Читать книгу "Сумерки / Жизнь и смерть: Сумерки. Переосмысление (сборник)"

– Здравствуй, Бо, – произнесла Джессамин, выдержав паузу. Она сохраняла дистанцию и не пыталась пожать мне руку, но неловкости это не вызывало.

– Здравствуй, Джессамин. – Я улыбнулся ей и всем остальным. – Я очень рад познакомиться с семьей Эдит, у вас очень красивый дом, – светским тоном добавил я.

– Спасибо, – отозвался Эрнест. – Мы тоже рады тебе, – с чувством добавил он, и я понял, что он приятно удивлен моей смелостью.

Я испытывал облегчение от того, что мне не пришлось знакомиться с Ройалом и Элинор, но вместе с тем и легкое разочарование. Хорошо было бы познакомиться с ними в присутствии Джессамин: рядом с ней как-то спокойнее.

Карин многозначительно и внимательно посмотрела на Эдит, и я краем глаза заметил, что Эдит слегка кивнула.

Мне стало неудобно, как будто я подслушивал, и я отвел глаза, засмотревшись на великолепный рояль на возвышении. Мне вдруг вспомнилось, как в детстве я мечтал, что вырасту, разбогатею и подарю матери рояль. На нашем старом подержанном пианино она играла не особенно хорошо, только для себя, но мне нравилось смотреть на нее за инструментом. Играя, она превращалась в новое незнакомое существо и казалась счастливой и сосредоточенной. Конечно, она и меня попыталась приобщить к музыке, но я, как и большинство детей, хныкал до тех пор, пока она не разрешила мне бросить уроки.

Эрнест заметил, куда я смотрю.

– Ты играешь?

Я покачал головой.

– Совсем не умею. Красивый рояль. Вы на нем играете?

– Нет, – засмеялся он. – Неужели Эдит не сказала тебе, что она пианистка?

– Нет, ни словом не упоминала. Но мне следовало бы догадаться, верно?

Эрнест в замешательстве поднял брови.

– Разве есть хоть что-нибудь, чего не умеет Эдит? – задал я риторический вопрос.

Джессамин взорвалась смехом, Арчи закатил глаза, а Эрнест одарил Эдит взглядом гордого отца, особенно впечатляющим потому, что сам он выглядел почти юношей.

– Надеюсь, ты не хвасталась, – сказал он. – Это некрасиво.

– Совсем чуть-чуть. – Эдит заразительно рассмеялась, и все вокруг, в том числе и я, заулыбались. Самая широкая улыбка расцвела на лице Эрнеста, они с Эдит обменялись кратким взглядом.

– Сыграй ему что-нибудь, Эдит, – посоветовал Эрнест.

– Ты же сам сказал, что хвастаться некрасиво.

– В порядке исключения, – он с улыбкой обратился ко мне. – С моей стороны это чистый эгоизм. Я обожаю слушать, как она играет, но она нечасто садится за инструмент.

– И правда, сыграй что-нибудь, – попросил я Эдит.

Она смерила Эрнеста долгим недовольным взглядом, потом с таким же выражением повернулась ко мне. Отпустив мою руку, она поднялась на возвышение, села на банкетку у рояля и похлопала рукой по свободному месту рядом, предлагая мне устроиться рядом.

С невнятным возгласом я сел.

Ее пальцы легко побежали по клавиатуре, и зал наполнился звуками яркой буйной мелодии. Мне с трудом верилось, что эту сложную симфонию звуков извлекает из инструмента всего одна пара рук. У меня невольно открылся рот и отвисла челюсть, и я услышал, как мою реакцию встретили приглушенными смешками.

Не переставая играть, Эдит как ни в чем не бывало взглянула на меня.

– Нравится?

До меня вдруг дошло. Ну конечно!

– Так это ты сама сочинила?

Она кивнула.

– Любимая пьеса Эрнеста.

Я вздохнул.

– Что-то не так?

– Я чувствую себя, как… полный ноль.

На минуту она задумалась, а потом заиграла другую мелодию, нежную и чем-то знакомую. И я вдруг узнал тему колыбельной, которую она мне пела, только вплетенную в более сложную мелодию.

– Я придумала ее, – тихо произнесла она, – пока смотрела, как ты спишь. Это твоя песня.

