Читать книгу "Православный социализм"

4. Каково соотношение этики и общественного уклада?

Поговорим теперь об этике, точнее о двух этиках – коммунистической и либеральной, – порождающих социалистический и капиталистический уклад соответственно. Наше принципиальное отличие от экономикоцентризма модернистских воззрений (равно марксизма или либерализма) состоит в том, что мы считаем этику базисом, социальную психологию – первым этажом надстройки, экономику – вторым этажом надстройки. Подобно тому как в христианской антропологии имеется иерархия нисхождения Божьей благодати: «дух → душа → тело», – в социологии можно зафиксировать трехзвенную поэтапную материализацию общественного идеала: «этика → социальная психология → экономика» [13].

Этика дает человеку способность отличать добро и зло: альтруистическая этика провозглашает, что «человек человеку брат», эгоистическая этика заявляет, что «человек человеку волк». Указанные этики учреждают в социуме два аспекта социально-психологической коммуникации: «деловой» и «коммунальный» [14].

Субъект деловой коммуникации – индивид или бизнес-структура. Деловой субъект стремится выстроить цепочки коммуникаций как обмен с положительной суммой; таким образом, чтобы оказываться в выигрыше или в более выгодном положении. Успех – важнейший показатель результата коммуникаций, которые, как правило, носят конкурентный, соревновательный характер. Формула: «Ничего личного – только бизнес» – как нельзя точно отражает суть и характер деловой коммуникации.

Напротив, коммунальный аспект интересы общества (вернее, общины – коллектива, в который личность включена) ставит выше интересов личности. Между членами общины устанавливаются отношения братства, взаимопомощи и соучастия, они заняты общим делом во имя единой задачи. Интерес индивида удовлетворяется в той мере, пока и если он не противоречит интересам большинства членов общины и не мешает достижению общей цели. Наивысшим воплощением коммунального аспекта является девиз: «Прежде думай о Родине, а потом о себе».

Деловой и коммунальный аспекты коммуникации порождают два уклада, два типа экономики. Конкуренция учреждает господство капиталистических отношений, имеющих целью «зафиксировать успех» в материальных «пряниках» с неизбежным установлением института частной собственности и даже его… освящением. Взаимопомощь и работа на общий результат институируют социалистические экономические отношения с общественным (распределительным) характером присвоения прибавочного продукта.

В свою очередь, по принципу положительной обратной связи установившийся уклад влияет на моральную обстановку в обществе, требует ту этику, которая наиболее полно отвечает характеру сложившихся производственных отношений. Социалистические отношения культивируют добродетели (так обстояло дело даже в атеистическом советском обществе!), капитализм культивирует грех (как приносящий наибольшую прибыль). В теле, отвратившемся от греха, расцветает душа и поселяется дух; в теле, открывшемуся греху, черствеет душа, его покидает дух. Также и в обществе, социализм апеллирует к совести, капитализм опирается на закон и страх (наказания или голодной смерти).

Еще раз зададимся вопросом: какой уклад более отвечает Православию: социализм, строгостью нравов напоминающий монастырь, или капитализм, даже в Храме норовящий открыть если не контору быстрого займа, то лавку?

5. Почему капитализм – фабрика греха?

А. Е. Молотков в книге «Миссия России» приводит замечательный тезис Ф. В. Карелина: «основное нравственное различие между капитализмом и социализмом как раз в том и состоим, что капиталистический способ производства экономически нуждается в грехе (алчности предпринимателей и развращенности потребителей), а социалистический способ производства экономически нуждается в добродетели (честность, бескорыстие, справедливость). В принципе, капиталистический способ производства ставит ставку на самые темные стороны человеческой природы, социалистический – на самые светлые» [1].

Многим верующим поборникам капитализма, воспитанных на чопорных образцах протестантской литературы – один «Атлант расправил плечи» Айн Рэнд чего стоит! – (заметим, что в русской литературе апологетику капитализма отыскать несравненно труднее: кроме уже упомянутого «Лета Господня» ничего не приходит на ум), тезис Феликса Карелина покажется по меньшей мере парадоксом. Поэтому за разъяснениями обратимся к недавно вышедшему политэкономическому трактату Михаила Хазина «Воспоминания о будущем».

