Читать книгу "…И вечно радуется ночь. Роман"

– Я и гулял, пока было желание… – говорит профессор, совершенно теряясь в своём громоздком сером пальто, которое, кажется, ему уж на три номера больше и висит на нём, как на вешалке.

Да, желание! Основа основ… Желание рождается в голове, и издаёт крик, как новорождённый младенец; если он не кричит – он мёртв, и желание – мертво также.

– Вам посоветовал гулять доктор Стиг, – замечаю я, – как, впрочем, и вашему покорному слуге…

– Доктор пытался и пытается помочь нам; слава Богу, что нас не бросают!

– …Как не бросили Шмидта…

Профессор вскидывает на меня свои утомлённые глаза; в естественном свете они кажутся слишком синими, чтобы принадлежать полуживому человеку:

– Не понимаю вас…

Сворачиваем на боковую аллею. Непорядок – расчищена дай Бог если наполовину – в нерасчищенных местах я вижу следы птиц и коляски вдовы Фальк… Деревья возносятся ввысь, как колонны в храме, сводом ему – небо; истинный природный храм, без пышных алтарей и негодяев-священников. Джулия делает вид, что мы ей безразличны и уходит к впавшему в летаргию фонтану, но оттуда поглядывает нам вслед.

– Оскара Шмидта… Он жил здесь ещё совсем недавно.

– Да, припоминаю такого… Странное имя для норвежца.

– Может, он не был норвежцем… Вот у меня тоже, знаете ли, имечко престранное.

– Миккель Лёкк-то? Вполне по-норвежски звучит, откровенно говоря…

Я не хочу говорить того, что говорю: эти слова произносят мои губы независимо от разума – разве может быть такое?! Беру себя в руки, а мысли из разброда – в кучу. Что из этого выйдет?

– Сколько вы уже здесь, профессор?

– Сколько? – простой невинный вопрос тут же ставит его в тупик; он бы легко рассказал мне о законах магнетизма и силе тяжести, а тут… выпученные глаза и рука чешет плешивую макушку под сдвинутой набекрень шляпой.

– Да, – продолжаю. – Я вас видел здесь и летом… – и добавляю, задумавшись: – Выходит, не меньше, чем я.

Профессор пожимает плечами.

– А вы сколько?

Это кажется мне такой ерундой, с которой я непременно справлюсь – я даже смеюсь и делаю легкомысленный жест рукой.

– Я здесь с… – открываю рот и тут же… точно осечка оружия – перезарядить бы, да порох отсырел и ствол ржавый и вообще… так уже сто лет никто не стреляет. Что за чёрт! Я и сам не помню, сколько нахожусь здесь! Дай вспомнить… Мы с Хлоей и Остерманном плыли на север пароходом чуть ли не осенью – небо было серо, и чёрный океан навевал уныние – на мне был плащ с подбоем (отчего-то не пальто), а с благородной Остерманновой макушки холодный ветер то и дело пытался украсть шляпу… Хотя, отчего ему не быть в шляпе весной?

Ничего иного, как солгать, не остаётся:

– Я здесь с середины лета…

– И я тоже, – не мудрствуя лукаво, также лжёт профессор.

Это похоже на то, как два старых философа пытаются припомнить, о чём философствовали перед афинянами лет тридцать тому назад.

– Вы знаете, что ко мне вернулся «Крик», профессор? – спрашиваю я; внутри отчего-то всё сжимается: вот, сейчас он сделает отсутствующее лицо и спросит, как это крик может куда-то уйти – мол, если я захочу крикнуть, то крикну.

– Да, вы рассказывали… – отвечает он; глаза его блеснули – не иначе старинная выдумка возбудила забавные переживания. Это явные признаки того, что светильник жизни, обратившийся уже крохотной лучинкой в темноте, пока не угас. Быть может, он вспомнит и что-то ещё?

Я, искоса поглядывая на него:

– Доктор Стиг оказался знатоком живописи и ревностным музейщиком – в его пенатах всё должно находиться на своих местах…

– Немудрено, доктор – культурный человек…

– Да, а помимо Мунка, он любит также антрепризу и оперу.

– Вот как!