Мелодия струилась, невыносимо ласковая и нежная. Я не мог выговорить ни слова.

Эдит заговорила обычным голосом:

– Знаешь, ты им понравился. Особенно Эрнесту.

Я оглянулся, но огромный зал был уже пуст.

– Куда они ушли?

– Дали нам возможность побыть вдвоем. Деликатная у меня семья, верно?

Я засмеялся, потом нахмурился.

– Хорошо, что я им понравился. И они мне тоже. Но Ройал и Элинор…

Выражение ее лица стало напряженным.

– Насчет Ройала не беспокойся. У него на все запоздалая реакция.

– А Элинор?

Ее смех прозвучал резко.

– Эл считает меня чокнутой, но против тебя ничего не имеет. И как раз сейчас пытается вразумить Ройала.

– Но что я ему сделал? – не выдержав, спросил я. – Мы ведь с ним даже не разговаривали ни разу…

– Честное слово, Бо, ты ни в чем не виноват. Ройал отчаяннее всех противится нашей сущности. Ему тяжело сознавать, что кто-то из посторонних знает правду. А еще он тебе немного завидует.

– Ха!

Она пожала плечами.

– Ты ведь человек. А он тоже хочет быть человеком.

Я слушал музыку – мою музыку. Она звучала по-разному, развивалась, а суть ее оставалась прежней. Не знаю, как Эдит это удавалось. По-моему, она совсем не следила за своими руками.

– Но способности Джессамин выглядят… нет, не странно. Пожалуй, невероятно.

Эдит засмеялась.

– Не выразить словами, да?

– Разве что очень приблизительно. Но по-моему… я не нравлюсь ей. Она как будто…

– А это уже моя вина. Я же говорила тебе, что Джессамин начала приспосабливаться к нашему образу жизни позже всех. И я предупредила ее, чтобы она держалась от тебя подальше.

– А-а.

– Именно.

Я с трудом сдержал дрожь.

– А Карин и Эрнест считают, что ты замечательный, – сообщила она.

– М-да? Но я ничего замечательного не сделал. Только пожал несколько рук.

– Они счастливы, когда видят, что счастлива я. В сущности, Эрнест не возражал бы даже, будь у тебя третий глаз или перепонки между пальцами. До сих пор он постоянно тревожился за меня, боялся, что я была слишком молода, когда Карин создала меня, поэтому мне недостает каких-то важных личностных свойств. А теперь он вздохнул с облегчением. Он едва сдерживается, чтобы не устроить овацию всякий раз, когда я прикасаюсь к тебе.

– И Арчи в восторге.

Она поморщилась.

– У Арчи свой взгляд на вещи.

Я попытался понять, что выражает ее лицо.

– Что такое? – спросила она.

– Объяснений не будет, так?

Она прищурилась, и мы поняли друг друга без слов – совсем как Эдит и Карин недавно, только без преимущества, которое дает чтение мыслей. Я понял, что насчет Арчи она что-то не договаривает, а она поняла, что я понял это, но раскрывать тайну не собиралась. По крайней мере, пока.

– Ладно, – кивнул я так, словно мы обменялись репликами вслух.

– Хм-м.

Но раз уж я об этом задумался…

– А что хотела сказать тебе Карин, когда так выразительно посмотрела на тебя?

Эдит перевела взгляд на клавиши.

– Так ты заметил?

Я пожал плечами.

– Конечно.

Прежде чем ответить, она задумчиво посмотрела на меня.

– Она хотела сообщить мне кое-какие новости и не знала, готова ли я поделиться ими с тобой.

– А ты готова?

– Думаю, стоит. В ближайшие несколько дней или даже недель мое поведение может стать… странным. На грани одержимости. Так что лучше объяснить все заранее.

– Что-то случилось?

– Пока ничего, но Арчи видит, что скоро у нас будут гости. Они знают, что мы здесь, и им любопытно познакомиться с нами.

– Гости?

– Да… такие же, как мы, но не совсем. Я имею в виду, охотятся они иначе. Скорее всего, в город они вообще не сунутся, но я не спущу с тебя глаз, пока они не уйдут.

– Ого. А может, стоит… ну, предупредить людей?

