Читать книгу "Православный социализм"

Александр Молотков
Возможно ли христианское общество?
(Социально-политические аспекты христианской идеологии)[43]43
  Печатается по публикации: Новый социализм – XXI век. – http://novsoc.ru/molotkov-vozmozhno-li-hristianskoe-obshhestvo/.


[Закрыть]

Казалось бы, странный вопрос. Христианство существует в истории уже две тысячи лет и практически все это время оно присутствует в мире именно как христианское общество, и даже (с эпохи Константина Великого) как христианская государственность. Христианским обществом в этом смысле была древняя Византия, средневековая католическая Европа, православная Русь до 1917 г. и, наконец, современная протестантская Америка (80 % граждан которой считают себя христианами) – чем не христианское общество? В последнем примере уже чувствуется некоторый подвох, и несколько рассеянная мысль становиться внимательней. Поэтому уточним вопрос: возможно ли подлинно христианское общество? И здесь мы понимаем всю глубину проблемы. Дело в том, что подлинно христианского общества в реальной истории фактически никогда не существовало.

То, что именовалось христианским обществом в различные эпохи истории в рамках той или иной христианской государственности, всегда оставалось неким компромиссом между «миром» в его традиционных, наполненных грехом социальных формах, и тем идеалом человеческих отношений, к которому призывает евангельское Слово и христианская Церковь. В некотором смысле именно Церковь и является подлинным христианским обществом, однако только в своем идеальном небесном измерении, а не в качестве земной воплощенной социальной реальности. Более того, всякая попытка Церкви непосредственно «преобразить» общество в христианском духе силой своей духовной власти (как это было в инквизиторском средневековье или протестантских республиках кальвинистов) всегда кончалась скорее обратным результатом. Даже православная Византия оставалась формой христианской государственности при нехристианских социальных отношениях (рабство, язычество и т. д.). Не означает ли это, что вопрос о подлинно христианском обществе остается по-прежнему открытой задачей христианской истории?

Теоретически уместный вопрос, однако не слишком ли поздно об этом думать? Современный прагматичный мир уже давно сменил свою духовную ориентацию с христианской на либерально-потребительскую и явно увлечен иной задачей – осуществлением унитарной модели цивилизации, основанной на власти денег, а не каких-то отвлеченных христианских ценностях. Христианство как идеологическое понятие уже не фигурирует в общественном сознании ни на уровне индивидуального социального поведения, ни на уровне геополитических отношений. Уместно ли вообще ставить вопрос о христианском обществе в таком постхристианском мире?

Как ни парадоксально, но именно в данном контексте этот вопрос приобретает особый – эсхатологический смысл. Именно в постхристианском мире задача о христианском обществе становится для христианского сознания по-настоящему исторически актуальной. Она вновь во всей прямоте обнажает вопрос о христианской истории вообще: возможно ли ее продолжение, или современный либеральный мир знаменует собой тот окончательный финал апостасии и наступившую ночь христианства, когда уже «никто не может делать» (Ин 9:4)? Это поистине кардинальный выбор, приводящий к прямо противоположным последствиям как для личного христианского сознания, так и для христианского сообщества в целом. Принятие второго (пессимистического) варианта ответа уводит «малый остаток» христианской Церкви в различные формы катакомбной резервации, изолирующих «верных» от безнадежно погибающего мира; первый же (оптимистический) вариант, наоборот, подразумевает новую мобилизацию христианского духа на активное участие в современной истории. Именно последний оптимистический вариант и трансформируется со всей неизбежностью исторических реалий в вопрос о становлении нового христианского общества в качестве принципиальной социальной альтернативы постхристианскому миру. Иных возможностей отстоять свое конфессиональное субъектное право на место в современном интенсивно унифицирующемся мире для аутентичного христианства – не существует! Ведь не рассматривать же всерьез возможность «органичного» приспособления Церкви к постхристианскому миру на уровне пресловутой толерантности. Такая Церковь никому не нужна – ни обществу, ни истории, ни Богу: «ты… не горяч и не холоден, …извергну тебя из уст Моих» (Откр 3:16).

