Читать книгу "Православный социализм"

III

Наверное, мы никогда не перестанем спорить о предпосылках и причинах Октябрьской революции 1917 года. С позиций вышеизложенного она была… закономерным переходом к православному социализму!

Несмотря на атеизм революционной верхушки и гонения на РПЦ, в народе (крестьянстве) господствовала православная этика. Лишь два поколения спустя социализм в СССР перестал быть православным, когда ушли ее носители. Крестьянство приняло революцию, ибо этика большевизма срезонировала с простонародной этикой, легла, что называется, на душу, без швов и складок. Кроме того, здесь сыграл роль чисто русский феномен, которого нет в Европе (на который обратил наше внимание А. Г. Дугин в лекции-презентации трилогии о Русском логосе): в России всегда жили параллельно и бесконфликтно две этики – этика элиты и этика крестьянства. Последняя ноктюрнически интерпретирует господскую этику, смягчая и эвфемизируя ее. Воинствующий материализм стал не таким уж воинствующим, да и не материализмом вовсе, – что мы отчетливо видим в произведениях «новокрестьянской» литературы 20-х годов (А. Платонов, С. Есенин, Н. Клюев, С. Клычков).

Вторая крамола состоит в том, что социализм в СССР победил не вопреки, а благодаря Гражданской войне, которая была катастрофой для народа, но спасением для революции. Гражданская война снесла под корень все социальные институты прежнего режима, буквально не оставив от них камня на камне. Поэтому создание новых институтов шло без того саботажа и бюрократических препон, о которых почти в отчаянии писал В. И. Ленин в первые послереволюционные месяцы.

Про экономическую победу много говорить не будем – тут все ясно и сделано по лекалам марксизма. Заметим только, что это победа была бы невозможной без коллективизации и последующей индустриализации, тяжелого, но необходимого этапа.

Революции же в Европе, даже победившие, всегда заканчивались крахом (Ноябрьская революция 1918 г. в Германии, приход португальской компартии к власти после крушения режима Салазара, премьерство христианского социалиста Альдо Моро в Италии и социал-демократа Улофа Пальме в Швеции). Это объясняется вышеупомянутым фактором «повседневности»: революции проигрывали бюрократии и буржуазному самосознанию европейского обывателя.

Закончить наше маленькое рассуждение мы бы хотели почти революционным призывом Владимира Соловьева: «Должно надеяться, что готовящаяся великая борьба послужит могущественным толчком для пробуждения положительного сознания русского народа. А до тех пор мы, имеющие несчастье принадлежать к русской интеллигенции, которая, вместо образа и подобия Божия все еще продолжает носить образ и подобие обезьяны, – мы должны же, наконец, увидеть свое жалкое положение, должны постараться восстановить в себе русский народный характер, перестать творить себе кумира изо всякой узкой ничтожной идейки, должны стать равнодушнее к ограниченным интересам этой жизни, свободно и разумно уверовать в другую, высшую действительность. Конечно, эта вера не зависит от одного желания, но нельзя также думать, что она есть чистая случайность или падает прямо с неба. Эта вера есть необходимый результат внутреннего душевного процесса – процесса решительного освобождения от той житейской дряни, которая наполняет наше сердце, и от той мнимо научной школьной дряни, которая выполняет нашу голову. Ибо отрицание низшего содержания есть тем самым утверждение высшего, и, изгоняя из своей, души ложных божков и кумиров, мы тем самым вводим в нее истинное Божество» [1].

Список используемых источников

1. Соловьев, В. С. Три силы / В. С. Соловьев // Соловьев В. С. Соч. в 2 т. Т. 1. – М.: Правда. 1989. – С. 19–31.

2. Кропоткин, П. А. Взаимопомощь как фактор эволюции / П. А. Кропоткин. – М.: НИЦ Луч, 2018. – 256 с.

3. Зиновьев А. А. Русская трагедия / А. А. Зиновьев. – М.: Родина, 2018. – 528 с.

4. Катасонов, В. Ю. Капитализм. История и идеология «денежной цивилизации» / В. Ю. Катасонов. – М.: Институт русской цивилизации, 2017. – 1120 с.

5. Арнольд, В. И. Теория катастроф / В. И. Арнольд. – М.: Наука, 1990. – 128 с.

