Читать книгу "…И вечно радуется ночь. Роман"

Стиг слушал бы всё это с усмешкой на багровом лице – вся бледность сошла бы с него, как снег с земли весной. Он бы непременно казался спокойным, но подёргивание губ выдавало ту бурю, что бушевала внутри него. Это неспроста! Он знал бы уже – я, наконец, высказался, я не подчинился и не сложил рук, я был самим собой до конца, старым-престарым упрямцем, так много пожившим и повидавшим, бродягой, мечтателем и поэтом.

Тишина потрясает!

Где-то там, у звёзд, сияет Луна и музыка звучит кругом, разносясь по всей бесконечности вселенной, и мы, точно звёзды, вспыхиваем порой, а быть может, ещё ярче. Это диковинное сияние ослепляет, эта чудесная музыка заставляет забыться, оторваться от проблем, затеряться, раствориться в огромном пространстве, не думать более о том, кто ты и что ты. Если мы стремимся обязательно завершать начатые дела, не бросать их на полпути, то нам следовало бы подумать о вечности, ведь жизнь сама по себе и есть наша самая главная нерешённая проблема, нерешённая и неразрешимая. Если мы думаем, что у нас достанет времени, вечно дефицитного, то тщетно; вечная жизнь порождает такие же вечные проблемы, на то она, собственно говоря, и вечная.

Вдыхаю глубоко – ну, наконец-то! Признаться, я уж и забыл, каково это – просто глубоко вдыхать…

Ольга, Ольга, я не забыл тебя, в душе выжжено твоё имя, как тогда, в молодости, я даже задержался надолго здесь, чтобы ты не думала, что я забыл тебя. Мы обменивались письмами, и ты, ничуть не жалея, отвергла меня.

– Что ты говоришь, как можно, это была вовсе не я!

– Нет, увы, твой почерк и твоя подпись – я помню и всё это также. Ты написала мне, будто бы я хотел взять тебя содержанкой. Ха-ха! Подумать только: я не обиделся, я не могу на тебя обижаться, но всё же это было несказанно глупо.

– Нет, нет, это была не я, подумай сам – ведь подпись легко подделать.

– Легко, так и есть, но кому и зачем нужно было делать это?

– Ах, дорогой мой, я не знаю. Если б знать всё…

– Что же, выходит не ты писала мне?

– Писала, каждый день, каждый миг, писала так, что уставала рука, и глаза слезились. Но то письмо, ужасное, писала не я. Разве могла я придумать такое!

– Да, я знал это и ничуть ему не поверил… Но скажи же мне скорее, как ты живёшь, счастлива ли ты?..

В ответ вновь тишина… Кажется, я разговаривал сам с собой, либо сама Жизнь отвечала мне, сама Жизнь в Ольгином обличье. Я не видел её, я не видел ничего, кроме сияния, и говорил о сокровенном в пустоту. Возможно, кто-то мог подслушать меня, возможно, кто-то мог бы потешать надо мной, над тем, что я писал письма сам не зная кому, мертвецу, холодному, давно ушедшему человеку. Ещё больше забавы в том, что мне отвечали – так я уверялся, что и пустота населена. А было ли мне легче от этого, кто знает…

Ольги давно уже нет. Но она продержала меня здесь ещё длительное время, несмотря на то, как я был отягощён. Она, а вовсе никакой не доктор.

Проходит время, музыка чуть стихает, успокаивается.

Успокаивается и моя душа.

Часы бьют полночь. Затем в ухе звучит знакомый голос профессора Сигварта:

– Вставайте, Лёкк, я вас давно жду, нам пора.

Заключение

Около десяти лет назад тому, ещё до войны, двое стариков исчезли из пансионата для неизлечимо больных; исчезли, и их так и не смогли сыскать. Один был русским, второй – норвежцем. История эта мельком пробегала в газетных строчках, даже и в передовицах, потому что прежде тот русский был довольно известным персонажем, писателем – разумеется, общественность не могла обойти это стороной – да и сам случай, не сказать бы, чтобы был очень уж удивительным, но из ряда вон выходящим.

Вообще говоря, газеты, рассказывавшие об этом, всегда падки на подобные вещи; вот и тогда утверждали они, что, видите ли, здесь скрыта некая поразительная тайна. Когда же общество спрашивало, что же здесь таинственного, газеты просили читателя поразмыслить над этим случаем самолично и постараться объяснить его так, как думал он – всё же один из пропавших был нашим соотечественником, писали они, и мы, возможно, сможем объяснить то, что так и не смогла объяснить полиция, отыскать сокрытое и тайное. Что же до другого, русского… то их русскую душу нам не всегда дано понять правильно, равно как и истолковать её порывы.