Ее лицо стало серьезным и печальным.

– Карин попросит гостей не охотиться поблизости из вежливости к нам, и скорее всего, они исполнят ее просьбу. Но больше мы ничего не сможем сделать по ряду причин, – она вздохнула. – Даже если здесь они охотиться не станут, они откроют охоту где-нибудь в другом месте. Вот так обстоит дело, когда живешь в мире, где есть чудовища.

Я вздрогнул.

– Наконец-то правильная реакция, – пробормотала она. – А я уж думала, у тебя начисто отсутствует инстинкт самосохранения.

Я пропустил это замечание мимо ушей, отвел взгляд и снова оглядел просторный зал.

– Совсем не то, чего ты ожидал, да? – насмешливо осведомилась она.

– Да, – согласился я.

– Ни гробов, ни черепов, сваленных в кучи по углам. По-моему, даже паутины нет… ты, наверное, страшно разочарован.

Иронии я будто не услышал.

– Я не ожидал, что здесь так светло… и просторно.

Посерьезнев, она ответила:

– Это место, где нам незачем прятаться.

Моя песня подошла к концу, заключительные аккорды прозвучали минорно, а последняя нота повисла в наступившей тишине так печально, что у меня застрял ком в горле.

Я прокашлялся и произнес:

– Спасибо.

Кажется, музыка подействовала и на нее. Долгую минуту она испытующе вглядывалась в мое лицо, потом покачала головой и вздохнула.

– Хочешь посмотреть весь дом? – спросила она.

– А сваленных по углам черепов не будет?

– Извини, придется тебя разочаровать.

– Ну ладно, но имей в виду, особых надежд я уже не питаю.

Мы зашагали вверх по широкой лестнице, держась за руки. Свободной рукой я вел по атласно-гладким перилам. Стены длинного коридора, к которому взбегали ступени, были обшиты деревом того же светлого оттенка, что и дощатые полы.

Эдит указывала на двери, мимо которых мы проходили:

– Комната Ройала и Элинор… Кабинет Карин… Комната Арчи…

Она продолжила бы, но я вдруг остановился как вкопанный в конце коридора, изумленно уставившись на украшение, которое висело на стене над моей головой. При виде выражения, которое появилось у меня на лице, Эдит рассмеялась.

– Да, парадокс, – согласилась она.

– Должно быть, он очень старый, – догадался я. Мне хотелось потрогать старинное потемневшее дерево, но я и без того понимал, что это большая ценность.

Она пожала плечами.

– Примерно тридцатые годы семнадцатого века.

Отвернувшись от креста, я уставился на нее.

– Почему вы повесили его здесь?

– Он принадлежал отцу Карин.

– Он собирал антиквариат?

– Нет. Он сам вырезал этот крест. Когда-то он висел на стене в церкви над кафедрой, с которой он читал проповеди.

Продолжая разглядывать крест, я прикинул в уме: ему уже более трехсот семидесяти лет. Пауза затягивалась, я пытался представить себе этот долгий срок.

– Все хорошо? – спросила Эдит.

– Сколько лет Карин? – тихо спросил я, не сводя глаз с креста.

– Она только что отпраздновала трехсот шестьдесят второй день рождения, – сообщила Эдит и, всматриваясь в мое лицо, продолжала, пока я пытался осмыслить услышанное: – Карин родилась в Лондоне, по ее подсчетам – в сороковых годах семнадцатого века. В то время не записывали точных дат, по крайней мере, простолюдины, но известно, что она появилась на свет незадолго до начала правления Кромвеля.

Это имя вызвало в моей памяти несколько разрозненных фактов, почерпнутых на уроках всемирной истории в прошлом году. Надо было уделять им больше внимания.

– Карин была единственной дочерью пастора англиканской церкви. Ее мать умерла в родах, и воспитанием занимался отец – человек крайне нетерпимый. Когда к власти пришли протестанты, он стал ярым гонителем католиков и приверженцев других религий. Кроме того, он жестко боролся с силами зла и вел непримиримую борьбу с ведьмами, волками-оборотнями и… вампирами.

Странно, но это единственное слово изменило характер всего рассказа, и он окончательно перестал напоминать уроки истории.