– Стриндберг не сходит с его уст – его он предпочитает доморощенному Ибсену – а также Чехов и Бернард Шоу. А опера… о, об этом он может говорить часами – Верди, Доницетти, Гуно…

Взрыв восторга со стороны Сигварта:

– Гуно! Ну, как же… Гуно! – он останавливается и хватает меня за рукав.

Ну, же, дружище, вспоминайте, вспоминайте: Двадцать второй год, ставший вам столь памятным, покойную супругу, Шаляпина-Мефистофеля…

– Гуно, Гуно – топчется он на одном месте – хороший композитор…

– Великий композитор!

Тут же он мрачнеет, извиняется за неподобающее поведение, и спрашивает с внезапно нахлынувшей робостью:

– А что он написал?

Молчание.

Обидно до боли, до кончиков ногтей… Мы покинули «Вечную ночь» – это было неумолимо символично – и вот направляемся вглубь парка к заброшенной покосившейся калитке в заросшей ограде, проторив дорогу, которую никто не чистит. Дышится на диво легко, такая же лёгкость и в ногах, забытые дни не дурманят глаз, время по крупице пересыпается в песочных часах жизней – скоро оно закончится. Но впереди – дальний путь; начнётся другой отсчёт, часы перевернутся… лишь бы только уйти. Уйти! Теперь я начинаю думать, что, если это и случится, то спонтанно, как прекрасная внезапная смерть. Чего проще!

Но всё против нас: старый Сигварт только и помнит, что собственное имя, и даже солнце недобро и плюётся нам в спину за нашу старческую самонадеянность, и шпионка доктора… вот она, рядышком – нам не уйти просто так, разве что хоть потешим загноившееся самолюбие – вот, мол, мы прошли два раза через весь парк на своих двоих.

– Что он написал? – я гляжу ему прямо в глаза. – Пиковую даму…

…И вместо калитки мы поворачиваем к замершему подо льдом пруду и взбираемся по мостику в беседку. Желание было мертворожденным и вот исчезло, не оставив и памяти.

Усаживаемся на скамью: Джулия с важным видом шествует мимо – мы машем ей руками, я – запросто и игриво, профессор – с какой-то плаксивой миной, точно учитель, которому ученики подложили на стул кнопку. Меж голых чёрных стволов – ярко-жёлтое пятно «Вечной Радости» пялится на мир всеми своими окнами да распахивает в немых укорах беззубый прямоугольный рот парадной двери крыльца, будто дразня нас языком. И большая вывеска под крышей – «Вечная Радость» – неразлучные Петер с Халльвардом, приставив лестницу и громко смеясь, подновляют её.

– Отчего «Вечная Радость»? – глухо говорит профессор; я понимаю, что мы смотрим в одно и то же место. – Откуда всё это взялось? Вы не думали, Лёкк?

– Хм, моя дочь полагала это насмешкой…

– Насмешкой?

– Да, насмешкой над далеко не юным населением сей страны забвения.

Профессор смотрит на меня с укоризной.

– Выходит, ваша дочь допускала насмешку над собственным отцом?

– Нет…

– Это ужасно!

– Нет, профессор…

– А вот мои дети очень почтительны – не может быть такого, чтобы позволили они потешаться над своим отцом!

– Да послушайте ж! Меня тогда ещё не было здесь; мы плыли пароходом на север и странность названия для «лечебного» пансионата заинтересовала Хлою, она посчитала это иронией. Странно… Наша жизнь так и кишит сарказмом и ядовитая желчь плескается в чашке утреннего кофе и подаётся нам вместо вина в ресторациях, она сама неоднократно пила её, и ничего не замечала, а тут…

– Это совесть… – вдруг, полый уверенности, говорит профессор.