Нет, изрядная часть читающей публики в Скандинавии и теперь пылает страстью к Достоевскому, Тургеневу и прочим русским классикам, но в зрелом возрасте людям подчас свойственно признавать не только влюблённость, но и непонимание; вот и тогда, раздумывая над происшествием, многие пришли к тому, настолько мало, на самом деле, понимают они князя Мышкина и Базарова. В их сердцах извечным выглядит какое-то томление, некий природный зов бесконечных русских полей и запах необъятных лесов, они широки, так же, как они, и столь же величественно-бесцельны и непонятны порою…

Так что же с этими двумя стариками?

Да ничего; ну, исчезли и исчезли, что тут странного? Быть может, надоело им просто так сидеть по своим палатам, захотелось воздуха, они вышли, да и заблудились где-нибудь в лесу; быть может, разыграли комедию от скуки, решили чуть поразвлечься – и тем, кому смерть заглядывает в лицо, не чуждо озорство. Такое ведь вполне может быть. Там был лес? Нет, парк. Вот как! Ну, что и требовалось доказать… Наши старинные парки столь велики, прежде их так лелеяли, что и не понять, где парк, а где жильё – там можно с таким же успехом сгинуть, как и в какой-нибудь пустыне.

Нет, не того ждали газеты от читателя, совсем не того: подавай им таинственные происшествия, духов, левитацию, мистицизм… Не того ждал и читатель – ведь вопросов он и сам поставит сколько угодно, дай ему только волю! Ну, отчего, в конце концов, скажите на милость, двум еле ходящим тяжело больным старикам покидать лекарства, болеутоляющие, капельницы, уход и заботу, да и всяческий комфорт, наконец? Всё-всё, что помогает комфортно и без мучений покинуть этот свет? Ведь там, наверняка, был и целый штат сиделок, врачей, санитаров, приезжали родственники – и стоимость всего этого была недешева. И прочее, и прочее… И вот эти двое уходят оттуда, бросив всё, что составляло смысл обломков их жизней. Объяснишь это просто наличием одной крови с господином Достоевским или господином Ибсеном, осмыслишь ли непонятностью русской души либо крепостью норвежского гранита?.. Вряд ли… Можно ли вообще чем-то это объяснить, нужно ли?..

Нет, в конце концов, всё пришли к только единственному выводу, совершенно неподтверждённому, между тем, полицией: не было в богадельне ни ухода, ни комфорта, а если и был, то только видимость. Конечно, и этот вывод был высмеян, ибо задавал вопросов больше, чем ответствовал на них: учитывая людскую фантазию, и памятуя о том, что один из двух престарелых беглецов был русским до кончиков ногтей и корней волос… вполне возможным представлялось заключить, что ничего путного, кроме как сбежать, он не придумал.

Покопались чуть и в судьбах – о, это публике всегда по душе! Оба – неординарные люди, где-то даже и выдающиеся, норвежский магистр экономики да русский писатель, сделавший, впрочем, имя здесь, в Скандинавии, глубоко одарённые и мыслящие, но с не самой счастливой судьбой. За их плечами – большая любовь, и такое же огромное разочарование, скрытое уже в тумане многих прожитых лет, но всё ещё доставляющее изрядные мучения стремительно дряхлеющему телу. Профессора гнобило и уничтожало научное сообщество за несоответствие его канонам, за русским же… печать безумия, горе оставленной Родины, тоска по заснеженным полям, томление страстного и свободного духа… Но что это дало? Ничего, ровным счётом…

Нет уж, вовсе не то это! Бесспорно, красивыми были слоги и возвышенны мысли, но главного, сути, не было в этом…

Зачем было уходить?

Нет, никто решительно ничего не мог понять, хоть и ставил то и дело себя на место, если не первого, русского, так второго, норвежца. Всё пришло к тому, с чего и началось: они мертвы, наши старики, раз уж их так и не смогли сыскать…

***

…О, Лёкк, Мечтатель…

Но разве ж можно говорить о тебе в прошедшем времени? Разве ж ты, в самом деле, мёртв? Мёртв, холоден, с пустыми глазами, синими пальцами…

Белая лодка, фьорд, крики чаек, туман… Неизбывная мечта, не громче стремления развязать путы на ногах, томление, чад, тёмное-серое видение, галлюцинация… Ледяные скалы обрываются в море, волны облизывают серо-зелёные гранитные глыбы, разбивая вдребезги зеркало воды. В тумане, стелющемся по водной ряби, дрейфует судно, белоснежная лодка, на четверть в воде – вот она, друг мой, не обманули глаза, и чувства не изменили, вот она! Что я говорил!