– Было сожжено множество ни в чем не повинных людей. Разумеется, тех, за кем он в действительности охотился, было не так-то просто поймать.

Карин делала все возможное, чтобы защитить невинных. Она всегда верила в научные методы и пыталась убедить отца обращаться не к суевериям, а к доказательствам. Но отец запрещал ей вмешиваться в его дела. Он любил ее, а тех, кто защищал чудовищ, зачастую подвергали гонениям вместе с ними.

Отец Карин был упорным… и одержимым человеком. Как ни трудно в это поверить, но он сумел выследить настоящих чудовищ. Карин умоляла его помнить об осторожности, и он отчасти прислушивался к ее словам. Вместо того, чтобы нападать вслепую, он долгое время выслеживал, наблюдал и ждал. И обнаружил логово самых настоящих вампиров, которые прятались в городской клоаке и лишь по ночам выходили на охоту.

– Само собой, собралась толпа с факелами и вилами, – смех Эдит на этот раз прозвучал мрачно, – и стала караулить возле того места, где чудовища выходили на улицы. Проникнуть в клоаку можно было двумя путями. Пастор с несколькими помощниками вылили в один лаз чан горящей смолы, а остальные встали возле второго лаза, ожидая, когда чудовища бросятся спасаться бегством.

Я вдруг заметил, что слушаю, затаив дыхание, и поспешно сделал выдох.

– Но этого не случилось, и все наконец разошлись. Пастор рассудил, что вампиры убежали через другие выходы. Разумеется, его подручные с примитивными копьями и топорами не представляли опасности для вампиров, но пастор этого не знал. Пастор ломал голову, пытаясь придумать способ снова выследить чудовищ.

Эдит понизила голос.

– Но задача оказалась нетрудной. Должно быть, он крепко досадил вампирам. Если бы они не опасались дурной славы, то наверняка перебили бы всю толпу. Но они решили иначе: один из вампиров тайно последовал за пастором до самого дома.

В человеческой памяти Карин отчетливо запечатлелась та ночь. Такие моменты не забываются. Ее отец вернулся домой только под утро. Карин ждала его и тревожилась. Он был разъярен неудачей, бушевал и сыпал проклятиями. Карин пыталась успокоить его, но он и слушать ее не желал. И вдруг посреди их маленькой комнаты появился незнакомец.

Карин рассказывает, что он был одет в лохмотья, как нищий, но удивительно хорош собой и говорил на латыни. Благодаря сану отца и собственной любознательности Карин получила прекрасное образование для женщины тех времен и поняла слова незнакомца. Он назвал ее отца болваном и заявил, что теперь он поплатится за нанесенный вампирам ущерб. Пастор бросился вперед, заслоняя дочь…

Я часто думаю об этом моменте. Если бы он не выдал в тот момент, что дорожит своей дочерью больше всего на свете, как изменилась бы история каждого из нас?

На несколько секунд Эдит задумалась, а потом продолжала:

– Вампир улыбнулся и сказал пастору: «Отправляйся в ад и знай: ты возненавидишь свою обожаемую дочь».

Он легко отшвырнул пастора и схватил Карин…

До сих пор она рассказывала увлеченно, и вдруг осеклась, словно опомнилась и посмотрела на меня так, будто наговорила лишнего. А может, просто боялась напугать меня.

– И что же было дальше? – шепотом спросил я.

Когда она вновь заговорила, мне показалось, что она тщательно подбирает слова.

– Он ясно дал пастору понять, что будет с Карин, а потом убил его самого очень медленно, на глазах у Карин, корчившейся от боли и ужаса.

Я сжался. Она сочувственно кивнула.

– Вампир скрылся. Карин понимала, что с нею станет, если кто-нибудь найдет ее в таком состоянии. Все, что осквернило чудовище, должно быть уничтожено. Несмотря на боль, она уползла в погреб и три дня пряталась там в гниющей картошке. Каким-то чудом ей удалось сидеть тихо, и никто ее не нашел.

А потом все было кончено: она поняла, что стала вампиром.

Видимо, я изменился в лице, потому что она вдруг опять осеклась.

– С тобой все хорошо? – спросила она.

– Я в порядке… что же было дальше?