– Совесть? – переспрашиваю я и улыбаюсь: одного этого уже достаточно, чтобы уповать на ближнего, сидящего подле меня. Чёрт с ним, с Фаустом, и пусть катится куда подальше забывчивость – ведь в один день он может позабыть и слабость в своей голове! Да здравствует забвение! – Что такое совесть? Монах в чёрном клобуке или пахнущая всеми цветами мира куртизанка, окно в иную вселенную или гибель всех наших надежд? Совесть – ничто, зловонное хлюпающее болото, топь, её нет вовсе, а если есть, то не здесь, на далёких звёздах, горящих тусклым матовым светом планетах – быть может, но не здесь. Хлоя это поняла слишком хорошо, хотя я учил её противному. Но она права – в этом её суть, в уверенности в собственной правоте! И вот она в вечном поиске – себя, Родины, покоя либо же беспокойства – чего угодно, но в поиске. Иногда она считает себя счастливой, иногда… Она ищет что-то, порой находит, и утрачивает – словом, живёт.

– Кажется, она утратила собственного отца, – задумчиво произносит профессор, как библейский патриарх, поглаживая свою окладистую бороду.

– Невелика потеря! – насмешливо отвечаю я.

Мимо вновь проплывает рыжая копна Джулии, теперь в обратном направлении – легонько для такой дородной девы она семенит, стараясь попадать ногами в следы, собственные либо наши, и её длинная юбка волочится по снегу. Из особняка выходит, щурясь от яркого солнца, господин Берг, и неторопливо шествует к фонтану.

– Это символ, профессор, вот что, – говорю я, хлопнув себя руками по коленям.

– Это фрёкен Андерсен и господин Берг! – серьёзно, со страдальческими нотками в голосе, изрекает профессор.

– И они также… Всё – символ! И то, что мы здесь, и то, что должны сделать, и то, что не должны! И Мунк на стене, и Гуно в памяти. А название… Господин Остерманн, мой приятель и давний знакомый Стига, объяснял Хлое, что-де человеку, полагающему себя нормальным, и в голову бы не пришло потешаться над стариками подобным образом, стало быть, название «Вечная Радость» – не более, чем просто стремление к чему-то прекрасному, символ, своего рода, не иначе; на фоне общей немощи и одряхления окружающего мира, это вызывает определённое уважение, не так ли?

– Это красиво, но веры, откровенно говоря, немного – странно, что вы думаете иначе.

Я вскакиваю на ноги.

– Я так и не думаю, профессор, вовсе нет! Символ – это поцелуй в Гефсиманском саду истины и неизбежности! Поймите, что без тьмы нет света, а без холода мир не бросится в объятья летнего зноя! Без предательства Иуды не было бы чуда Воскрешения, но отчего Иуда презираем, а Иисус – свят?!

– Увы, я не религиозен, – вздыхает Сигварт, – хотя в предках у меня и значится целый пастор.

– Послушайте… Ничего не говорите. Вот я здесь, в «Вечной Радости», Миккель Лёкк, когда-то писатель и поэт, теперь – чёрт знает кто, «овощ», занимаюсь тем, к чему красноречиво призывает эта вывеска – вечно радуюсь, исполнен радости, купаюсь в ней. Со мною вместе предаются радости и прочие; радуются солнце, камни, деревья, аллея в парке – и та без ума от счастья; да и ночь… ночь не исполнена ли радости?! Порой, кажется, будто ночь только и делает, что улыбается мне из-за оконного стекла, от уха до уха улыбкой бесконечного счастливца, уверенного в собственном безумии – если не вечная это радость, то что же тогда?! Если ясная она, ночь, и луна мерцает, раздутая, словно бы только что напилась лимонного сока, и звёзды как-то особо беспокойно толпятся вокруг неё, то я раздумываю о причинах радости и нахожу их несущественными; в ночь же тёмную и безликую мне страсть как хочется радоваться также, пусть бы и не понимая причин – Боже мой, зачем я вообще занимался тем, что думал?! – просто радоваться и всё. Мы, двое безумцев, скрывающих свои мысли под чёрными плащами, знающие всё друг о друге, просто радуемся, глядя в бездонные души каждого…

Профессор внимает моим вдохновенным словам тускло, потупив взор. Понимает ли он, что нельзя лишь наличием либо отсутствием совести объяснять сияние звёзд? Понимает ли, что память судит о нас сообразно делам нашим и в этом суд времени куда справедливее прочих судов, пусть бы даже и Небесного, который покаявшегося негодяя всегда поставит превыше сомневающегося праведника? Умирать от ожидания нелегко, ожидать смерти – куда горше! Память ласково нянчит наши мысли, как детей, как слепых беспомощных котят, она не даёт им повзрослеть и состариться, ведь слово не умирает. А когда захочется зачерпнуть от источника грёз и событий, становится не по себе – ведь ты омываешь руки в собственной крови…

Работники кончили возиться с вывеской и, шумя, уходят – «Вечная Радость» остаётся сиять бронзовыми буквами на грязно-жёлтом фоне, как знак, как напоминание о том, от чего не уйти.