Но может быть вопрос в такой кардинальной постановке вообще не имеет практического решения? В том смысле, что подлинный образ христианского общества мыслим лишь в рамках самой Церкви и то скорее в идеальном измерении, нежели в эмпирической действительности. Так как даже локальная социальная практика отдельных церковных приходов, общин и монастырей никогда до конца не преодолевает принципиально деструктивное влияние на социальные отношения греховности человеческой природы. Может не стоит и пытаться думать о христианском обществе в этой земной жизни, так как ничем кроме очередной утопии это не закончится? Идеал христианских отношений в таком понимании переносится куда-то в сферу неотмирного, за горизонт земного и исторического бытия, а поле реальной социальной человеческой истории до конца времен обречено оставаться греховным и несовершенным.

Так что же делать в этой ситуации? Неужели христианское общество в своем подлинном качестве в этом мире невозможно?

Наш человеческий разум, видящий вокруг лишь перманентную социальную деградацию, кажется, готов согласиться с таким утверждением, однако наша христианская вера, принявшая благую весть в ее всепобеждающей Силе, решительно протестует. Неужели Спаситель принес Свою крестную жертву, тысячи подвижников достигли пределов христианской святости, сонмы мучеников пролили свою кровь, чтобы мир остался таким как есть, чтобы мир не изменился? Нет и еще раз нет! Христос пришел спасти и преобразить мир, преодолеть и победить его греховное начало. В небесном плане Он это уже совершил – в реальном мире Он ждет этого от человека. В этом и состоит задача христианской истории!

Преображение мира есть творческая Богочеловеческая задача. Бог не сам по себе преображает мир, но через посредство человека, через сознательное принятие им Истины христианства в качестве определяющего жизненного императива. Такой новый человек по самому факту своего существования уже становиться носителем новой социальности, первичным началом христианского общества. Именно в этом смысле христианское общество возможно! Новый человек духовно рождается во Христе через таинство Церкви, но эмпирически проявляет себя в обществе через актуализацию христианской добродетели. Последнее и означает преображение социальных отношений, привнесение в них духа любви, доброты и справедливости. И чем глубже проникает христианская Истина в социальную реальность общества, тем это общество становится более гуманным, просветленным и одухотворенным. «Стяжи дух мирен, и вокруг тебя тысячи спасутся» – говорил об этом пр. Серафим Саровский.

Однако это лишь первичная сторона вопроса. Практическое осуществление подлинно христианской общественности в духовно непросветленном мире подразумевает еще одно обязательное условие организации, связанное с аккумулированием свободной христианской добродетели в определенных социальных формах. Этот важнейший аспект христианской самоорганизации общества, к сожалению, очень мало учитывается современным православным сознанием. Традиционная (наиболее распространенная) точка зрения на этот счет состоит в том, что духовное преображение личности – это и есть залог христианского преображения общества. И соответственно, все силы должны быть направлены на расширение пастырской деятельности Церкви по спасению, вразумлению и духовному исцелению «заблудших овец» стада Христова на всех уровнях социальной лестницы. Все остальное лишнее, точнее, приложится и совершиться само собой: и в политике, и в экономике, и в культуре.

Однако подобная стратегия, как показывает исторический опыт, очень мало влияет на макросоциальные общественные процессы и остается исключительно субъективным фактором оздоровления социальных отношений на ограниченном локальном уровне. Поэтому иная точка зрения заключается в том, что помимо индивидуального осуществления христианских социальных отношений на уровне межчеловеческих связей, в самом обществе на макросоциальном уровне должна присутствовать особая идеологическая матрица, ориентирующая элементы общества в христианском духе. Основное назначение которой – в аккумулировании и утверждении индивидуальной христианской добродетели в общественно значимых формах. Именно матрица государственной идеологии способна выполнять эту функцию – нести в себе самые высокие идеалы и в то же время являться политическим инструментом их широкого практического воплощения.

С чего начинается идеология? С некой основополагающей идеи (мировоззренческой доминанты), признанной обществом в качестве высшего смысла общественного бытия и способного структурировать всю его жизнедеятельность в качестве целостного исторического субъекта. Отсюда – из центра духовной консолидации (как онтологического ядра) – начинается всякое единство и возрождение! Для России, русской истории и цивилизации таким началом и центром, без сомнения, остается христианская Истина.