М. Л. Хазин пишет: «В XVI веке, после катастрофического „золотого“ кризиса, случившегося в результате резкого падения цены на золото, игравшего тогда (да и почти всю писаную историю) роль Единой меры стоимости, и последующего разрушения системы натурального феодального хозяйства, в Европе начал развиваться новый, Капиталистический проект, идейной базой которого стала Реформация. В доктринальном плане этот проект отошел от идейной базы библейской системы ценностей, отказавшись от одного из догматов – запрета на ростовщичество, поскольку экономической базой Капиталистического ГП [глобального проекта – А.К.] стал ссудный процент. Запрет, разумеется, не мог быть отменен в догматике (и в тезисах Мартина Лютера, например, он присутствует в полном объеме), но был снят в мифе о т. н. „протестантской этике“. Отметим, что Капиталистический проект принципиально изменил базовую цель в рамках проектной системы ценностей. Если в Христианском проекте, во всех его вариациях, даже не принявших форму ГП, основой является справедливость, то для Капиталистического таковой является корысть, нажива. Этот пример показывает, что библейская система догматов, являющаяся базой практически всех ГП на территории Европы, не является механической суммой запретов и ограничений, а существенно взаимозависимой системой норм и правил, причем эта зависимость проявляется через всю жизнедеятельность людей. С точки зрения верующего христианина (да и иудея, и мусульманина) это естественно, иначе и быть не может, поскольку даны эти догматы были Богом и ревизии человеком не подлежат. Но и чисто материалистический анализ показывает, что отказ только от одного из догматов неминуемо привел к радикальному и принципиальному изменению жизненных целей и принципов!» [15].

На примере Капиталистического проекта мы стали свидетелями поучительной эволюции (вернее, деградации) христианских нравов. Отмена одной заповеди (запрет на ссудный процент) привела к разрушению всей библейской ценностной базы! Оправдание одного греха, любостяжания, привело к тому, что стало возможным оправдание любого греха – вопрос лишь в цене. Однако было ли это открытие новостью для святых отцов раннехристианской церкви? Нет. Свт. Иоанн Златоуст не жалеет эпитетов и красноречия, изобличая сребролюбца буквально во всех смертных грехах: «Посрами твою душу, говорят они, без нужды и причины; оскорбляй Бога; не знай самой природы; будет ли это отец, или мать, – отложи всякий стыд, восстань против них. Таковы повеления сребролюбия. Приноси мне в жертву, говорит оно, не тельцов, а людей… приноси в жертву людей; приноси в жертву не сделавших никакой неправды; убей и того, кто оказал тебе благодеяние. И опять: будь враждебен ко всем, будь общим врагом всех – и самой природы, и Бога; собирай золото – не для наслаждения, а для того, чтобы беречь его и испытывать чрез него большее мучение. Ведь невозможно сребролюбцу быть вместе и преданным наслаждению, потому что он боится, чтобы не уменьшилось золото, чтобы не оскудели сокровищницы. Бодрствуй, говорит оно, всех подозревай – и рабов, и друзей; будь стражем чужого. Если увидишь, что бедный умирает с голоду, не давай ему ничего, но, если возможно, сними с него даже самую кожу. Нарушай клятвы, лги, клянись, обвиняй, клевещи и, хотя бы надлежало идти в огонь, подвергнуться тысяче смертей, умереть от голода, бороться с болезнью, – не отказывайся. Разве не такие законы предписывает сребролюбие? Будь дерзким и бесстыдным, наглым и грубым, преступным и бесчестным, неблагодарным, бесчувственным, недружелюбным, непримиримым, безжалостным, отцеубийцею, больше зверем, нежели человеком. Превзойди всякого змия суровостью, всякого волка хищностью; превзойди жестокость животной природы. Хотя бы надлежало тебе сделаться настолько злобным, как демон, не отказывайся; не знай благодеяния. Разве не это вещает оно? И мы слушаемся его! Но Бог дает противоположные заповеди» [16].

Вердикт сребролюбцу из уст Иоанна Златоуста беспощаден: «душа богатого исполнена всех зол: гордости, тщеславия, бесчисленных пожеланий, гнева, ярости, корыстолюбия, неправды и тому подобного» (цит. по [17]).

Что, говорите, в заповедях: «не укради»? Так со времен Иоанна Златоуста известно, что частная собственность есть вид кражи: «ведь мы видим и то, что большое богатство многими собрано путем хищения, или обманом погребения, или колдовством, или прочими подобными способами, видим и то, что имеющие его недостойны даже жить» (цит. по [18]).

