полшага к ней. И почувствовал, как отблеск ее сияния играет на моем лице.

Внезапно она отскочила на расстояние десяти шагов от меня, предостерегающе вскинув руку и стиснув зубы.

– Прости, – сказал я.

– Дай мне время, – попросила она.

– Обещаю, я буду осторожнее.

Она кивнула, затем вышла на середину луга, обойдя меня по дуге так, чтобы между нами осталось не меньше десяти шагов. Выбрав место, она села спиной ко мне, и солнечный свет замерцал на ее лопатках, снова напомнивших мне крылья. Я медленно подошел, затем сел лицом к ней на расстоянии пяти шагов.

– Все хорошо?

Она кивнула, но вид у нее был неуверенный.

– Просто дай мне… сосредоточиться.

Я сидел молча; через несколько секунд она снова закрыла глаза. Но я был не против: я никак не мог насмотреться на нее при свете солнца. Любуясь ею, я пытался понять, в чем суть этого феномена, а она не обращала на меня внимания.

Примерно через полчаса она вдруг легла в траву, закинув руку за голову. Трава была высокая и отчасти скрыла ее.

– Можно?.. – начал я.

Она похлопала по траве рядом с собой.

Я придвинулся сначала на шаг, потом еще на один, увидев, что она не возражает. И еще на несколько сантиметров.

Ее глаза по-прежнему были закрыты, бледно-сиреневые веки сияли над темными веерами ресниц. Грудь мерно поднималась и опадала, словно она спала, но при этом чувствовалось, что она старательно и с трудом управляет дыханием. Казалось, она всецело сосредоточена на вдохах и выдохах.

Я сидел, поджав ноги, опираясь локтями о колени и положив на ладонь подбородок. Было очень тепло, прикосновение солнца странно ощущалось на коже, уже привыкшей к дождю, луг по-прежнему был прекрасен, но все это служило лишь фоном. Иначе и быть не могло. Только теперь я понял, что такое истинная красота.

Губы Эдит шевелились, переливаясь на свету… почти дрожали. Мне подумалось, что она говорит, только очень тихо и быстро.

– Ты… что-то сказала? – спросил я шепотом. Сидя рядом с ней и глядя, как она сияет, я испытывал острую потребность в тишине. И благоговейный трепет.

– Просто пою про себя, – пробормотала она. – Чтобы успокоиться.

Долгое время мы сохраняли неподвижность – шевелились лишь ее губы, но пела она слишком тихо, и я ничего не слышал. Наверное, прошел час, а может, и больше. Мало-помалу напряжение, причин которого я никак не мог понять, рассеялось, улетучилось, и его место заняла почти сонная умиротворенность. Всякий раз, когда мне требовалось сменить позу, я придвигался к Эдит еще ближе.

Я наклонился над ней, вглядываясь в ее руку в попытках рассмотреть алмазные грани на гладкой коже. Потом, не задумываясь, провел пальцем по тыльной стороне ладони, вновь ощутив трепет от соприкосновения с атласной кожей, прохладной, как камень. В этот момент я почувствовал, что она смотрит на меня, и замер, не убирая палец.

Ее глаза были спокойными, она улыбалась.

– Тебе по-прежнему не страшно?

– Ничуть. Извини.

Она улыбнулась шире. Зубы сверкнули на солнце.

Я придвинулся еще ближе, протянул руку и попытался обвести контуры ее предплечья кончиками пальцев. И заметил, что мои пальцы дрожат. Она снова закрыла глаза.

– Не возражаешь? – спросил я.

– Нет. Ты и представить не можешь, что это за ощущения.

Я легко провел ладонью по ее тонкой руке, проследовал по рисунку голубоватых вен на сгибе локтя. Потом потянулся, чтобы перевернуть кисть. Догадавшись, чего я хочу, она сама повернула ее ладонью вверх так быстро, что я и глазом моргнуть не успел. Мои пальцы замерли.

– Извини, – пробормотала она и улыбнулась: обычно из нас двоих извинялся я. Ее веки снова опустились. – С тобой слишком легко быть самой собой.

Я поднял ее кисть и принялся поворачивать, глядя, как ладонь блестит и переливается на солнце. Потом поднес ближе к лицу, опять стараясь разглядеть алмазные грани.

– Расскажи, о чем ты думаешь, – шепнула она, снова глядя на меня непривычно светлыми глазами. Оттенка светлого меда. – До сих пор не могу привыкнуть, что я этого не знаю.

– Между прочим, остальные все время живут с тем же ощущением.

– Тяжело так жить, – заметила она с тоскливой ноткой в голосе. – Но ты так и не ответил.

– Хотел бы я знать, о чем думаешь ты, и…

– И?

– Хотел бы поверить, что ты не сон. Но я боюсь…

– Не хочу, чтобы ты боялся, – тихо прошептала она. Мы оба поняли, чего она не договорила: что мне незачем бояться, что бояться тут нечего.

– Я имел в виду не тот страх.