Мой вопрос прозвучал так живо, что она слегка улыбнулась, повернула по коридору обратно и повела меня за собой.

– Тогда пойдем, – позвала она. – Сейчас увидишь.

16. Карин

Она привела меня к двери, за которой, по ее словам, находился кабинет Карин. Возле двери она остановилась.

– Войдите, – послышался голос Карин.

Эдит открыла дверь, и я увидел комнату с окнами от пола до потолка. Почти все стены занимали стеллажи намного выше моего роста, вмещающие больше книг, чем я когда-либо видел, если не считать библиотеки.

Карин, сидевшая за огромным столом, закрыла книгу, заложив ее закладкой. Ее комната напоминала кабинет декана колледжа, только Карин казалась слишком молодой для этой должности.

Теперь, зная, что ей пришлось пережить, я смотрел на нее совсем другими глазами.

– Чем могу помочь? – спросила она с улыбкой, поднимаясь с места.

– Мне хотелось познакомить Бо с нашей историей, – объяснила Эдит. – Точнее, с твоей.

– Извините, что помешали вам, – виновато добавил я.

– Нисколько, – ответила Карин и повернулась к Эдит: – С чего вы собирались начать?

– С Ваггонера, – отозвалась Эдит и развернула меня лицом к двери, в которую мы только что вошли.

Стена, к которой мы повернулись, отличалась от остальных. Вместо книг на ней теснились картины в рамах – десятки картин всевозможных размеров, одни тусклые, другие яркие и красочные. Я быстро обвел их взглядом, пытаясь уловить хоть какую-нибудь логику или объединяющий мотив этой коллекции, но так ничего и не обнаружил.

Эдит подвела меня к левой стороне стены, взяла за руки и поставила прямо перед одной из картин. С каждым ее прикосновением, каким бы мимолетным оно ни было, мое сердце начинало гулко биться. В присутствии Карин мне стало от этого особенно неловко, я знал, что и она слышит эти звуки.

Маленькая квадратная картина в простой деревянной раме ничем не выделялась на фоне ярких картин большего размера. Написанная в оттенках сепии, она изображала город в миниатюре – множество острых черепичных крыш. На переднем плане текла река, через нее был переброшен мост, увенчанный сооружениями, похожими на маленькие соборы.

– Лондон середины семнадцатого века, – объяснила Эдит.

– Лондон моей юности, – добавила Карин с расстояния нескольких шагов за нашими спинами. Я вздрогнул, потому что не слышал, как она подошла. Эдит сжала мою руку.

– Расскажешь сама? – спросила Эдит, и я обернулся, чтобы видеть реакцию Карин.

Она встретилась со мной взглядом и улыбнулась.

– Я бы не отказалась, но мне пора в клинику. Сегодня утром звонили с работы – доктор Сноу взял больничный. Но Бо ничего не теряет, – улыбнулась она Эдит. – Все эти истории ты знаешь не хуже меня.

Странное сочетание, такое не сразу осмыслишь: повседневные заботы городского врача из провинции и рассказ о юности, проведенной в Лондоне семнадцатого века.

А еще было немного неловко сознавать, что вслух она говорит только ради меня.

Еще раз тепло улыбнувшись мне, Карин вышла.

Некоторое время я пристально разглядывал родной город Карин на картине.

– А что потом? – спросил я. – Когда Карин поняла, что с ней случилось?

Эдит подтолкнула меня на полшага в сторону, глядя на большой пейзаж в тусклых осенних красках – поляну в тени леса и скалистый утес вдалеке.

– Сначала она пришла в отчаяние… – негромко заговорила Эдит, – а потом взбунтовалась. Пыталась покончить с собой. Но оказалось, что это не так просто.

– Как? – я не собирался говорить это вслух, но от потрясения слово вырвалось само собой.

Эдит пожала плечами.

– Она прыгала с большой высоты, пробовала топиться в океане, но все бесполезно. Карин была настолько отвратительна себе, что ей хватало сил даже на попытки уморить себя голодом.

– А это возможно? – еле слышно спросил я.

– Нет. Существует лишь несколько способов убить нас.