– Символ… – шепчет Сигварт, губы его будто онемевшие.

Я вновь присаживаюсь на скамью рядом.

– Символ. Угасание жизни, ничтожество, отмирание… И над всем этим – торжество, и «Вечная Радость» – надо всем!

– И «карнавал», и Родительский День?

– И «карнавал», и Родительский День…

Молчание.

– Доктор Стиг уведомил меня о вероятном приезде моих сыновей, – с болью в голосе произносит Сигварт. – Вы говорили о насмешке? Вот же насмешка!

– Вы думаете, это неправда? – спрашиваю я.

– Я знаю, что это неправда, – в голубых глазах под лохматыми бровями сверкают слёзы, – они никогда не приезжали… Занятые люди, мои молодцы! Если случится чудо, и они будут здесь – я прогоню их, из-за меня их положение может пошатнуться.

– Если они приедут не к вам, тогда – да.

– А к кому они ещё могут приехать?

– Да вот к доктору… Большой любитель коллекционировать бабочек, филантроп.

Сигварт улыбается: жилистые пальцы промокают запавшие глаза – и они светлеют.

– Даже если и ко мне – не хочу видеть их, скроюсь у вас, Лёкк. Под кроватью! Или нет… Вы говорили, у вас совершенно замечательный шкаф…

Я раскуриваю сигару.

– Под кроватью занято – там сидит Фрида. А шкаф мой решительно такой же, как и у вас, профессор…

III

Если божественно безмятежное утро взрывается вдруг криками, шумами иного рода, топотом и шарканьем ног в коридорах, знай – настал Родительский День!

О, это радость, квинтэссенция радости! Ничто иное не вызывает подобного, и даже смерть подчас здесь событие куда как зауряднее, так что на неё никто не обращает ровным счётом никакого внимания, не в пример приезду родственников. Приезд родственников – праздник, космический, солярный, вселенского масштаба веселье со сжиганием чучела доктора Стига, хороводами вокруг небесного огня и ритуальными возлияниями болеутоляющего в вены. Нет, это вовсе не Рождество, не что-то такое семейное, пахнущее пирогами и жареным гусём, это событие, которое нужно осмыслить, это нельзя назвать торжеством, это можно назвать таинством, вот-вот, именно таинством. Торжество «овощам» ещё в скорости предстоит, а таинство… Таинство, оно здесь, оно всегда в середине месяца, в третье воскресенье, оно состоится вне зависимости от воли и настроения какого бы то ни было божества, будь то Вишну, Морриган или доктор Стиг, оно никуда не денется от того, кто всей душой ожидает его, всё кладёт на алтарь ожидания.

«Есть тут что-нибудь плохое?» – размышляю я всеми закоулками своего вредного разума, и, надо же, нахожу.

Родительский день не может быть неожиданным и это плохо, ведь более всего сладка именно нежданная радость, однако, нашим «овощам» и то хорошо, им хорошо всё без исключения, что вносит хоть какое-то разнообразие в их унылый быт. Родительский день далеко не всегда даёт удовлетворение надежд – у всех есть родственники, иные обвешаны ими точно рождественская ёлка игрушками, особенно те, кто ещё не успел справить завещания или не был объявлен недееспособным – но так что с того? – ведь приезжают не всегда, и не всегда в умах обездоленных находится пара-тройка хороших идей-отговорок отчего не приехали его родственники.