6. Соловьев, В. С. Национальный вопрос в России/ В. С. Соловьев // Соловьев В. С. Соч. в 2 т. Т. 1. – М.: Правда. 1989. – С. 259–396.

13.03.2019

Андрей Костерин
Выполнима ли «Миссия России»? Диалог с критиком фильма Александра Пасечника[35]35
  Печатается по публикации: Православный социализм как русская идея. – https://chri-soc.narod.ru/kos_vipolnima_li_Missia_Rossii.htm.


[Закрыть]

Капитализм в его нынешней постиндустриальной стадии – это абсолютная власть Мамоны основанная на жестком «механизме денежного тоталитаризма», и никакая божественная власть (в лице монархии) в этих условиях невозможна… Поэтому сначала освободимся от капитализма, …а потом будем говорить о монархии.

А. Е. Молотков «Миссия России» [1]

Социализм – это общественная форма осуществления любви к ближнему.

А. Е. Молотков «Миссия России» (фильм) [2]

Недавно мне переслали комментарий к фильму Александра Пасечника «Миссия России»: «Это утопия, без перспектив и основания. Попытка прилепить иерархическое православие с Царем Иисусом Христом во главе к фантазии социализма, изобретенной врагами того самого Царя Иисуса Христа, как некий суррогат подобия святости, не имеет никаких перспектив». Товарищ, переславший мне комментарий с просьбой его критического разбора, добавляет аргументы оппонентов: «многие сейчас говорят, что Православие – глубоко иерархическая религия и, следовательно, и экономический, и политический строй должны строиться исключительно на этих началах, остальное – это богоборчество. Они также клеймят за это и общественное самоуправление. Это даже для них еще страшнее! Следовательно, единственный истинно-христианский строй – авторитарная монархия и капитализм».

Краткое возражение на критику концепции фильма «Миссия России» таково: упреки не по адресу, ибо оппонент ругает собственные фантазии о православном социализме, видя в них утопию и казарму одновременно. Собственно, эти фантазии помешали ему посмотреть фильм [2] (а тем более взять на себя труд изучить первоисточник [1]) и составить менее непредвзятое мнение. Однако сознавая, что вышеприведенное мнение достаточно типично для православных прихожан, попытаемся детально обсудить возражения наших оппонентов; тем более, что аргументы сторонников марксистского социализма для них представляются религиозно неприемлемыми.

1. Иерархично ли Православие?

Да, разумеется. Церковная иерархия – это три степени священства в их соподчиненности и степени административной иерархии священнослужителей: диаконат, иерейство и епископат. Церковная иерархия, являющаяся по Дионисию Ареопагиту продолжением небесной иерархии: трехстепенной священный строй, представители которого через богослужение сообщают божественную благодать церковному народу. В свою очередь, Небесная иерархия – совокупность небесных сил, ангелов, представленных в соответствии с их традиционной градацией в качестве посредников между Богом и людьми. «Ареопагитики» сообщают нам довольно хитроумную систему 9 ангельских чинов, организованную по принципу триадического построения сфер [3]. Протоиерей Андрей Ткачев проповедует: «Всюду должна быть иерархия, и реальность земная копирует реальность небесную. О небесной иерархии мы читаем у Дионисия Ареопагита и у апостола Павла. Ангелы не все сбиты в стадо, ангелы подобны войску, а войско имеет военачальника и потом тысячников, десятников, сотников и так далее. Армия любая – это иерархическая структура. Мы имеем небесное воинство, и Господь – Царь небесного воинства; кстати, Он так и зовется – Саваоф, то есть „Господь воинств“. А если воинство, значит, воинские звания и иерархия. И есть девять ангельских чинов: Ангелы, Архангелы, Начала, Власти, Силы, Господства, Престолы, Херувимы и Серафимы. Они не меняются местами, каждые совершают свое особое служение, каждые находятся в послушании высшему и все вместе служат Богу» [4].