Онтологически, философски и исторически это вполне понятно. Однако сегодня вопрос состоит в том, что этот факт вновь должен быть принят сознательно – на идеологическом уровне! Именно в акте нового общественного признания христианской истины в качестве высшего идеологического авторитета, и политическое утверждение христианских смыслов как стратегических общественно значимых ценностей, может состоять новое «крещение Руси». Ибо не количеством храмов определяется подлинность христианского общества, а качеством его самосознания.

Пока что христианский императив признается обществом скорее на подсознательном уровне, когда христианская истина и церковь находятся как бы в параллельной реальности, в неком «потустороннем мире». А этот мир остается предоставленным самому себе, духовно опустошенным, политически безответственным и социально несправедливым. Такое положение не может считаться нормой. Общество может быть более совершенным в духовно-нравственном и политическом отношении, если имеет волю быть таковым. Квинтэссенцией общественной воли и является идеология.

Пора отказаться от сомнительного релятивизма «либеральных ценностей», не различающих добра и зла – в экономике, политике и культуре, и опереться на фундаментальное начало Правды как краеугольный камень нового духовно-мировоззренческого единства. Христианское начало самой историей и культурой предназначено на эту роль. В качестве универсального ценностного критерия оно способно удовлетворить всех идеологических субъектов нынешней России: коммунистов и либералов, гуманистов и демократов, почвенников и западников – ибо само когда-то явилось исходным пунктом этих стратегий развития. Именно христианство, соединившись две тысячи лет назад с культурой античного мира, предопределило гуманистический характер современной цивилизации и в этом качестве до ныне сохраняет свою актуальность. Вопрос здесь в том, что сама культура вновь должна встать на свое подлинное духовно-онтологическое основание, а не распадаться в дурной бесконечности постмодерна, разлагая собой духовно-нравственные основы общества.

Не стоит искать здесь и религиозной дискриминации. Все здравомыслящие представители различных религиозных традиций России понимают: новое культурно-идеологическое обращение русского народа к своим религиозным началам станет благом и для других религиозных конфессий, так как восстановит приоритет духовных ценностей в системе общественного развития. Россия останется многоконфессиональной. Ибо речь не идет о монополии РПЦ на абсолютное доминирование в религиозной сфере, а лишь об идеологическом самоопределении светского по форме общественного сознания относительно фундаментальных духовно-нравственных ориентиров. Эти ориентиры для всех традиционных религий – едины. Именно в этом религиозно интегрирующем смысле и должно быть заявлено христианское начало русской идеологии. Ни в малой степени не притеснит подобная перспектива и сторонников атеизма. Идеология – это атрибут светского общества. В отличии от «государственной религии» она не является обязательной к исповеданию, но допускает полную свободу совести.

Тем не менее, религиозный аспект в идеологии всегда присутствует – и это многое проясняет в политике. Так главная мировоззренческая ложь нынешних «реформ» состоит в том, что прививаемая русскому народу идеология либерализма имеет нетрадиционное религиозное происхождение – протестантизм, причем в его крайнем американизированном варианте. Искусственное наложение этой чужеродной религиозной матрицы на российское самосознание и создает тот мучительный общественно-политический, социально-экономический и культурно-исторический диссонанс, от которого страдает российское общество. И иначе быть не может. Общественный организм отторгает навязываемую либеральную матрицу на глубинном уровне национального архетипа. Осуществить подобную мировоззренческую трансплантацию можно лишь в одном случае – полностью заменив традиционные духовные коды, чем и занимается система либеральных СМИ.

В этом и состоит существо вопроса – как практически соединить духовные коды русской цивилизации с задачами современной модернизации? Без связующего механизма идеологии сделать это не представляется возможным. Для преодоления кризиса исторической перестройки надо решительно выбросить западно-либеральный идеологический суррогат и опереться на собственную национально-ориентированную систему ценностей. Именно в этом идеологическом контексте церковь и общество входят в перспективный взаимовыгодный диалог.