Вот, Сигварт никогда ничем не отговаривается, как я заметил, что, определённо, делает ему честь, он всегда так прямо и говорит – мои сыновья заняты, они большие люди, слава Богу, им не до меня. Так он успокаивает себя, и никаких бесплотных надежд нет и в помине. Когда же я пытаюсь по своему обыкновению растормошить его, заставить выбросить из головы совершенно чуждую ему тоску, он со всей серьёзностью просит меня не издеваться над святыми для него вещами, а именно над благополучием его дорогих отпрысков. Что ж, сказано – сделано!

Но в этот день, в третье воскресенье заснеженного декабря, профессора ждёт неожиданность – всё перевернулось с ног на голову – дети приезжают не к Фюлесангу, который никогда не был обделён вниманием, а к нему, Сигварту! Доктор не солгал, не было в его словах и насмешки. Приехали! Воистину чудо – многие нарочно ходят за каким-нибудь делом в его комнату поглазеть на сигвартовых детей, никогда никем не виданных.

Лишь Фюлесанг, мелкая и завистливая душонка, всё ходит и удивляется, как это так случилось, что он нынче один, а вот доселе одинокий профессор Сигварт, родственники которого прежде были сродни мифу или сказке, будет обласкан вниманием родни. Радоваться за товарища ему в голову не приходит, совсем наоборот, он корчит из себя обиженного, припоминая все свои давние споры со стариком, особенно постоянные уколы от него в чрезвычайном подобострастии к нашему Капитану. Когда же его спрашивают, отчего он так переживает, то он даже и не думает скрывать свою злость, и, того и гляди лопнет от неё, забрызгав всё окрест своей ядовитой желчью. Его не радует ничего, ни общество в кают-компании, ни доброжелательность фрёкен Андерсен, он испытывает ненависть ко всем и сказывается больным, впрочем, не затворяясь в своей комнате. В конце концов, он выдумывает некую историю о том, что снегопад не позволил его детям явиться к нему – на большее его фантазии не хватает.

Я же, напротив, испытываю некое подобие радости, радости за профессора – я давным-давно не видывал столь искреннего удивления от человека. Доктор Стиг всегда удивляется натужно, словно пытается натянуть башмаки на два размера меньше, а затем бледнеет и злится – кто-то говорил мне, что он всегда спокоен и никто не видел его беспокойным либо томящимся, на что я отшутился, что никогда не видывал доктора спокойным; вот какая от него мне честь. Сиделок вообще удивить чем-то сложно, многие из них повидали на своём веку поболее тех, кто лежит здесь в качестве «овощей». Вот я и радуюсь тому удивлению, что было написано на лице Сигварта, да и вообще от искренности всегда тепло на душе, какова была они ни была, хоть бы и недобрая.

К Сигварту приехали дети, вот как – им сообщили, что тот плох, и они тут как тут, приехали поддержать старика, а, быть может, и попрощаться. Много народу, необычайно много, целая делегация – сыновья с невестками, важные господа и дамы, и некоторое количество беспокойных детей разного возраста, внуки. Дети наполняют тлетворный воздух «Вечной Радости» своими криками, кажется, что сами стены ходят ходуном от топота их ног и беготни – такого здесь не случалось вот уже добрую сотню лет. Дети вносят какую-никакую жизнь в этот склеп, в царство Аида, точно кифара Орфея, спустившегося за Эвридикой, и хоть их крики нет-нет да и режут слух, давным-давно как отвыкший от подобного, но всё же мне приятно их слышать. Приятно ли Сигварту – это большой вопрос! Возможно, глядя на внуков, на их задор, он разочаровывается и чувствует себя нехорошо, он думает о том, какой он сам старый, и что вся его жизнь, хорошая или плохая, уже позади. Возможно, он размышляет над тем, почему доктор призывает его молодиться, ненавидеть собственную немощь, и не приходит ни к чему, кроме того, чтобы ненавидеть самого доктора. Возможно… Но всё это только мои мысли, ничего более. На деле ж Сигварт, совершенно размякнув от счастья, внимает речам сыновей и невесток, радостным крикам внуков и глупо улыбается, до сих пор не отойдя от неожиданности.