И он садится в неё, сперва он, затем печаль его. И лёгкое течение подхватывает их, кружит потихоньку, медленно, едва заметно отдаляемся мы от берега, и вот уж его не видно, лишь скалы и скалы кругом. Но и они отступают неумолимо, скоро окрест не останется ничего, только тёмное море и поглощающий всё туман.

Тишина, плеск воды, шёпот ветра… Утлое судёнышко плывёт и плывёт себе, медленно разрезая воду, точно нож трясущийся студень. Кто ведёт его? Ветер, течение, воспоминание, разочарование…

Нет, никто так и не смог всё это дать ему, пусть бы даже и в собственных фантазиях – ни лодки, ни свободы, ничего. Взамен передано ему письмо, которое он хотел получить не меньше, чем просто-напросто заснуть в один день и больше не проснуться. Ему дали это письмо, кажется, будто бы им самим и писанное, и наполненное теми же словами, которых сам он и страшился, и хотел слышать. Писанное пером, чёрными чернилами, холодящее, сводящее с ума – его волей оно стало отдавать женскими духами, и мелкий убористый почерк, столь сладостный ему, обрёл в нём форму. Поначалу оно разочаровывало, затем давало надежду… Он сам наделил его надеждой, так же, как и смыслом! И ему пришлось присвоить его авторство другой, чтобы не дать надежде прожить чуть больше, чем это было необходимо. Почерк был изменён, чернила нарочито почернели, стали иссиня-чёрными, угольными, как символ траура по ушедшему прошлому. Да, он резал по живому, но не всегда ли поступал он также? Это был всего лишь его любезный герой, в нём самом, обретший плоть, воспаривший над бытием, и повергнутый оземь, Икар, обожженный солнцем. Но смог он сделать иначе, когда сердце не жаждало иного?

Так сердце его было растоптано – вдобавок к полумёртвому телу. И лишь бессмертная душа всё так же пылала, в поисках своей лодки и своего фьорда, в стремлении к тьме покоя.

Он не смог получить этого тогда, но получил теперь! Взамен на жизнь…

…И лодку, и море, и скалы… И двое сидят в этой лодке – вот, всё это теперь наяву, и это вовсе больше никакой не сон.

И сгущается тьма, и тишина властвует над миром, великая симфония тишины!

Туман расступается пред его взором, являя усыпанное звёздами небо, млечный путь, гостеприимное, как вечный дом. Идти туда? О, там нет сигар, доктора, молчаливой Фриды, прогулок по засыпанному жёлтыми листьями парку, да и старого Хёста там никто не возьмёт себе в мужья: будет ли там место вредному, старому мечтателю – кто знает. Там играет музыка, которую он слышит, она постоянна, а он порой хочу посидеть и в тишине, порою там всё сияет, он же томится тьмою и возлюблен ею. Там нет мёртвых, у которых можно было бы спросить что-то, глядя в их пустые глаза, так и он-то вполне себе ещё жив.

Да нет уж, пожалуй, что мне и здесь не так плохо…

И вот он знай себе лежит в своей лодке и думает, как всегда, о своём, да перемигивается с печалью.

Он хочет курить, мечтает о любимой сигаре.

А покамест изорвано письмо в мелкие клочки и отдано ветру, его нет больше – прощай!

Мрачный, злой, вредный Миккель… У тебя грустные глаза и душа темнее ночи, из неё так и веет прохладой, но ты жил справедливо и давал жить другим, на тебе нет ни крови, ни предательства. Ты всегда был самим собой, ты испытывал муки любви, и вдохновение освещало твой взор, в тебе была частица Божьей искорки. Слава Богу, что я знал тебя, без тебя мир был бы другим; ни хуже, ни лучше, ни веселее, ни скучнее – просто другим. Твой покой – твоё достояние! Ты его заслужил.

***

Что ж, вот они, те самые места, о которых столько писали в газетах!

Минуло время, многое изменилось – и немудрено.