Но то, что при Златоусте считалось смертным грехом, при капитализме чуть не особый вид добродетели. Отныне кража институциализирована и освящена законом, на службе и грабителей в «белых воротничках» приставы и коллекторы, отбирающие последнее у несчастных, попавших в финансовую кабалу. Грабители XXI века: финансовые спекулянты и банкиры, олигархи, получившие несметные достояния на залоговых аукционах, – уважаемые люди, сливки российского капиталистического общества… Славой Жижек справедливо задается вопросами: «Что такое ограбление банка в сравнении с основанием банка? Что такое насилие, которое совершается с нарушением закона, в сравнении с насилием, которое поддерживается и освящается именем закона?» [19]. Однако на новые «проклятые» вопросы мы не получаем ответа, потому что мы настолько смирились с институциональным системным насилием, что не только не замечаем его, но средний класс даже ощущает в нем некоторую… защиту. Надолго ли?

Писатель и публицист Герман Садулаев еще в 2012 г. в статье «Закабаление среднего класса» обрисовал нерадужную судьбу среднего класса, только-только появившегося в стране в «тучные нулевые». И за прошедшую пятилетку его положение только ухудшилось. Г. Садулаев отмечает, что капитализм фактически легализовал еще один смертный грех, дезавуировав запрет «не убий»: «Считается, что капитализм принципиально изменил мотивацию людей. Внеэкономическое принуждение уступило место экономическому принуждению, которое не только более эффективно, но и более гуманно. То есть, при рабовладении и феодализме эксплуатируемые классы принуждались работать простым насилием, а при капитализме каждый человек лично свободен, а работает для того, чтобы обеспечить себе хороший (или хоть какой-нибудь) уровень жизни. И хотя разница не так уж существенна (если внеэкономическое принуждение – это страх смерти, то экономическое принуждение – это страх голодной смерти), но осадок гуманизма остается» [20]. Убивать разрешено в розницу и оптом: выселяя ипотечных рабов в лютую стужу, моря голодом и безработицей моногорода с разрушенной промышленностью, уничтожая сельскую медицину, бросая соотечественников Донбасса под бомбежками бандеровцев… «Где стол был яств, там гроб стоит»: от былого торжества Православия остался «осадок гуманизма». А в Европе тем временем «британские ученые» на полном серьезе «рекомендуют» … каннибализм! Ну что там, какая еще заповедь не растабуирована?

Почему это происходит, в принципе должно быть понятно даже топящим за «православный капитализм». Эгоизм подобен сорняку или раковой опухоли, одною ложкой портит бочки меда. Евангельские заповеди запрещают эгоизм (и только эгоизм), разъясняя формы его проявления. Некоторые грехи указаны явно, другие подразумеваются. Но если любостяжания нет в шорт-листе смертных грехов, то это не значит, что он таковым не является. Любостяжание абсолютизирует личный интерес, который в свою очередь становится не только фундаментом хозяйственной деятельности, но и основополагающим принципом этики эгоизма: «вопрос о природе человеческого эгоизма оказывается ключевым как в контексте христианской сотериологии, так и в вопросах социальной самоорганизации общества. И там, и здесь эгоистическое начало в человеке (гордыня, самость, эго, собственное Я) оказываются главным препятствием на путях гармонизации как духовного внутреннего мира человеческой личности, так и внешних форм межчеловеческих отношений. Однако, если светская социология пытается лечить данный изъян человеческой натуры внешними методами социальной педагогики и психологии, или вообще пытается обойти данное обстоятельство как неизменный, естественный факт человеческой природы, то христианство, озабоченное полным исцелением человеческой души и нравственности, пытается в корне победить это древнее „семя дьявола“ на онтологическом уровне, считая его корнем человеческого греха и порока. И действительно, если мы пристально посмотрим на основные формы человеческого греха с точки зрения христианства, то увидим, что все они являются прямым проявлением эгоизма (или самости), того темного метафизического начала, которое присутствует как некий самоуверенный господин в глубинах каждой человеческой личности. Это именно самость превозносится и гневается, осуждает и ненавидит, предает и убивает, чревоугодничает и прелюбодействует, лукавит и злорадствует, гордится и богохульствует, предается унынию и любостяжанию… и т. д. Само метафизическое начало греха – диавольская гордость есть по существу высшая ступень эгоизма, толкнувшая в свое время родоначальника мирового зла к Богопротивлению» [1].