Старший сигвартов отпрыск, высоченный детина с тёмными волосами, густой бородой и тяжёлым свинцовым взглядом, прямая противоположность отцу, маленькому, суховатому и жилистому – должно быть, старик гордится им более всего, что создал своими руками либо к чему за свою жизнь был причастен. Он высокий, как сосна, и я даже, вовсе уж не такой маленький, гляжу на него снизу вверх, а мой голос до его высоты, быть может, и не доносится. Да, и впрямь, младший Сигварт выглядит внушительно, от него вполне себе можно пылать гордостью, а шум, который создают его лёгкие, работающие точно кузнечные меха, впечатляет; более шумные, пожалуй, лишь представители следующего поколения Сигвартов.

Второй сын смотрится менее вызывающе, в нём куда как меньше мужицкого, той самой тяжёлой кости, он не торгаш и не владелец китобойных промыслов, он – большой чиновник в столице, и вынужден выглядеть сообразно своему положению. Он совсем не так шумен, как брат и его дети, а держится со своей супругой чуть в сторонке, кряжисто, где-то даже надменно, словно бы наготове. К чему готовится он? К командировке, к срочному вызову в министерство… Ах, нет – он наготове отойти в сторонку, если кто-нибудь невзначай подумает, будто бы он имеет хоть какое-то отношение к этим простолюдинам.

Будто бы я осуждаю это?! Вовсе нет, вовсе нет, напротив – восхищаюсь. Я не язвлю здесь – ведь я-то вовсе не таков, и сделать так никогда бы не смог, но, кто знает, счастлив ли я на самом деле, либо был бы более близок к счастью, не испытывая, подобно ему, никаких чувств к окружающим меня людям, не любя их, и не ненавидя, просто высмаркиваясь в них, как в носовой платок. Высмаркиваясь, а затем выбрасывая, высмаркиваясь и выбрасывая…

Но, младшим сыном Сигварт также горд, и тут есть чем гордиться – он на деле большой человек и имеет вес, будущий министр или даже – чем не шутит чёрт! – королевский родственник, а это вам не просто какой-то замызганный чиновничий портфель, это статус, соединение с вечностью, как не стремиться к этому. Ему вовсе незачем вертеться юлой на стуле, оглядываясь по сторонам, и незачем постоянно лазить в карман за часами – окружающим и так видна их толстая золотая цепь – он не стремится скакать на одной ноге, чтобы казаться самому себе значимым. У него есть место в мире, неважно как он дошёл до него, оно есть и всё тут, оно – непоколебимо, оно – его! Оттого он дьявольски спокоен, и так же спокойно взирает он на происходящее, слушает громоподобный бас брата, кивает порой, пощипывая свои изящные усы, или качает головой, вставляя в разговор многозначительные фразы вроде «это не совсем так» либо «возможно, что-то из того и имело место, бесспорно».

Сам профессор некоторым образом отрезвляется от своего удивления спустя четверть часа, и ни с того ни с сего как бы между делом и сам для себя говорит, вздыхая, будто никак не возьмёт в толк, отчего сыновья только теперь прибыли навестить его:

– …Ведь прошло уж восемь месяцев, без малого, как я тут нахожусь.

Да, как и всякий искренний человек, он говорит всё, что первым делом приходит ему в голову, будь то нечто приятное собеседнику, или то, что не будет понято и станет причиной конфликта. Как ни странно, в его словах нет никакой обиды, горечи, скорее это вновь нахлынувшая на него волна таинственного удивления творящимися помимо него в мире, которым он всегда так восхищался, процессами, волна, вышедшая на более высокий уровень. Он говорит об этом и тут же сам себе отвечает под нос то, что видится наиболее приемлемым:

– Ах, да, вы ведь были так заняты…

…И улыбается, с добрым чувством, рассеянно и беззлобно, король Лир, в окружении своих потомков.

Приезжают целой делегацией и к бедолаге-жениху Хёсту – вот уж неожиданность так неожиданность! – трое дочерей, приличных, разодетых в дым, дамочек возрастом между тридцатью и сорока, с такими же важными мужьями, разве что детей нет, да ещё с несколькими людьми неустановленной принадлежности в придачу, издалека походящих на клерков, среди которых я узнаю, между делом, и Линкольна, моего давнего нечаянного знакомца.