Я открыл было рот, чтобы задать следующий вопрос, но она продолжала:

– Карин страшно оголодала и постепенно теряла силы. Все это время она старалась держаться подальше от людей, понимая, что ее воля тоже слабеет. Много месяцев подряд она блуждала ночами по безлюдным местам, изнемогая от ненависти к себе.

Однажды ночью мимо ее убежища прошло стадо оленей. Она настолько обезумела от жажды, что напала на них, не задумываясь. Силы вернулись к ней, и она вдруг поняла: у нее есть выход. Ведь ей и в прошлой жизни случалось есть оленину. За несколько последующих месяцев у нее появилась новая система взглядов. Она могла существовать, не превращаясь в демона. Так она вновь обрела себя.

И решила не терять времени даром. Карин всегда была умна и стремилась к знаниям, а теперь впереди у нее была целая вечность. По ночам она занималась, днем строила планы. Потом вплавь добралась до Франции…

– Вплавь до Франции?

– Бо, люди и тогда переплывали Ла-Манш, – терпеливо напомнила она.

– Ты права, конечно. Просто подробность выглядит забавно. Продолжай.

– Надо сказать, что все мы отлично плаваем…

– И всё-то вы делаете на «отлично», – пробормотал я.

Она ждала, вскинув брови.

– Извини, больше не буду перебивать. Честное слово.

Она загадочно усмехнулась и закончила фразу:

– …потому что нам, строго говоря, не обязательно дышать.

– Тебе…

– Нет-нет, ты же обещал, – она рассмеялась и легко приложила холодный палец к моим губам. – Так ты будешь слушать или нет?

– Сначала ошарашила меня, а теперь ждешь, что я буду молчать? – невнятно пробормотал я, задевая губами ее палец.

Она подняла руку и приложила ее к моей груди. Сердце с готовностью отреагировало на это прикосновение, но я не подавал виду.

– Так тебе не надо дышать? – решительно спросил я.

– Да, совсем не обязательно. Это лишь привычка, – она пожала плечами.

– И долго ты можешь обходиться… без дыхания?

– Думаю, до бесконечности, но точно не знаю. Со временем становится немного неуютно, если не чувствуешь запахов.

– Немного неуютно, значит, – эхом повторил я.

Я не следил за выражением собственного лица, но что-то на нем заставило Эдит помрачнеть. Ее рука безвольно повисла вдоль тела, она застыла, вглядываясь в мое лицо. Пауза затягивалась. Лицо Эдит приобрело каменную неподвижность.

– Ты что? – шепнул я, касаясь этого застывшего лица.

Под моей рукой оно снова ожило, Эдит слабо улыбнулась.

– Я же знаю: в какой-то момент то, что я рассказываю тебе, или то, что ты видишь, станет для тебя последней каплей. И тогда ты с криком бросишься прочь. – Ее улыбка померкла. – Останавливать тебя я не стану. Я жду этого, потому что боюсь за тебя. И вместе с тем я хочу быть с тобой. Совместить эти два желания невозможно… – она умолкла, изучая мое лицо.

– Никуда я не убегу, – заверил я.

– Поживем – увидим, – она снова улыбалась.

Я нахмурился.

– Ну, продолжай: Карин приплыла во Францию…

Она помолчала, потом безотчетно перевела взгляд на еще одну картину около двери: самую красочную из всех, самую большую, в самой богатой раме; картина была вдвое шире дверного проема. Холст изображал множество пестрых фигурок в ниспадающих складками одеждах: эти фигурки вились вокруг высоких колонн, выглядывали с мраморных балконов. Возможно, это был какой-то библейский сюжет или сцена из греческой мифологии.

– Карин приплыла во Францию и продолжала путешествовать по всей Европе, точнее, по европейским университетам. По ночам она изучала музыку, естественные науки, медицину и наконец нашла свое искупление и призвание в том, чтобы спасать людям жизнь, – выражение лица Эдит стало восторженным, почти благоговейным. – Мне не хватит слов, чтобы описать ее борьбу: Карин понадобилось два столетия изнурительных усилий, чтобы научиться владеть собой. Теперь запах человеческой крови на нее практически не действует, поэтому она может заниматься любимым делом, не испытывая мучений. Там, в больнице, на нее нисходят покой и умиротворение… – долгое время Эдит смотрела в пустоту, потом постучала пальцем по картине, перед которой мы стояли. – Она училась в Италии, когда узнала, что и там есть подобные ей. Они оказались гораздо более цивилизованными и образованными, чем призраки из лондонской клоаки.

