Читать книгу "Православный социализм"

Николай Сомин
Два богословия
Часть I. Взгляд из Евангелия[58]58
  Печатается по публикации: Православный социализм как русская идея. – https://chri-soc.narod.ru/Dva_bogoslovia_vzglad_iz_evangelia.htm.


[Закрыть]

Введение. О чем эта статья?

Наши богословы об этом предпочитают помалкивать. Но сказать все-таки необходимо. Речь идет о нашем православном имущественном учении, т. е. об отношении к богатству и собственности, которое обычно излагается в наших православных книжках, и которым руководствуются наши пастыри. Дело в том, что при более внимательном рассмотрении ясно выявляются две разных концепции имущественной этики, причем настолько разных, что объединение их в единую теорию становится практически невозможным. Одна из концепций в основном опирается на наследие святых отцов III–V веков: Киприана Карфагенского, Василия Великого, Амвросия Медиоланского, и конечно же – на уникальное наследие св. Иоанна Златоуста. Поэтому мы будем называть ее святоотеческой. Другая окончательно сформировалась у нас в России в конце XIX века. Увы, это богословие, всегда следуя частнособственническому взгляду на собственность и богатство, оказалось неспособным должным образом осмыслить это сложнейшую сторону человеческой жизни. Фактически оно капитулировало перед бурно развивавшемся в XIX веке капитализмом, выстраивая апологию буржуазному строю и предавая анафеме социализм, появившийся в России как реакция на экспансию капиталистических отношений. Ранее я называл такое богословие «общепринятым». Но теперь я думаю, что лучше последовать выдающемуся русскому богослову В. И. Экземплярскому, который присваивал этому богословию эпитеты «казенное» или «официальное». Это гораздо точнее, и потому в этой статье мы будем именовать его «официальным». Надо сказать, что именно Экземплярский впервые разграничил эти два богословия, четко указав, что суть святоотеческого решения имущественного вопроса – в организации братских общин с общей собственностью, в то время как официальное богословие смотрит на экономические отношения через призму частной собственности.

Эта статья во многом подытоживает размышления автора на тему христианской имущественной этики, и потому содержит ряд ссылок на его прежние работы. Основное внимание уделено толкованию новозаветных фрагментов о богатстве и собственности. Таких фрагментов в Новом Завете вполне достаточно, а важность их огромна. Именно вокруг них и построено обсуждение споров по имущественному богословию. Поскольку статья ориентирована на христиан, которые обычно хорошо знают новозаветные тексты, то ради краткости эти тексты во многих случаях опускаются – зачем утяжелять текст цитатами, которые и так все знают.

Статья состоит из двух частей. В первой части оба богословия рассматриваются с новозаветных позиций. В части II приводится очерк возникновения и развития официального богословия.

Итак, начинаем с хорошо известного всем верующим евангельского фрагмента.

Эпизод с богатым юношей. Схема Климента Александрийского

Этот эпизод настолько замечателен, что его поместили все три синоптика (Мф 19:16–30; Мк 10:17–31; Лк 18:18–30), изложив немого по-своему, но в целом согласно друг с другом [1].

Кульминация эпизода поражает своей пронзительностью – когда Христос предложил юноше «пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною» (Мф 19:21), то тот «отошел с печалью, потому что у него было большое имение» (Мф 19:22). Сила соблазна собственности оказалась столь велика, что помешала юноше несмотря на то, что Сам Христос указывал ему путь ко спасению! Казалось бы, вот подлинный смысл этого фрагмента.

Но оказывается, что этот очевидный смысл настолько сильно бьет по человеческой совести, что многие ищут другой смысл. Так, на толковании именно этого эпизода основана книжка известного богослова конца II – начала III века Климента Александрийского «Кто из богатых спасется?», которая стала теоретической базой официального богословия. В ней Климент утверждает, что слова Христа богатому юноше «все, что имеешь, продай и раздай нищим» (Лк 18:22) понимать буквально нельзя: Христос имел в виду не внешний отказ от имения, а внутреннее отвержение той власти, которую имеет богатство над людьми. Климент пишет:

«Продай имение твое. Но что значит это? Не это повелевает Господь, о чем некоторые слишком поспешно думают, что наличное свое имущество он должен был разбросать и со своими богатствами расстаться; нет, он должен только (ложные) мнения относительно богатства из своей души выкинуть, алчность и жажду их, беспокоиться о них перестать, устранить со своего пути это терния жизни, заглушающие собой семена Слова» [2:16].