С чего это они, дочки, точно с цепи сорвались? Вроде и бывают редко в прочие дни, зачастую направляя сюда либо адвокатов, либо наёмных сиделок, вроде и сбагрили недвижимого отца в богадельню исключительно ради его же «пользы»… Зачем являться вновь, да ещё и таким посольством?

Некто сообщил им слухи о его женитьбе! Ха-ха! Некто, добрый человек, сорока с длинным-предлинным хвостом. Это было убедительно, нечего сказать, ибо нет на земле ничего убедительнее глупости, и в это уверовали, точно в Христа, воскресившего Лазаря, с этим стали носиться – ещё бы! – на кону были деньги и имущество, всё нужно было оставить в одной семье. Дочери думали, будто их родитель стар и немощен, не способен ни на что, они были уверены в этом, а тут вдруг бах… Женитьба! Новая молодая госпожа Хёст! Как обухом по голове! И вот уж вопрос наследства не кажется столь очевидным, повисает в воздухе. Первым делом стали искать виновницу слуха, ту, которая, как они подумали, соблазнила старика, стали искать, и не нашли – оно и верно: как можно сыскать то, чего нет в природе. Стали дознаваться у доктора Стига, а он и серьёзно-то к этому отнестись не пожелал, отмахнулся, вполне себе зная, откуда на самом деле растут уши. Это никого из родственников не убедило, они волновались, переживали, справедливо надеялись на лучшее… и… решились всё-таки навестить больного отца, а то вдруг что! Собрались, приехали и… обнаружили того всё в том же лежачем положении с открытым настежь ртом, что и прежде, никаких изменений, разве что выражение лица стало чуть более задорным, посвежело.

И вот они стоят, три дамы с мужьями, чешут затылки, поглядывая друг на друга и ничего не понимая, и мысль о шутке, выдумке, и в голову им не приходит.

Что же дальше?

Дальше случается то, что Господь наказывает их самым страшным наказанием, лишая их разума…

Но, быть может, всерьёз размышляют они, Хёст приходил в сознание, пытался вставать, говорить что-то? Быть может, рука его хоть бы и на долю секунды налилась былой силой, и этого было достаточно, чтобы некая особа, коварно воспользовавшись этим, надела ему на палец помолвочное кольцо? Доктор говорил, чтобы они забыли эти глупости, но как тут забыть, когда всему миру уж известен факт сватовства парализованного старика Хёста, и вроде даже одна провинциальная газетёнка напечатала об этом короткой строкой в разделе всяких забавных слухов подле сообщений о высадке на льду озера Меларен уэллсовских марсиан, и возвращении в Россию Государя на штыках союзников по Антанте.

В общем, посольство в замешательстве – делать что-то нужно, а информация скудна, крайне скудна.

Тогда мой знакомый Линкольн всецело ради всеобщего успокоения вызывается пойти ко мне, а на вопросы родственников рекомендует меня приятелем доктора Стига, знатоком всего, что здесь происходит: я слышу всё это через стену и не сказать, чтобы очень уж обрадован такой замечательной рекомендацией.

– Главное, чтобы Лёкк был жив или в своём уме, хотя бы, – говорит ещё Линкольн родственникам, – большего не нужно. Но я думаю, с ним всё в порядке, хоть и видел его почти месяц назад; я вроде как не слышал, чтобы с ним стряслось что-то подобное помешательству.

Это так же было искренне и по-доброму с его стороны, но неимоверно наивно, в то же время – ожидать от меня, чтобы я не достиг дна безумия.

Делегация во главе с Линкольном, тем временем, без особых церемоний вваливается ко мне. Я сказываюсь лежачим, совсем плохим, чему способствует землистый цвет моего лица, следствие кишечной инфекции, но это мало кого интересует – сегодня Родительский День, великое земное таинство, в этот день всё подчинено ему, и протестовать бесполезно. Дамы с господами с огромным любопытством разглядывают мое измождённое лицо и обстановку в комнате некоторое время, не смея подать голос, пока, наконец, Линкольн не приходит к ним на помощь:

– Добрый день, господин Лёкк! – говорит он голосом, наполненным уверенностью. – Я – Мортенсгор, адвокат, мы с вами знакомы, – и тут же, даже не давая мне времени возразить, продолжает: – вот эти господа – родственники господина Хёста, вашего соседа, хотели бы поинтересоваться вашим здоровьем.