Церковь, сохраняя свою традиционную неотмирность, обретает прямую связь с обществом, становится действительно нужной ему, не как заповедник национальной духовности, а как действующий субъект национально-государственного развития. А общество, сохраняя светский, современный характер, обретает одухотворенный смысл и перспективу социального совершенства, нравственный фундамент и единую шкалу ценностей, восстанавливает попранные идеалы и утраченное национально-историческое самосознание перед лицом глобализации.

Мягкая идеологическая форма отношений церкви и общества позволит сохранить между ними определенную социальную, политическую и юридическую дистанцию – ограждая светскую независимость общества, и защищая церковь от суеты мира. Причем общение церкви и общества на поле идеологии становится не просто компромиссом утилитарного свойства, а принципиально новой основой для неограниченного социально-культурного творчества, открывая новые возможности и горизонты в области культуры, науки, философии, образования и воспитания. Это становится той сферой широкого общекультурного синтеза, где может быть безболезненно преодолен традиционный церковный догматизм в развитии христианского миропонимания. Не в том смысле, что будут отменены догматические истины церкви, а в том, что они получат свободу к дальнейшему раскрытию в актуальной человеческой истории.

О том, что подобный переход к новой макросоциальной христианской ориентации объективно назрел в современном российском обществе, свидетельствует, в частности, тот серьезный резонанс, который сопровождал появление на экранах фильма владыки Тихона (Шевкунова) «Гибель империи. Византийский урок». Опуская из рассмотрения его явную конъюнктурную (провластную) направленность, следует тем не менее заметить, что именно появление этого фильма можно считать поворотной точкой общественного самосознания, когда российское общество впервые всерьез задумалось о своей христианской (православной) идентичности. Задумалось о том, что присутствие Церкви в обществе является не просто неким духовным приложением (спасительным островом) в мирской стихии, а накладывает на общество определенную и очень значительную ответственность – соответствовать тем идеалам христианской социальности, которые провозглашены и присутствуют в Церкви. Причем чем глубже взаимопроникновение и присутствие Церкви в обществе, тем понимание этой ответственности все более приобретает характер важнейшего идеологического императива и исторической задачи. Таким образом на сегодняшний день можно говорить о том, что вопрос о христианской государственности вновь встает перед современным Православием со всей своей практической неизбежностью!

В этом смысле нынешнее российское общество, похоже, только начинает осознавать масштабность новых идеологических горизонтов и во многом еще не готово к практическому решению новых задач, оставаясь в рамках традиционных подходов прошлого. Так, ближайшее решение всего комплекса проблем, связанных с новой христианской идентификацией России, для традиционного православного сознания ассоциируется с восстановлением православной монархии, как самого распространенного и проверенного временем способа существования христианского государства в истории. Подразумевается, что стремление к этому идеалу в практике государственной самоорганизации почти автоматически обеспечит осуществление всех христианских чаяний: ибо православный монарх как «помазанник Божий» непосредственно олицетворяет собой централизацию всей социально-политической, культурной и экономической жизни общества в соответствии с высшими христианскими целями. Данная точка зрения зачастую даже не подлежит обсуждению: православный – значит, монархист!

При всей формальной убедительности данная позиция страдает одним, казалось бы, незначительным, но принципиальным недостатком. Она не учитывает необратимости исторического процесса, в котором никому не дано войти «в одну реку дважды». При этом подходе как бы не замечается принципиальной цивилизационной дистанции, образовавшейся между данным идеалом христианской государственности и реальным развитием русской истории в XX веке. Считается, что эта история (весь советский период!) несущественна для новой христианской идентификации России, и ее можно просто «опустить» из актуального рассмотрения как ошибочный, ложный и чуждый русскому духу эксперимент неких промасонских антихристианских сил.