Иначе говоря, Климент, в соответствии со своей аллегорической манерой экзегезы, слова Спасителя понимает так: само богатство нравственно нейтрально – оно не есть ни добро, ни зло. Все дело в отношении к нему: если человек прилеплен к богатству, является его рабом, то это достойно осуждения, а если он свободен от его влияния, властвует над ним, то владей сколько хочешь – это тебе не повредит.

Но как лучшим образом пользоваться богатством? Лучше всего, по Клименту, тратить его на благотворение сиротам, кротким вдовам и бедным богобоязненным мужам: «Всякому просящему у тебя, давай» (Лк 6:30).

Как видим, положения, на которых Климент выстраивает свою схему – вполне христианские. Климент совершенно прав: да, очень важно отношение человека к богатству, ибо если он от богатства независим, то он может с помощью своего богатства помочь большому количеству людей. Но в том-то и дело, что основывать христианское отношение к богатству только на этих принципах недостаточно. Основной грех предложенной Климентом схемы – односторонность, схема носит чисто личный характер и умалчивает о социальных соображениях. Это как бы первое, еще грубое приближение к осмыслению проблемы, «сферический конь в вакууме». Схема таит в себе массу недомолвок, развивая которые в нужном направлении сторонники официальной доктрины превращают ее в апологию богатства и богатых. Причем, проявляют при этом чудеса изобретательности.

Например, часто на проповеди священники, следующие официальной доктрине, объясняют, что юноша – в общем-то хороший, он исполнил все ветхозаветные заповеди, но вот на совершенство не потянул. Ну что же – не всем быть совершенными. Однако Иоанн Златоуст совершенно другого мнения: «юноша сам себя обличил в пустом самодовольстве. Ведь если он жил в таком изобилии, а других, находившихся в бедности, презирал, то как же он мог сказать, что возлюбил ближнего?» [VIII:262]. О каком же «совершенстве» может идти речь, если юноша отказался от Христа, предпочтя Ему мамону? Лучше полагать, что здесь звучит тонкая ирония Христа: «ну, если уж ты такой совершенный, то яви это совершенство на деле – продай имение, раздай деньги нищим и следуй за Мной». Но ничего из этого юноша сделать не смог – мамона крепко держал его в своих лапах. В этом и заключается основная трагедия этого эпизода.

Но вот по поводу знаменитых слов: «удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие» (Мф 19:24) – разыгрывается целая вакханалия оправдания собственности. Златоуст комментирует эту фразу так:

«Сказав здесь, что неудобно богатому войти в царство небесное, далее показывает, что и невозможно, не просто невозможно, но и в высшей степени невозможно, что и объясняет примером верблюда и игольных ушей» [VII:646].

То есть тут Христом намеренно высказано невозможное – верблюд никак не пролезет в игольное ушко. Но любители частной собственности – люди очень изощренные, и вот что они придумали.

Во-первых, кому-то пришло в голову, что «игольные уши» – это узкие ворота в Иерусалимской стене, через которые можно попасть в город после того, как основные ворота закроют. И действительно, такие ворота есть (на Александрийском подворье). А это уже совсем другое дело – трудно, но не невозможно. Тем более что и Христос, как бы соглашаясь с Климентом, замечает: «трудно НАДЕЮЩЕМУСЯ на богатство войти в Царствие Божие» (Мк 10:24). Говорят, что однажды даже верблюжонка через «игольные уши» протащили… Теперь толкование «игольных ушей» как ворот в иерусалимской стене стало фактически единственной версией. Правда, все эти ухищрения разрушает евангелист Лука, который, говоря об игле, использует термин «белоне», т. е. игла медицинская, а вовсе не ворота. Впрочем, нет и сведений, что ворота с таким названием были во времена Христа – ранние комментаторы Евангелия о таком толковании не знают вовсе.

А во-вторых, утверждается, что это никакой не «верблюд», а «канат» (по-гречески эти слова схожи, и, мол, переписчики сделали описку). Хотя и это мало помогает: поскольку имеется в виду корабельный канат, то просунуть его в игольное ушко – дело безнадежное. Но если хорошенько постараться… В общем, как говорят французы: «если нельзя, но очень хочется, то можно». Вот как стараются официальные богословы, чтобы доказать и себе и другим, что богатые могут спастись. А ведь Христос вроде ясно говорит: спасение богатого в том, чтобы перестать быть богатым.