– Чем, простите? – спрашиваю я, уставившись на него.

– Здоровьем – отвечает он без тени замешательства, – всё ли в порядке у вас, должным ли образом следят за вами и всё в таком духе. Нынче Родительский День, а вы совсем один…

О, он – юрист, видывал я таких – обо всём начинают издалека, да говорят многозначительней иного писателя. Странно, что он, побывав здесь уже раз, и облазив здесь всё, так и не обратил внимания, какие тонкие тут стены.

– Мортенсгор… – медленно произношу я, копаясь в собственной памяти, и затем ещё раз, по слогам, – Мор-тенс-гор… Я вроде как слышал некогда это имя, и оно вроде на самом деле относилось к юристу, правда, тот юрист, которого я знал под ним, был гораздо старше вас, а стало быть, мудрее, и не ходил в гости без приглашения.

На это Мортенсгор-Линкольн улыбается, не понимая меня, и, думая, верно, будто я хочу его предостеречь, и говорит:

– Нет, не беспокойтесь о Правилах, в Родительский День все правила сходят на «нет», это записано в уставе, общем для таких заведений, в самом министерском циркуляре. Если кто-то попытается оспорить это право, то суд немедля поставит его на место.

Я тут же представляю себе, как суд грозит пальцем доктору Стигу, и меня разбирает смех, а за ним и любопытство. «Это не к добру», – думаю я, – «последний раз моё любопытство опрокинуло двоим рабочим тяжеленный стол на головы и они лишь чудом отделались всего лишь испугом, не дошло бы и теперь до кровопролития».

Нет, пожалуй, мне не стоит поступать радикально, а так, всего лишь поразвлечься, исходом чего, быть может, будет то, что всякие подобные делегации и думать забудут, чтобы таким образом врываться ко мне.

И я говорю Мортенсгору:

– Гм, интересно, в прошлую нашу встречу вы предлагали, насколько я помню, мне свои услуги в качестве адвоката. Хотел бы узнать, в силе ли ещё предложение?

Это некоторым образом сбивает его с панталыку, он оглядывается к хёстовым родственникам, доискиваясь у них поддержки, а те только и хлопают глазами – мол, ты привёл нас сюда, сам и разбирайся. Тогда он не находит ничего лучшего, как ответить мне, что всё, разумеется, в силе и не в его обыкновении брать назад своё слово:

– …Правда, не могу понять, к чему вы это затеяли.

Наверное, сказать так было его ошибкой – мой интерес к проблеме в последнее время моей жизни стал распаляться потихоньку, точно огонь из маленькой искры.

Я отвечаю:

– О, милый мой, так вовсе не я это затеял! Будто бы я тянул за язык вас, что тогда, что теперь, когда вы заикнулись о суде и моих правах.

– Что же вы желаете? – начинает осторожничать он. – Консультации, действия?..

– А что я вообще могу желать при прочих равных, будучи в том положении, в котором вы меня лицезреете теперь, и будучи клиентом самой лучшей богадельни на севере?

– Вы спрашиваете меня? – выпучивает он глаза.

– Да нет уж, себя… – вздыхаю я.

– Простите, тогда не понимаю, чем могу быть полезен вам.

– Это очевидно, господин Мортенсгор! У меня есть желание подать в суд!

– Вот как! – буквально подпрыгивает на месте от удивления Линкольн, а столпившиеся за его спиной хёстовы родственники начинают тут же боязливо переглядываться, будто бы моё заявление касается их самих. – Это апелляция или новый иск? И против кого же?

В следующее мгновение я дарую им право почувствовать себя гениями на фоне меня:

– Против кого? Помилуй Бог, да вот на весь этот сияющий своей жизнью мир, на всех дородных дам и пышущих здоровьем господ, приносящих сюда вкусный воздух прибрежных курортов и больших городов. Поможете составить иск? На Господа Бога в суд подавать ведь будет верхом цинизма, не правда ли, а то я мог бы окунуться и в это предприятие, что мне терять, кроме судна да своей больничной койки.