Казалось бы, наши оппоненты безусловно правы, и коль скоро небесная иерархия существует во главе с Господом, то естественно желать подобия оной в земном устроении, в виде сословной абсолютной монархии. И действительно, среди верующих нет недостатка в апологетах православной монархии, живописующих идиллические картинки купеческой патриархальной России в стиле «ложных воспоминаний» Ивана Шмелева: «Отходник Пахомов, большой богач, у которого бочки ночью вывозят „золото“ за заставу, сам принес большущий филипповский кулич, но этот кулич поставили отдельно, никто его есть не станет, бедным кусками раздадут. Все полки густо уставлены, а пироги все несут, несут… В летней мастерской кормят обедом нищих и убогих – студнем, похлебкой и белой кашей. В зимней, где живет Горкин, обедают свои и пришлые, работавшие у нас раньше, и обед им погуще и посытней: солонинка с соленым огурцом, лапша с гусиным потрохом, с пирогами, жареный гусь с картошкой, яблочный пирог, – „царский обед“, так и говорят, пива и меду вволю» [5]. Как не без иронии заметил по этому поводу Александр Халдей: «Образ идеальной монархии канонизирован во многих литературных и философских трудах монархистов, рисуя картину торжества царства справедливости, независимости и высокой религиозной нравственности» [6].

А. Е. Молотков справедливо указывает: «Монархия принципиально подразумевает социальную иерархию, и даже в идее „народной монархии“, представляемой в свое время И. Солоневичем как „бессословное, бесклассовое общество“, социальный вопрос не находит вразумительного ответа. Монархия (если она не бутафория) есть принцип социальной пирамиды, каждый социальный слой которой занимает строгое, единственно ему отведенное место, являясь опорой слою вышестоящему. При всей монолитности и государственной крепости подобной структуры невозможно не признать того факта, что в своей основе она подразумевает принципиальное сословное разделение на высших и низших, т. е. социальное неравенство. Но приемлемо и возможно ли для сегодняшней России, прошедшей опыт трех революций, опыт социализма и демократии, новое возвращение к какой бы то ни было юридически закрепленной форме сословного (т. е. социального) неравенства? Очевидно, что это есть выражение предельного исторического идеализма и политической мечтательности» [1].

Наши новоиспеченные монархисты, увлеченные романтическими квазивоспоминаниями, упускают из виду то, что – есть иерархия и иерархия. Есть иерархия служения, «иерархичность как функциональная социальная соподчиненность частей целому» [1], а есть иерархия, увековечивающая неравенство, угнетение одних и паразитизм других. Если первому типу иерархии соответствует иерархия небесная, то второму – иерархия инфернальная: «Демонский мир тоже иерархичен. Он является перевертышем настоящего, светлого мира. И тут есть страшные начальники – бесовские князья, которые, как, скажем, воры в законе, командуют шавками и сявками. Есть просто хулиганистые такие мелкие бесы, которые совершают всякие пакости и гадости, не способные перевернуть полмира. Так что и там есть своя гадкая иерархия – именно иерархия, причем из житий святых мы знаем, как старшие бесы, например, безжалостно избивают и наказывают младших, а те, в свою очередь, еще младших. Такая тюремная иерархичность, построенная не на любви, а на страхе наказания. Но они тоже знают своих старших. Это перевертыш ангельский» [4].

Поэтому мало констатировать иерархичность земной жизни – важно понимать, по какому типу она построена, какому закону – любви или страха – подчиняется. И как мы скоро выясним, именно этические нормы постулируют, какому закону быть, и какой тип иерархии при этом порождается.

2. Насколько иерархично Православие?

Заметим, что иерархичность не включена в 12 членов догмата «Символ веры». От верующего вовсе не требуется признание системы престолов, властей и господств. Не «вертикаль власти», хоть бы и небесная, составляет суть Православия. Суть Православия, его альфа и омега, – это Христос и вера в Него, способная преодолеть пропасть нашего грехопадения и вознести нас к Его престолу, минуя промежуточные инстанции. Но где Христос? Неужели, как повествуют гностические мифы, бесконечно и трансцедентально далеко, как звезда Плеромы, за пределами 12 эонов [7]? Отнюдь. Святое Евангелие дает прямой и недвусмысленный ответ: «ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф 18:20).

Итак, Христос там, где любовью и верой преодолена ущербная человеческая индивидуальность, человек «собран» в новую – соборную личность. Возможна ли в Соборе неравенство, ревность или обида? Нет, этим отношениям и чувствам нет места там, где царят любовь и братство. Возможна ли в Соборе иерархия? Да, возможна. Иерархия пастыря и паствы, учителя и ученика, отца и чада. Но эта органическая иерархия подобно семейным узам лишь скрепляет отношения участников иерархии, которые в Литургии (надо ли напоминать, что «литургия» – это «общее дело» в переводе с древнегреческого?) подчинены прежде всего служению Богу.