«Не можете служить Богу и мамоне» (Мф 6:24; Лк 16:13)

Это страшное по силе речение Спасителя можно найти и в Нагорной проповеди, и в притче о неверном управителе. Его сила заключается в его универсальности, – оно распространяется на обе сферы, связанные с человеком: как личную, так и социальную. Но для официальных богословов уж очень оно категорично. И они находят способы это речение обойти. Прежде всего, они его ловко смягчают, переводя в разряд сугубо личных заповедей. Мол, согласно схеме Климента, да, есть люди, подпавшие под власть мамоны, и, конечно, это плохо. Но есть и другие, которых мамона закабалить не сумел. Вот такие, свободные от власти мамоны, могут без ущерба для себя иметь любые богатства и как угодно управлять ими. И на этом можно было бы остановиться, если бы… люди были совершенно изолированы друг от друга. Но по воле Божией люди живут в обществе, что радикально меняет дело. И уже в IV веке Иоанн Златоуст преодолевает такой чисто личный взгляд на богатство.

Златоуст очень часто проповедует о богатстве и собственности – это его тема номер один. И, отмечая относительную правду в позиции Климента, он обычно начинает с предупреждения, что дело не в самом богатстве, а в отношении к нему. Но через некоторое время, например, он вдруг задается вопросом: а сколько людей подвержено пленению мамоне и сколько свободно от него? Это уже отход от чисто личного взгляда и приближение к точке зрения социологической, учитывающей статистику и социальные связи. Ответ святителя очень поучителен: люди в своем огромном большинстве с рвением бегут за богатством, а вторые, которые не подчинились мамоне, оказываются редкими экземплярами, о которых, как говорит Златоуст, можно узнать из Ветхого Завета (Авраам, Иов), но которых сейчас встретить очень трудно. Вот цитаты из проповедей святителя:

«От неистовой любви к деньгам все погибло. Кого, кого мне винить – не знаю: до такой степени это зло завладело всеми – правда, одними в большей, другими в меньшей мере, однако – всеми. И подобно тому, как сильный огонь, будучи брошен в лес, все ниспровергает и опустошает, так и эта страсть губит вселенную: цари, правители, частные люди, нищие, женщины, мужчины, дети – все в равной мере поработились этому злу. Как будто какой-то мрак объял вселенную – никто не выходит из опьянения! Правда, против любостяжания слышатся бесчисленные обвинения, и в частном разговоре, и среди народа; но исправления нигде не видим» [XI:748].

«Сребролюбие возмутило всю вселенную; все привело в беспорядок; оно удаляет нас от блаженнейшего служения Христу: не можете, говорится, Богу работати и мамоне (Мф 6:24), – потому что мамона требует совершенно противного Христу. Христос говорит: подай нуждающимся, а мамона: отними у нуждающихся; Христос говорит: прощай злоумышляющим на тебя и обидящим, а мамона напротив: строй козни против людей, нисколько не обижающих тебя; Христос говорит: будь человеколюбив и кроток, а мамона напротив: будь жесток и бесчеловечен, считай ни за что слезы бедных» [VIII:270].

«В том-то и беда, что зло увеличилось до такой степени, что (добродетель нестяжания) стала, по-видимому, невозможной, – и что даже не верится, чтобы кто-нибудь ей следовал» [VIII:441].

«В самом деле, кто от слов моих сделался склоннее к подаче милостыни? Кто расточил имение? Кто половину, кто третью часть роздал? Никто!» [VII:872].

«Этот недуг (хищение и любостяжание – Н.С.) объял всю вселенную, обладает душами всех, – и, поистине, велика сила мамоны!» [VIII:509].