Мы одинаково далеки как от марксистского тезиса, что капитализм есть неизбежный этап развития производительных сил, так и от конспирологической идеи, что капитализм есть заговор. В каком-то смысле капитализм – это… случайность! Ссудный процент был легализован не от хорошей жизни, а как способ выживания Северной Европы (Голландии и Англии) в период т. н. «малого ледникового периода» и многолетних неурожаев. Массовый переход к «вовремя» возникшему протестантизму позволил «законно» экспроприировать богатства католических монастырей, а ссудный процент (пришедший через кальвинизм, иудаизированную версию протестантизма) запустил механизм индустриализации и перехода на новый технологический уклад. Когда же кризис был преодолен, климат потеплел, отцы-основатели Реформации облегченно вздохнули и… не решились отменять ссудный процент. Капитализм вошел в силу, за короткий срок успев показать свое явное экономическое превосходство над «застойным» феодализмом, а Ротшильды и Барухи усадили на трон златого тельца: «Дайте мне контролировать выпуск денег в государстве и мне нет дела, кто пишет его законы». Нет, капитализм – не случайность, это акт грандиозной духовной катастрофы. Человечество во второй раз совершило грехопадение (гениально зафиксированное в «Фаусте»), – только теперь не антропологическим, а социальным образом, отказавшись от Христианского проекта в угоду Западному, сулящему прогресс и его блага.

6. Возможна ли монархия при капитализме?

Прежде всего, заметим, что монархия – это способ социального управления (уровень политики), тогда как капитализм – способ ведения хозяйства (уровень экономики). По идее монархия может быть при любом способе хозяйствования, обретая лишь те или иные специфические черты. Но насколько естественна монархия при капитализме, и не вырождается ли буржуазная монархия в нечто ублюдочное и отталкивающее, имеющее мало общего с «классическими» аристократическими монархиями?

Если мы непредвзято посмотрим на социальную мировую историю, то увидим, что монархическая система управления и капиталистический уклад редко уживались друг с другом. И это не случайно. Монархия имеет вертикальную структуру, она грезит о Божьем Промысле, монарх экзистирует себя как Божий помазанник. Капитализм имеет плоскую горизонтальную структуру, он предельно заземлен и прагматичен; все религиозные вопросы для него в лучшем случае личное дело каждого, а худшем – предрассудки и пережиток прошлого. Важно понимать, что эпохи Традиции и Модерна – не просто разные уклады или политические формы правления. Это принципиально важные цивилизационные парадигмы, враждующие и несовместимые, разные культуры и способы взаимодействия с миром. Мир Традиции наполнен религиозным смыслом и тайной, мир Модерна расколдован и рационализирован. Мир Постмодерна циничен и глумлив, он идет еще дальше, сметая остатки Традиции и «осадки гуманизма» везде, куда не дотянулся Модерн (семья, народ, культура, пол).

Когда монархия была в зените славы она или громила зарождавшиеся очаги капиталистического городского уклада, или изгоняла их на периферию империи. Весь «длинный XVI век» (условно период с 1453-го по 1648 год [21]) – век бесконечных религиозных войн, крестьянских восстаний и «славных революций» – это век борьбы уходящих со сцены монархий с присущим им феодальным укладом и приходящего на смену капитализма с республиками, парламентами и избирательными урнами.

В стане православных монархистов принято брать русское самодержавие как высочайший образец имперского правления. Мы не будем уклоняться от этой традиции и рассмотрим взаимоотношения русской монархической государственности с капитализмом.

На одном из ключевых этапов становления русской государственности (т. н. период «удельной Руси») А. Г. Дугин выделяет 4 историала (историал, по А. Корбену, – это последовательность смыслов, тогда как история – последовательность фактов и событий), маркируя их по сторонам света. Нам сейчас важны два историала: 1) Русский Север (включающий в себя Новгородские земли и Псков); 2) Русский Восток (Ростово-Суздальская и Муромо-Рязанская земли) [22].

Историал «Русский Восток» в контексте русской геополитике воплощен не просто в продвижении границ русского контроля в направлении географического востока, но и в установлении особой социологической модели общества, где чрезвычайно сильная монархическая власть, а значение феодалов и народного вече второстепенно и ослаблено. Этому геополитическому вектору развития в русской истории суждено сыграть ведущую роль. Именно во Владимир будет перенесен великокняжеский престол Андреем Боголюбским, на территории Владимиро-Суздальского княжества возникнет Москва, и Владимиро-Суздальское княжество станет позднее ядром будущей Московской Руси. Все эти особенности русского востока обозначают не просто географическую зону, где будет проходить события, центральные для определения путей русской истории, но и несут в себе особое социологическое содержание. Этот геополитический «восток» тождественен монархическому, самодержавному началу и резонирует с той ролью, которую император играет в православном учении о симфонии властей. Следовательно, именно «восток» теснее всего сопряжен собственно с византизмом и его социологическим и социально-политическим содержанием. В этом монархическом начале состоит пространственный смысл русского востока.