Она быстро села, опираясь на правую руку. Ее левую ладонь по-прежнему держал в руках я. Ангельское лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я должен был отстраниться. Обязан вспомнить об осторожности.

Взгляд медовых глаз обжигал.

– Тогда чего же ты боишься? – прошептала она.

Ответить я не мог. Как когда-то однажды, я ощущал ее сладкое прохладное дыхание на своем лице. Не задумываясь, я машинально придвинулся ближе, вдыхая его.

И она отпрянула, вырвав руку из моих пальцев. К тому времени, как мое зрение сфокусировалось, она уже стояла в двадцати шагах от меня, на краю луга, в тени огромной ели. И смотрела на меня потемневшими глазами на непроницаемом лице.

Я буквально чувствовал, как потрясение отразилось на моем лице. В руках ощущалось жжение.

– Эдит, я… прошу прощения, – я говорил шепотом, зная, что она услышит.

– Дай мне время, – отозвалась она громче, с расчетом на мой менее чуткий слух.

Я застыл неподвижно.

Прошло десять бесконечно длинных секунд, и Эдит с несвойственной ей медлительностью вернулась. Она остановилась в нескольких шагах и грациозно опустилась на траву, скрестив ноги. Все это время она не сводила с меня глаз. Наконец она сделала два глубоких вдоха и виновато улыбнулась.

– Это я прошу прощения, – она помедлила. – Ты понял бы, что я имею в виду, если бы я сказала, что ничто человеческое мне не чуждо?

Я коротко кивнул, не сумев улыбнуться ее шутке. Постепенно я начинал понимать, что чуть было не произошло, и кровь забурлила от адреналина. Даже со своего места Эдит уловила этот запах. Ее улыбка стала насмешливой.

– Я же самый совершенный хищник на земле, так? Мой голос, мое лицо, даже мой запах – все во мне притягивает тебя. Как будто я без этого не обойдусь!

Она вдруг превратилась в размытую молнию. Я моргнул, и она исчезла, и сразу появилась под тем же деревом, как и прежде, обежав луг за полсекунды.

– Как будто ты мог бы убежать от меня, – горько усмехнулась она.

Подпрыгнув метров на пять, она ухватилась за ветку толщиной в полметра и без малейших усилий отломила ее от ствола. В тот же миг она снова очутилась на земле и взвесила свое гигантское узловатое копье на одной руке. И с ошеломляющей быстротой, действуя одной рукой, обрушила, как биту, на то же самое дерево, от которого только что отломила его.

С оглушительным треском дерево и ветка разломились пополам.

Еще до того, как я вздрогнул и попятился, а сломанное дерево коснулось земли, Эдит уже снова стояла передо мной на расстоянии двух шагов, неподвижная, как статуя.

– Как будто ты стал бы отбиваться, – тихо произнесла она.

За ее спиной эхом разнесся треск сломанного дерева.

Еще ни разу я не видел ее без маски цивилизованности. Никогда еще она не была настолько непохожей на человека… и более прекрасной. Я сидел на месте, как птица, загипнотизированная взглядом змеи.

В ее изумительных глазах вспыхнуло возбуждение. И погасло, не прошло и нескольких секунд. Казалось, она вот-вот заплачет, и я поспешил подняться на колени и протянуть к ней руку.

Она вскинула ладонь, останавливая меня.

– Подожди.

Я опять застыл.

Она сделала шаг в мою сторону.

– Не бойся, – пробормотала она, и нежный голос вопреки ее воле вновь зазвучал обольстительно. – Я обещаю… – она помолчала. – Я клянусь, что не причиню тебе вреда. – Казалось, она силится убедить не столько меня, сколько саму себя. – Тебе незачем бояться, – шепотом повторила она, нарочито медленно подступая еще ближе. Остановившись на расстоянии шага, она коснулась рукой моей руки, вытянутой вперед. Я обхватил ее пальцами.

– Пожалуйста, прости меня, – учтиво и чинно попросила она. – Я в состоянии владеть собой. Просто ты застал меня врасплох. Но я уже исправилась.

Она ждала моего ответа, но я стоял перед ней на коленях молча, пытаясь собраться с мыслями.

– Честное слово, сегодня жажда меня совсем не мучает. – Она подмигнула.

Я невольно рассмеялся, но смех получился срывающийся и напряженный.

– Все хорошо? – спросила она, медленно и робко потянулась и накрыла мою руку своей.

Я посмотрел на эту гладкую мраморную руку, потом в глаза Эдит – ласковые, полные раскаяния. И все еще опечаленные.

Улыбнуться я постарался так широко, что у меня заныли щеки. Ответом мне стала ослепительная улыбка Эдит.

Нарочито неторопливо и плавно она опустилась на траву, подогнув ноги. Я неуклюже повторил ее движение, и вскоре мы уже сидели лицом друг к другу, соприкасаясь коленями и держась за руки.

– Итак, на чем мы остановились до того, как я повела себя так грубо?

– Честное слово, не помню.

– Кажется, мы говорили о причинах твоей боязни, кроме вполне очевидных.