Надо сказать, что во времена Златоуста Византия, хотя и представляла собой общество крепких частных собственников, но имела и значительное число государственных предприятий. Однако с точки зрения великого святителя весь экономический строй страны представляется катастрофой, поскольку наблюдается массовое, всеобщее устремление к обладанию материальными ценностями. Сейчас же ситуация куда более плачевная, и поэтому с полным основанием можно говорить о мамонизме – тяжелом общественном недуге, который, пройдя через рабовладение и феодализм, обрел полную глобальную победу в лице современного капитализма. Суть мамонизма – в подчинении душ и поступков людей богатству, деньгам, собственности. Отметим, что введение нового термина «мамонизм» оправдано, поскольку это понятие отличается от «сребролюбия» – под сребролюбием обычно подразумевается личный грех привязанности к богатству; мамонизм же грех общественный, он означает общество, пораженное стремлением к деньгам и вообще к богатству. Мамонизм – зловонная мерзость, совершенно противоположная христианству. Но, увы, теперь все человечество живет в мамонизме, который убивает духовно бегущих за богатством и физически тех, которые пытаются сопротивляться мамоне. Поэтому сегодня речение «не можете Богу работати и мамоне» означает не что иное как необходимость разрушения мамонизма. Революцией или мирными преобразованиями – как Бог положит. Но при засилье мамонизма у России нет будущего. Ее удел – либо гибель как государства, либо прозябание в статусе колонии при чудовищной коррупции, оголтелом социальном неравенстве и наглом разграблении наших природных ресурсов.

Задает Златоуст и другой, еще более неприятный для любителей богатства вопрос: кто же дает человеку богатство – Бог или сам человек по наветам диавола овладевает им? Сейчас нас священники убеждают, что такой вопрос выказывает зависть, и потому в устах христианина непозволителен. Но великий святитель считает иначе. Прежде всего, Златоуст отмежевывается от ветхозаветного взгляда. Так, комментируя изречение «богатство и нищета от Господа» (Сир 11:14), дает ему такое толкование:

«Это было сказано в Ветхом Завете, когда богатство считалось весьма важным, а бедность была презираема, одно было проклятием, а другое – благословением. А теперь не так» [XII:160].

Иначе говоря, новозаветное имущественное учение, данное нам Христом, кардинально отличается от ветхозаветного. Именно поэтому мы не апеллируем к многочисленным ветхозаветным фрагментам, а опираемся только на Новый Завет.

Так как же по мнению святителя, обстоит дело с источниками богатства? А вот так:

«Мы видим, что многие собирают великое богатство хищением (…) отвечай мне, можно ли сказать, что это богатство от Бога? Нет. Откуда же? От греха» [X:350].

«Почему же, скажешь, Он многим дает? Но откуда видно, что Он дает? Кто же, скажешь, дает другой? Собственное их любостяжание, грабительство» [XII:173–174].

Еще раз заметим, что такое говорится про христианнейшую Византию IV в. А что делалось у нас в 90-х – уму непостижимо (вспомнить хотя бы «залоговые аукционы»). Буквально все наши богатеи заимели миллиарды в точности по Златоусту – грабительством, воровством, несправедливостью.

Златоусту вторит и его старший современник Василий Великий. Вот что он говорит:

«кто любит ближнего как самого себя, тот ничего не имеет у себя излишнего перед ближним. Но ты оказываешься имеющим „стяжания многа“. Откуда же это у тебя? Не ясно ли видно, что свое собственное удовольствие предпочитаешь ты облегчению участи многих? Поэтому чем больше у тебя богатства, тем меньше в тебе любви» (Беседа 7. «К обогащающимся»).

«Скажи же мне, что у тебя собственного? Откуда ты взял и принес с собою в жизнь? Положим, что иной, заняв место на зрелище, стал бы потом выгонять входящих, почитая своею собственностью представляемое для общего всем употребления; таковы точно и богатые. Захватив всем общее, обращают в свою собственность, потому что овладели сим прежде других… Не наг ли ты вышел из матернего чрева? Не наг ли и опять возвратишься в землю? Откуда же у тебя, что имеешь теперь? Если скажешь, что это от случая: то ты безбожник, не признаешь Творца, не имеешь благодарности к Даровавшему. А если признаешь, что это от Бога; то скажи причину, ради которой получил ты? Ужели несправедлив Бог, неравно разделяющий нам потребное для жизни?