Очевидно, это грубая ошибка дискурса. Опираясь на идеализированное прошлое, монархическое сознание пытается моделировать еще более идеализированное будущее; при этом ближайшее (в том числе советское) настоящее как базовая историческая реальность полностью опускается из рассмотрения как досадное недоразумение. В итоге исчезает сама фактическая опора национальной стратегии, и политическая христианская мысль безнадежно зависает в области историософских мечтаний. Поэтому если мы хотим подлинного христианского возрождения России, то должны ориентировать себя совершенно иным образом: опираясь на историческую данность настоящего, переосмыслить идеальное значение прошлого и уже на совместной основе того и другого строить адекватную стратегию будущего. Отвлеченные же от исторической логики «проекции будущего», сформированные как простое репринтное переиздание прошлого, остаются лишь формой самообмана, отражающей общую социально-политическую инфантильность современного православного самосознания. Задача о будущем имеет значительно более сложную исходную конфигурацию, включающую в себя всю полноту и противоречивость национального прошлого, и в первую очередь ближайшего прошлого – т. е. историческую данность XX века в ее ярко выраженной социалистической интерпретации. Вот что необходимо понять в первую очередь в едином контексте русской истории, только когда мы это осуществим, для нас может открыться Будущее.

Здесь заложена принципиальная ошибка современной церковно-православной политической позиции. Если мы выкидываем недавний социалистический этап русской истории как неудавшийся, то просто не можем попасть в реальную историю, чтобы как-то привязать к ней наши социально-политические христианские ожидания. Мы оказываемся «вне истории» и уже не способны адекватно оценить ее направленность. Современное российское общество продолжает свободное падение в бездну либерально-капиталистической апостасии, а занятое «церковным возрождением» христианское сознание остается беспомощным наблюдателем окружающей социально-нравственной деградации. У него нет никаких реальных точек опоры, и тем более рычагов для изменения этой гибельной динамики. Реальную стратегию России уверенно продолжает определять сомнительная компания либеральных реформаторов (по совместительству агентов глобализма), не имеющих к национальному прошлому (ни монархическому, ни советскому) ни малейшего идеологического интереса. И чем дальше мы отходим от подлинных (еще видимых) берегов своей недавней истории, тем бесформенней и абсурдней становится российская действительность. Еще немного и мы уже никогда не сможем «вернуться домой». Залихватские лозунги, типа «Вперед, Россия!», вдохновенно раздуваемые кремлевскими политтехнологами, выглядит в этом контексте как циничная провокация.

Итак, какую же Россию мы потеряли в начале 90-х? Каков тот камень, «который отвергли строители» и на котором Россия вновь могла бы восстановить свое твердое историческое основание? Если сказать одним словом – это социализм! Это то сущностное содержание русской истории XX века, которое никак не может быть выплеснуто вместе с мутными водами очередной исторической трансформации. Эта тот духовно-социальный плод русской истории, который уже не отчуждаем от нее, но наоборот является органическим залогом ее будущего. Принципиальным в этом моменте является то, что социализм переходит в XXI век не в своем эмпирическом, а в своем идеальном качестве, тем самым становясь потенциально открытым к новому национально-историческому идеологическому синтезу.

Здесь мы не уклоняемся от основной темы данной статьи, но, наоборот, подходим к ее основной идее. Суть ее в следующем. Если Россия как традиционно христианская государственность реализовала в своей истории фундаментальный опыт реального социализма, то это отнюдь не является отрицанием всей ее предыдущей истории, но, наоборот, становиться новой ступенью раскрытия в истории ее христианской сущности. Православие и социализм отныне имманентны русской истории и задача национального самосознания – преобразовать это внутреннее единство на актуальном уровне в форме нового общественно-политического синтеза. Это именно тот оптимистический вариант историософского дискурса, который не отрицает собственную историю, а наоборот, оправдывает ее – открывая тем самым подлинно аутентичные горизонты будущего.