Эдит указала на сравнительно благопристойную группу, невозмутимо взирающую с самого верхнего балкона на хаос, творившийся внизу. Я присмотрелся к этой группе и вдруг удивленно рассмеялся, узнав женщину с золотистыми волосами, в белом одеянии, чуть поодаль от остальных.

– Для Солимены[4]4
  Франческо Солимена (1657–1747) – итальянский художник, представитель неаполитанской школы позднего барокко.


[Закрыть] неиссякающим источником вдохновения служили друзья Карин. Он часто писал с них богов, – усмехнулась Эдит. – Сульпиция, Марк, Атенодора… – перечислила она, указывая на троих из них. – Ночные покровители искусств.

На переднем плане были изображены темноволосые мужчина и женщина в яркой одежде.

– А вот эта? – спросил я, указывая на неприметную девчушку со светло-русыми волосами, в блеклой одежде. Она стояла на коленях и льнула к юбкам женщины с роскошными черными локонами.

– Меле, – ответила Эдит. – Она… пожалуй, ее можно назвать служанкой. Маленькая воровка на службе у Сульпиции.

– Что с ними стало? – задумался я вслух. Мой палец завис в сантиметре от фигур на холсте.

– Живут все там же, – она пожала плечами, – как жили до этого неизвестно сколько тысячелетий. Карин пробыла с ними совсем недолго, несколько десятков лет. Она восхищалась их культурой и утонченностью, но они упорствовали в своих попытках исцелить ее от отвращения к «естественному источнику пищи», как они это называли. Они пытались переубедить друг друга, но безуспешно, и в конце концов Карин решила отделиться и попытать удачи в Новом Свете. Она мечтала найти вампиров, которые так же, как она, отказались от человеческой крови. Понимаешь, ей было страшно одиноко.

Долгое время поиски были напрасными. Но когда люди перестали верить в существование вампиров, Карин обнаружила, что может общаться с ничего не подозревающими людьми, выдавая себя за обычную женщину. Она начала работать сестрой милосердия, хотя знаниями и навыками превосходила хирургов того времени. Но как женщине, в те времена ей приходилось довольствоваться второстепенной ролью. Она делала, что могла, спасая пациентов втайне от менее знающих и способных врачей – конечно, когда этого никто не видел. Но несмотря на работу бок о бок с людьми, дружеских отношений, о которых она так мечтала, ей по-прежнему недоставало; сближаться с людьми она все-таки не решалась.

Когда вспыхнула эпидемия гриппа, она дежурила по ночам в чикагской больнице. К тому времени она уже несколько лет обдумывала одну идею и даже разработала план: раз найти компаньона не удается, нужно создать его самостоятельно. Колебалась она лишь потому, что не до конца понимала, как произошла метаморфоза с нею самой. Мысль о том, чтобы лишить другого человека жизни, была ей невыносима. Она еще не приняла окончательного решения, когда нашла в больнице меня. На мое выздоровление никто не надеялся, и меня уже перевели в палату к умирающим. Моих родителей Карин выходить не сумела и знала, что я осталась одна на свете. И решила попытаться…

Ее голос, понизившийся почти до шепота, затих. Невидящим взглядом она смотрела в западное окно. Я размышлял, что она видит сейчас внутренним взором, – воспоминания Карин или картины своего прошлого, – и терпеливо ждал.

Наконец она заулыбалась и повернулась ко мне.

– Вот мы и пришли к тому, с чего начали, – заключила она.

– И с тех пор ты всегда жила с Карин?

– Почти всегда.

Она взяла меня за руку и повела в коридор. Я окинул взглядом картины, гадая, услышу ли о них еще что-нибудь.

По коридору Эдит шла молча, пока я не уточнил:

– Почти?

Она вздохнула, поджала губы и взглянула на меня искоса.

– Не хочешь отвечать, да? – догадался я.

– Это не самые лучшие воспоминания.

Мы начали подниматься по лестнице еще на один пролет.

– Мне ты можешь рассказать все.

На верхней ступеньке лестницы она помедлила, всматриваясь в мои глаза.