Следует обратить внимание, что у Православия и светского мировоззрения разная антропология, разное понимание личности. Светские идеологии под личностью (субъектом) понимают индивида, отдельного человека. Большинство верующих, получивших светское образование, невольно унаследовали модернистскую парадигму, отождествляющую личность с индивидом. Тогда как в Православии субъектом религиозных отношений является не просто верующий, но Соборная личность, «человек собранный», соборно и литургийно преодолевающий эгоизм индивидуального тварного естества и через это преодоление обретающий сотериологическую полноту и целостность. Приходская или монастырская община, или собрание верующих в храме на время богослужения – вот примеры Соборной личности, где дух торжествует над плотью, скрепляет их в едином Христовом теле. Если Православие и исповедует иерархию, то иерархию соборных личностей: «Все, что входит [в Церковь]… становится и личным. Все, о чем молится Церковь, становится „кем-то“, т. е. личностью. И нет оснований признавать только всеединую личность Церкви… Между единой личностью всей Церкви и индивидуальными личностями находятся еще личности, объединяющие индивидуумов… Мы называем такие личности соборными или симфоническими личностями… Такими соборными личностями будут, например, поместные национальные церкви… Всеединая личность Церкви предстает нам как иерархия личностей, в порядке убывания их соборности нисходящая от самой единой Церкви до индивидуумов… Соборная личность иерархически выше индивидуальной, и есть соборные личности разной степени. Тем не менее все личности и равноценны, а высшая никак не ограничивает низших и не стесняет их свободы. Ибо она не что-то отдельное, вне их сущее, но – само их единство и все они в каждой из них» [8].

Если в светском мировоззрении индивид помещен в центр мироздания, то в христианской антропологии в центре – Христос (Церковь), а индивид удален на самую далекую периферию системы соборных личностей. Христианская иерархия в этом смысле обратна либеральной иерархии И. Канта, где центром является Я (познающий субъект), а Бог изгнан в трансцедентальное далеко (в ожидании смертного приговора от Ф. Ницше).

Если же мы будем чересчур настаивать на иерархичности мироздания, абсолютизируя схоластический момент «небесной канцелярии», мы рискуем впасть в гностическую прелесть Василида и дуалистов-неоплатоников, развивших изощренную систему 365 эманаций иерархически вложенных сфер (стереом) с верховным главой Абраксасом во главе всей конструкции [9]. Православие считает иерархию вспомогательным инструментом, имеющим скорее пропедевтическую, а не метафизическую самоценность, – чем она выгодно отличается от гностических и теософских ересей.

Понимание условности небесной иерархии, ее подчиненности первопринципу Литургии во славу Христа дает нам понимание условности земных иерархий: они имеют значение для православного человека ровно в той степени, в каковой они сами являются образом и подобием небесных иерархий. Напротив, христианин, видящий в иерархии мерзость инфернальной воронки, должен избегать или активно противодействовать ей, ища альтернативные пути социального взаимодействия.

3. Так ли «плоско» социалистическое общество, как утверждают его критики?

С точки зрения консерватора уже либеральное, т. н. «гражданское общество» «плоское», эгалитарное, поскольку оно, упразднив сословную иерархию, заявило о политическом равенстве граждан. Тем не менее в либеральном обществе не только сохранилось социальное неравенство, – оно периодически усиливается в кризисные времена, когда экономические трудности ложатся главным образом на плечи неимущих.

Социалистическое общество эгалитарно в той степени, что заявляет об экономическом равенстве всех граждан. В таком обществе нет экономического расслоения на богатых и бедных, достаток и нужда разделяются всеми членами общества в равной степени. Социальные отношения, не будучи раздираемы имущественными или классовыми противоречиями, становятся по-настоящему братскими, в наибольшей степени соответствуя семейным узам. Социализм – «плоское» общество в оптике экономического агента, смотрящего на мир сквозь призму товарно-денежных транзакций. Для кого богатство – мерило талантов («если ты такой умный, то почему ты такой бедный?»), для того экономическое равенство – верный признак того, что обществом правит тиран Фразибул, набалдашником трости приводящего таланты и гении к «общему знаменателю». Они насмешливо кривятся от всякого упоминания о моральном поощрении, не говоря уже о гражданском долге: «Фи-и, пАчетная грамота!»