Это тем более так, что социализм как социально-исторический феномен не ограничен лишь рамками идеологии «марксизма-ленинизма», или экономической практикой XX века, а имеет за собой глубокую духовно-историческую ретроспективу, изначально освященную евангельским словом. Сама Церковь Христова эмпирически родилась именно как коммуна (иерусалимская община), где «все верующие были вместе, и имели все общее; и продавали имения и всякую собственность и раздавали всем, смотря по нужде каждого» (Деян 2:4.). Так что не будем свысока судить русский XX век, вынося ему бесконечные и бесплодные обвинительные приговоры, а постараемся понять его позитивный духовно-исторический смысл в контексте возможного Будущего. Здесь воистину есть о чем поразмыслить. В оптимистическом синтезе (социализма и православия) замыкаются не только противоречия русской истории XX века, но и самой христианской истории, вновь получающей шанс обратиться к задаче о подлинно христианском обществе. Духовно-христианская природа социализма имеет в себе неисчерпаемый цивилизационный потенциал, и несмотря на временную атеистическую (марксистско-ленинскую) девальвацию в XX веке, ожидает своего дальнейшего раскрытия в истории. Очевидно, лишь в этом направлении сохраняется подлинно христианская социальная перспектива. Либеральное-буржуазное царство мамоны, абсолютно исключает такие надежды. Только в христианско-социалистическом контексте можно говорить о каком-то «третьем пути», т. е. о том, возможна ли иная цивилизация вообще, или современный мир окончательно обречен распадаться в «дурной бесконечности» глобально-либерального потребительства.

В связи с этим исключительно близорукой и исторически деструктивной (иначе не назовешь) представляется позиция упорного отрицания советской эпохи со стороны современного православного сознания. Не уничтожаем ли мы на корню свое будущее, втаптывая в грязь национальное прошлое? Фактически именно в русле этой отрицательной парадигмы мы уже двадцать лет движемся «в никуда»! Пора, наконец, остановиться и понять гибельность подобной стратегии. Она на руку лишь тем, кто как раз и мечтает увести Россию от ее подлинной национально-исторической идентичности как можно дальше. Именно отрицание советского социализма нынешней откровенно прозападной, либеральной элитой и парадоксально единой с ней в этом православно-церковной общественностью, делает нынешнее «возрождение России» невозможным. Капиталистический «выбор России», навязанный обществу в начале 90-х «пятой колонной» агентов глобализма в качестве безальтернативной стратегии будущего – вопиющая ложь нашего времени! На фундаменте этой лжи никакое христианское возрождение немыслимо.

И наоборот, новая христианско-социалистическая стратегия России способна открыть в себе поистине неисчерпаемые резервы благотворного преображения общества. Социализм как идея не противоречит, а наоборот, во многом соответствует в своей внутренней сущности подлинным христианским началам. Наши религиозные философы (Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, Г. П. Федотов и др.) неоднократно это подчеркивали, и считали, что «христианский социализм» вполне возможен, и более того, нам его не миновать в истории (о. С. Булгаков). Нынешний глубочайший кризис русской истории, по существу, и означает необходимость подобного христианско-социалистического выбора. Этот выбор диктует сама диалектика русской идеи, парадоксально раскрывающей себя через ступени кризиса.

Проблема лишь в том, что на фоне многолетней антисоветской пропаганды либеральных СМИ, предельно демонизировавших советское прошлое в общественном сознании, данная перспектива переустройства общества остается совершенно без внимания. Если массовому сознанию, никак не озабоченному построением истинно христианского социума, простительна подобная стратегическая беспечность, то ответственное христианское сознание – не имеет на это права! В условиях деструктивного искажения советского прошлого именно православное сообщество должно суметь мыслить самостоятельно и честно, внимательно отделяя зерна от плевел в оценке великого наследия Советской эпохи. Так как настало время задуматься об этом всерьез – на уровне христианского цивилизационного выбора, а не просто в духе пустого антисоветизма.

Достижения советской эпохи в области образования, науки, культуры, социального строительства неоспоримы, и нам ли, находящимся в состоянии прогрессирующего разложения всех систем общественного бытия, смотреть свысока на былое государственное величие? Если мы забросим поле своей недавней истории в угоду политической «злобе дня», оставив тем самым на свалке истории жертвенный подвиг двух поколений русских людей, то нам просто не на чем будет строить российскую государственность XXI века. Мы не будем иметь для этого никаких оснований: ни морально-нравственных, ни культурно-исторических, ни социально-экономических.

Пришло время утверждать, а не отрицать собственную историю! Реабилитация гуманистической, социально-экономической и духовно-нравственной правды социализма с позиций христианского сознания должна стать началом этого целительного процесса. Лишь в процессе данного идеологического синтеза возможно действительное примирение русской истории XX века как диалектическое исчерпание ее центрального идеологического конфликта. И только за этим рубежом возможна новая христианская история России.

17.08.2008