Историал «Русский Север» – это, главным образом, модель устройства новгородского общества, сопряженная с геополитической ориентацией на пространство европейского севера (Балтики и Скандинавии), Ганзейского союза. В эпоху раздробленности Новгородская республика тяготеет к обособлению от других центров древнерусской государственности, стремится укрепить и сделать автономной свою собственную социально-политическую в полном смысле слова «республиканскую модель». Можно назвать этот культурный тип «Остзейской парадигмой». Можно говорить о Новгородской республике как об особом типе северорусской политии, где три властные инстанции – боярство (тимократия), купечество (олигархия) и народное вече (демократия) – были существенно сильнее, чем в других русских политиях, а вес княжеской власти, напротив, значительно слабее. Понятие «север» в геополитическом и социологическом смысле применительно к древнерусскому государству приобретает конкретное содержание: речь идет о «протокапиталистической» модели республиканско-демократического купеческого строя, ориентированного на развитие интенсивных отношений с пространством Балтии и Северной Европы.

Неверно смотреть на историю удельной Руси как на череду братоубийственных междоусобиц, бессмысленных и беспощадных. За междоусобицей стояла непримиримая борьба историалов, формировавших каждый свою историческую «столбовую дорогу». Борьба Русского Востока с Русским Западом была упорной, многовековой и непримиримой, накал которой не утихал даже в течение всего татаро-монгольского ига. Русский Восток, в лице Юрия Долгорукого, Андрея Боголюбского, Александра Невского вплоть до Ивана Грозного распространял византийскую монархическую модель, – Русский Север отстаивал европейскую республиканскую модель. Борьба становящегося самодержавия с зарождавшимся торговым капитализмом не нашла компромисса и закончилась жестоким подавлением Иваном Грозным очередного мятежа в Новгороде. Монархия ясно, хоть и неосознанно видела опасность, идущую с северо-запада – опасность куда более грозную, чем от орд Батыя и Тохтамыша.

Капитализм, проиграв в прямом столкновении с самодержавием, взял реванш позднее, в эпоху петровской модернизации, когда монархия добровольно подчинилась европейским лекалам. Итог этого довольно нелепого симбиоза – археомодерн, который определит на три века двусмысленное, невротическое, подчиненное культурно-цивилизационное положение России: «После церковного раскола и реформ Петра Первого Московская идея полностью отвергается. Над русско-московским пластом надстраивается заимствованный с Запада довольно чуждый Руси социокультурный пласт. Элиты вестернизируются и европеизируются. Складывается то, что мы называем „археомодерн“. Смысл археомодерна состоит в том, что над русской структурой (самой по себе состоящей, как мы видели, из различных пластов) надстраивается уже не русский, но заимствованный и относящийся к совершенно иному типу общества „этаж“, взятый где-то вовне инородный „логос“. В этой ситуации социальная стратификация массы-элиты дублируется культурным различием – русские массы (русская структура)/нерусская элита (нерусский логос). Крестьянство, староверы и редкие традиционалисты среди бояр составляют одну часть общества, птенцы гнезда Петрова и продолжатели их дела в течение всего XVIII века – другую. Между ними складывается патологический социальный симбиоз. С социологической точки зрения русское общество перестает быть русским. Не в смысле этнической составляющей (как мы видели, на всех этапах „русское“ означало структурное социокультурное единство, а не этническую принадлежность), но в смысле социальной природы – под влиянием чуждой социальной, культурной и политической модели» [23].

Триста лет болезненного компромисса, где было уродливо все: РПЦ (ставшая департаментом… министерства внутренних де), монархия (из самодержавия Московского периода выродившаяся в олигархический абсолютизм по западному образцу), капитализм (периферийного типа, выкачивающий ресурсы из Империи и устанавливающий режим сверхэксплуатации податного населения) – завершился закономерной победой капитализма (поскольку немалую роль на результат оказали внешние игроки). В феврале 1917 г. монархия рухнула, капитализм восторжествовал. Однако самое удивительное другое: РПЦ в этом холиваре неожиданно встала на сторону капитала против монархии. Расплата за страшное предательство, впрочем, не заставила долго ждать. «Мгновенная карма» в лице большевиков стала могильщиком капитала и гонителем РПЦ, парадоксальным образом «отомстив» за свергнутую монархию.