Для чего ты богатеешь, а тот пребывает в бедности? Не для того ли, конечно, чтоб и ты получил свою мзду за доброту и верное домостоительство, и он почтен был великими наградами за терпение? А ты, захватив все в ненаполнимые недра любостяжательности, думаешь, что никого не обижаешь, лишая сего столь многих? Кто любостяжатель? Не удерживающийся в пределах умеренности. А кто хищник? Отнимающий у всякого, что ему принадлежит. Как же ты не любостяжателен, как же ты не хищник, когда обращаешь в собственность, что получил только в распоряжение? Кто обнажает одетого, того назовут грабителем; а кто не одевает нагого, хотя может это сделать, тот достоин ли другого названия?» (Беседа 6 «На слова из Евангелия от Луки (12:18): разорю житницы моя, и большия созижду; и о любостяжательности»).

Аналогичную позицию по вопросам богатства и собственности занимали Киприан Карфагенский и Амвросий Медиоланский.

Таким образом, взгляды Златоуста и других святых отцов, включающие социальные соображения, сильно корректируют нарисованную Климентом картину и до удивительности точно подтверждают истину о полной несовместимости Бога и мамоны.

Иерусалимская община

Хорошо известны фрагменты «Деяний апостольских», посвященные описанию жизни Иерусалимской общины (их часто называют «коммунистическими»): (Деян 2:44–45 и Деян 4:32–35). Сюда можно добавить эпизоды про Ананию и Сапфиру (Деян 5:1-10), и о пренебрежении вдовицами (Деян 6:1–5) [3, 4]. Все эти фрагменты поставили перед апологетами частной собственности XIX в. трудные проблемы – ведь тут говорится о новом христианском обществе, причем обществе коммунистическом, и потому свести их к чисто личным заповедям нет никакой возможности. Как умалить их силу? Решено было играть на понижение.

Первая идея: доказать, что никакого коммунизма в Иерусалимской общине не было. А действительно – Мария, мать Иоанна Марка имела в Иерусалиме собственный дом. Значит, не все продавали собственность! А значит, скорее всего, апостолы просто устроили складчину, «кассу взаимопомощи», с помощью которой организовывались агапы. Так думают многие богословы официальной школы, например прот. Николай Стеллецкий, а прот. Петр Альбицкий вообще отрицает, что у первохристиан был коммунизм, впрочем как и священномученик о. Иоанн Восторгов, известный специалист по критике социализма. Однако все это опровергается текстами Деяний. Оказывается дом Марии использовался общиной для общих собраний (и потому продавать его не имело смысла), а само повествование в Деяниях изобильно наполнено словами «все», «всякий», «каждый», которые убедительно говорят о полном единодушии общинников в вопросе об общей собственности: «Все же верующие были вместе и имели все общее», «И продавали имения и всякую собственность и разделяли ее всем, смотря по нужде каждого», «никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее», «Не было между ними никого нуждающегося, ибо все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного», «И каждому давалось, в чем кто имел нужду», «в ежедневном раздаянии потребностей» и пр.

Ну что ж, если не удается поколебать общность имуществ, то можно попробовать выставить их как неудачу, дискредитирующую идею обобществления. Вот что пишет известный философ Иван Ильин, кстати, ярый апологет частной собственности:

«Первые христиане попытались достигнуть „социальности“ посредством своего рода добровольной складчины и жертвенно распределительной общности имущества; но они скоро убедились в том, что и некая элементарная форма непринудительной негосударственной имущественной общности – наталкивается у людей на недостаток самоотречения, взаимного доверия, правдивости и честности. В Деяниях Апостольских (4:34–37; 5:1-11) эта неудача описывается с великим объективизмом и потрясающей простотой: участники складчины, расставаясь со своим имуществом и беднея, начали скрывать свое состояние и лгать, последовали тягостные объяснения с обличениями и даже со смертными исходами; жертва не удавалась, богатые беднели, а бедные не обеспечивались; и этот способ осуществления христианской „социальности“ был оставлен как хозяйственно-несостоятельный, а религиозно-нравственный – неудавшийся. Ни идеализировать его, ни возрождать его в государственном масштабе нам не приходится» [5:61].

Круто. Но совершенно противоречит святоотеческой письменности. Ибо многие святые отцы – Киприан Карфагенский, Василий Великий, Иоанн Златоуст – с огромной симпатией отзываются о происшедшем в Иерусалимской общине. Особенно восторгается ею Златоуст. Об общине он говорит:

«Когда был исторгнут корень зол, – разумею сребролюбие, – то превзошли все блага и они тесно были соединены друг с другом, так как ничто не разделяло их. Это жестокое и произведшее бесчисленные войны во вселенной выражение: мое и твое, было изгнано из той святой церкви, и они жили на земле, как ангелы на небе: ни бедные не завидовали богатым, потому что не было богатых, ни богатые презирали бедных, потому что не было бедных» [III:257–258].