– Наверное, все-таки придется. Ты должен знать, кто я.

Мне показалось, что она опять имеет в виду то же, что и раньше, – что я испугаюсь и убегу. Я приготовился и старательно сделал невозмутимое лицо.

Эдит тяжело вздохнула.

– Со мной случился приступ подросткового бунтарства, лет через десять после того, как я… родилась заново или была сотворена – называй, как хочешь. Принципы воздержания, которых придерживалась Карин, меня не прельщали, я злилась в ответ на попытки обуздать мой аппетит. И потому какое-то время жила сама по себе.

– Правда?

Вопреки ее предположениям, я вовсе не был шокирован. Скорее, заинтересовался.

– И это не отталкивает тебя?

– Нет.

– Почему?

– Видимо… потому, что звучит логично.

Она расхохоталась громче обычного и потащила меня вперед, по такому же коридору, как этажом ниже.

– С тех пор, как я родилась заново, я пользовалась преимуществом – знала, что думают все вокруг меня, и люди, и не только. Вот почему я бросила вызов Карин лишь через десять лет: я видела, что она действует совершенно искренне, и прекрасно понимала, почему она так живет.

Через несколько лет одинокой жизни я все-таки одумалась, вернулась к Карин и с тех пор полностью разделяю ее взгляды. Я думала, что буду осознанно выбирать свою жертву. Поскольку я знала мысли своей добычи, я могла не трогать ни в чем не повинных людей и охотиться только на злодеев. Если я шла по следу убийцы в темном переулке, где он крался за юной девушкой, и спасала ее, значит, я не чудовище.

Я попытался вообразить сцену, которую она описала. Что думал убийца, увидев ее бледное, нечеловечески прекрасное лицо? Сознавал ли он ее грозную силу?

– Но время шло, и я понимала, что превращаюсь в настоящего монстра. Каким бы оправданным ни казалось мне убийство, за отнятую человеческую жизнь все равно приходилось платить раскаянием. И я вернулась к Карин и Эрнесту. Они встретили меня с распростертыми объятиями, хотя я не заслуживала подобного снисхождения.

Мы остановились перед последней дверью в коридоре.

– Моя комната, – объявила Эдит и открыла дверь.

Комната была обращена на юг, одна из ее стен представляла собой окно, как в зале на нижнем этаже. Наверное, вся задняя стена дома была сделана из стекла. Отсюда открывался вид на реку Солдак, которая змеилась по лесу до белоснежных вершин горной цепи Олимпик. Я и не думал, что горы здесь так близко.

Западная стена комнаты была сплошь завешана полками с компакт-дисками. Здесь их было больше, чем в любом музыкальном магазине. В углу стоял солидный и сложный на вид музыкальный центр – из тех, к которым я боялся даже прикоснуться, чтобы ненароком не сломать. Кровать в комнате заменял широкий диван, обитый черной кожей. Пол был покрыт толстым золотистым ковром, стены обшиты плотной тканью чуть более темного оттенка.

– Ради акустики? – догадался я.

Она засмеялась и кивнула.

Взяв пульт дистанционного управления, она включила музыкальный центр. Он зазвучал негромко, но казалось, что джаз-бэнд играет вживую в одной комнате с нами. Я подошел к полкам и принялся изучать обалденную коллекцию дисков.

– Как ты в них разбираешься? – спросил я, не заметив в расстановке никакой логики.

– Эм-м… по году, а потом – по личным предпочтениям в тот период, – с отсутствующим видом произнесла она.

Я обернулся и увидел, что она смотрит на меня с каким-то странным выражением.

– Ты что?

– Я думала, что испытаю… облегчение. Когда ты все узнаешь, когда у меня больше не будет секретов от тебя. Но не ожидала, что почувствую еще что-то. Мне нравится. Я… счастлива. – С легкой улыбкой она пожала плечами.

– Вот и хорошо, – улыбнулся я в ответ. А я уже опасался, что она раскаивается, поделившись со мной. Приятно было узнать, что я боялся напрасно.

Но пока она изучала выражение моего лица, ее улыбка померкла, брови нахмурились.

– До сих пор ждешь, что я завизжу и брошусь прочь? – спросил я.