Даже недолгая история социализма в СССР показала, что советское общество отнюдь не было плоским, что оно весь свой «домещанский» период пестовало и культивировало таланты, отыскивая их по городам и весям детскими конкурсами, олимпиадами и викторинами. В СССР существовала меритократическая пирамида, навеки прославившая таланты гениев и подвиги героев. В советском обществе подспудно, но безотказно действовал христианский принцип самоотдачи, афористично сформулированный К. Г. Юнгом: «Если Вы одаренный человек, это не значит, что Вы что-то получили. Это значит, что Вы можете что-то отдать».

Если капитализм – это экономика наживы, то социализм – это экономика дара, добровольной жертвы. Каждый несет свою лепту во благо общества, а общество старается всем дать равный доступ к базовым экономическим благам, воспитывая творцов, а не потребителей.

В социалистическом обществе, разумеется, существует антропологическое неравенство: люди не равны по своим физическим возможностям, интеллектуальным способностям, различаются по психотипу. Известно, что индоевропейское общество делится на «варны», социальные группы со специфическим «модусом сознания»: «жрецы», «воины» и «купцы» [10]. В раннефеодальных обществах эта стратификация примерно соответствовала сословному (духовенство, аристократия, крестьянство), в буржуазном обществе проявлялась при выборе профессиональных предпочтений (где возник спрос на «купцов», людей с явно выраженным материальным, экономическим интересом). Очевидно, что эти «антропологические константы» сохранятся и в социалистическом обществе, – хотелось бы только, чтобы «купцы» некоторое время были частично поражены в политических правах, не допускаясь на пушечный выстрел к органам государственной власти и социального управления. Эта мера позволила бы выдавить из страты «купцов» часть граждан с лабильным модусом сознания, тем самым заметно улучшив моральную обстановку в обществе. Ведь не секрет, что советское общество сгубило мещанство, когда социально поощряемый тип «советского потребителя» превысил критическую массу, запустив цепную реакцию стяжательства и частнособственнического интереса.

Мотором социалистическом обществе является иерархия развития, совершенствования, задаваемая накаленным градиентом восхождения. Нетрудно в этом восхождении увидеть аналогию с «Лествицей» преп. Иоанна Лествичника, описывающей «ступени» добродетелей, по которым христианин должен восходить на пути к духовному совершенству. В случае модернистского социализма в таком восхождении таится опасный богоборческий титанический вызов, неизбежно заканчивающийся низвержением участников Титаномахии в бездны Тартара. В случае православного социализма «Лествица» является чуть ли не моральным кодексом строителя православного социализма.

В капиталистическом обществе главным драйвером является стяжательство. Отцы-основатели капитализма вместе с Мефистофелем были свято уверены, что корысть – это «часть той Силы, что вечно хочет Зла и вечно совершает Благо», что зло, подобно мирному атому, можно обуздать конституциями и поставить на службу прогрессивному человечеству. И только теперь, спустя пять столетий с начала этой безумной затеи, стало очевидно, что градиент любостяжания формирует иерархию нисхождения в «царство количества». Об этом прямо заявили не только социалисты, но и традиционалисты: «пример денег хорошо показывает, что эта „профанизация“, если можно использовать подобный неологизм, принципиально совершается через сведение вещей к одному лишь их количественному аспекту… Это качественное вырождение всех вещей, кроме того, тесно связано с вырождением денег, что видно из того факта, что уже дошли до того, что вещь обычно „уважают“ за ее цену, понимаемую только как „число“, „сумма прописью“ или нумерическое денежное количество; действительно, у большинства наших современников всякое суждение, выносимое относительно какой-либо вещи, основывается почти всегда на том, что она стоит» [11].

А. Г. Дугин колоритно дорисовывает картину инволюции денежной цивилизации (капитализма), начатую Рене Геноном: «Деньги есть процесс энтропии, получивший социально-экономическое выражение… Деньги – это субстанция зла. Они не нейтральны. Они в каком-то смысле живые, но темной титанической жизнью. Это предел энтропии… Так проникает в нас бессмертный обитатель вечного ада» [12].

Социализм и капитализм – отнюдь не «плоские» уклады, но оба порождают иерархии духовного путешествия своих обитателей: один ведет ввысь, другой – вниз. А теперь вопрос на «засыпку»: какой из путей должно благословить Православие?