«Видишь, как велика сила этой добродетели (общения имений), если она была нужна и там (т. е. в Иерусалимской общине). Действительно, она – виновница благ» [IX:112].

«Это было ангельское общество, потому что они ничего не называли своим… Никто не думал, что ест свое; никто (не думал), что ест чужое, хотя это и кажется загадкою. Не считали чужим того, что принадлежало братьям, – так как то было Господне; не считали и своим, но – принадлежащим братьям» [IX:73].

Однако, утверждения, аналогичные рассуждениям Ильина мы можем найти и работах проф. нравственного богословия М. А. Олесницкого: «Известно, что общение имуществ первых христиан было кратковременным и местным; существовало оно недолго, только в Иерусалиме, и оказалось оно непрактичным: Иерусалимская община настолько обеднела, что другие христианские общины посылали ей вспоможения» («Из системы христианского нравоучения», с. 409; цит. по [6:24]). Такое же мнение высказывает и о. Иоанн Восторгов.

Что можно по этому поводу сказать? Прежде всего, нигде в Новом Завете не сказано, что иерусалимская община была кратковременной и быстро развалилась. Наш замечательный богослов В. И. Экземплярский считает, что община прекратила свое существование только в 70 г. н. э. в связи со взятием Иерусалима римлянами. Вопреки позиции Ильина он утверждает: «Самая неудача (предположительная) организации жизни первенствующей Церкви, – пишет он, – не могла бы послужить помехою видеть в этой организации идеальную ее форму» [6:25]. Поэтому, в отличие от Ильина, оценка Экземплярского совсем иная: «Общение имуществ в первенствующей Церкви есть и навсегда пребудет идеалом устроения материальной стороны жизни членов Христовой Церкви (…) этот взгляд совпадает всецело с учением отцов и учителей вселенской Церкви, которые в устроении первохристианской общины видели идеальную форму церковного общения, а в общении имуществ – естественное выражение христианской любви, объединяющей людей в братскую семью, – выражение, являющееся желательным во всякое мгновение жизни на земле Церкви Христовой» [6:25].

Оценка Экземплярского подтверждается тем несомненным фактом, что Иерусалимская община была создана по велению Самого Христа. Действительно, в самом начале Деяний говорится, что перед Своим Вознесением Христос учил апостолов, «в продолжение сорока дней являясь им и говоря о Царствии Божием» (Деян 1:3). И вот через небольшой промежуток времени после того, как апостолы приняли Духа Свята и собрали общину, они вводят в ней строгий коммунизм. Ах, какие хилиасты! Но почему вводят? Разумеется, потому, что они, как верные ученики Христа, выполняют те заветы, которые недавно дал им Христос. Иное и предположить невозможно. А это означает, что коммунистическое устроение Иерусалимской общины является заповедью Христовой. И тогда становится ничуть не удивительным, что апостолы с большим упорством сохраняли в общине коммунистические принципы, несмотря на кризисы, которые в жизни общины возникали (Анания и Сапфира, пренебрежение вдовиц эллинистов, сборы средств с других христиан на общину). И всегда трудности успешно преодолевались.

Что это означает? А то, что Сам Христос считал жизнь в условиях общности идеалом общежития, и заповедал христианам по возможности соблюдать этот строй жизни. Ибо Он прозревал, что противоположный строй на основе частной собственности в конце концов ведет к мамонизму и следовательно – к катастрофическому умалению любви между людьми. Поэтому отрицающий коммунизм отвергает эту важнейшую заповедь Христа, на которой должна стоять вся социальная жизнь человечества.

Заметим, что та же мысль: высказана и во фрагменте с богатым юношей: «и приходи и следуй за Мной» (Мф 10:21) – это отнюдь не отвлеченная сентенция следовать за Христом, а конкретное приглашение вступить в общину апостолов, которые все время следовали за Христом, оставив всякую собственность. Это еще раз подтверждает заповедь Христа организовать жизнь христиан в виде общин с общей собственностью.