Пароход идёт из Бергена в Тромсё; выйди где-то ближе к концу пути, на тихом нурланнском побережье, на крохотной пристани, где швартуются лишь рыбацкие шхуны да баркасы. Чуть дальше в глубине материка – небольшой совсем гамсуновский городок с парой-тройкой смотрящихся приличными зданий, с гостиницей, полицией, почтой и банком; в поместье отсюда – прямая дорога, а миновать городишко никак нельзя. Но смотреть там особо нечего, разве что старинную церковь, потому там долго не задержишься.

Лето в разгаре, море относительно спокойно, но над головой висят тяжёлые свинцовые тучи, и дует холодный ветерок, – именно ветерок, потому что каков здесь может быть ветер, и так хорошо известно, – кажется, тучи зацепились своими боками за обрывистые скалы, окружавшие фьорд, и навечно осели тут, «бросили якорь», как говорится. Казалось и так, что в природе что-то намечалось, готовилось – взрыв, или катаклизм, какое-то ненастье, и это вызывало тревогу. Но любой местный отчего-то будет уверять, будто большую часть времени года облачности здесь нет и в помине, а светит солнце, отражаясь от сверкающей водной глади, и это место вовсе самое расчудесное на свете. Но, если считаешь ты остров Капри самым прекрасным местом на земле, не ухмыляйся скептически, а уверься счастливо в своём заблуждении, и почти того человека добрым словом за любовь к родной земле.

На пристани найми извозчика с коляской; ехать далековато, но если быть на пристани утром, то вполне резонно достичь поместья к обеду. Да, да, именно извозчика! Конечно, нехитро добраться и на автомобиле – ещё и прежде была здесь пара автовладельцев, для удовольствия оказывающих транспортные услуги (конечно, держать автомобиль недёшево, оттого он есть лишь у богачей) – но у пристани автомобилей не встретишь, нужно справляться в городе. А вот старинные дрожки да с лошадками – попадаются! Да, они одни лишь тут и в прибытке, по правде говоря: пусть бы и не желая разменивать комфорт и скорость автомобиля на конную тягу, непременно согласишься, когда извозчик начнёт рассказывать, будто автомобилисты ни за какие коврижки не повезут теперь никого в «Вечную Радость», ведь это такая даль, да и место неважнецкое.

Но время не встанет самым великим препятствием для человека, решившегося побывать там – если решил, то о времени нужно забыть – ибо дорога, скорее всего, будет полностью разбита прошедшими, разумеется, только-только, дождями, и некоторое количество раз коляска увязнет вместе с лошадью. Впрочем, ожиданное не будет огорчением и расстройством, а наоборот, работа на воздухе и природе внушит непременно необходимый для такого путешествия трепет к окружающим горам и лесам.

Дорога, несомненно, окажется хуже, чем прежде, и никаким автомобилем сюда больше не проехать, по крайней мере, в течение месяцев почти непрерывной непогоды в конце лета начале осени, да и от моря место находится чуть дальше вглубь материка. Где-то на некоторых участках дорога размыта дождями, и никто и не думает ремонтировать её – неужели ж были времена, когда разъезжали тут автомобили, слышался гул моторов и характерный скрежет тормозов?! Ныне тут властвуют, как встарь, лишь лошадки да телеги.

Неужто, кругом теперь пустыня и всё заброшено?

Извозчик, человек местный, и, конечно же, с языком, подвешенным, как надо, расскажет, будто в особняке живёт теперь только одинокий старик-сторож, бывший рыбак, некогда нанятый хозяином, и что здешний люд обходит это место стороной – оно не то чтобы считается дурным, но неприятным.

И подтвердится многое: «Вечная Радость» предстанет покинутой, одинокой, совсем позабытой, с забитыми досками окнами, заросшими тропинками и аллеями.

Однако стоит ли грустить от мрачноватого зрелища покинутого жилища? Не справедливость ли это и не так ли оно и должно быть? Недаром, когда-то тут были люди, они радовались, любили и ненавидели, в общем, жили… И это здание, точно живое существо, впитывало в себя все их чувства, вырастало, вызревало, и старилось вместе с ними. Затем оно умерло – последний жилец оставил его, уехав, видимо, в столицу, к праздной и беззаботной жизни, если он, конечно, не был в край разорён. Дом не тосковал, смерть его была мгновенной, безболезненной и беззвучной – хвала небу! Он так ничего и не понял, умерев.

Затем же некий человек воскресил его, отчасти, сделал из него живой труп, населил такими же ходячими мертвецами, окрестив «Вечной Радостью». Но дом не прожил долго – как и всё мертворожденное, новый путь его был противен естеству и в скорости так же прервался.

Теперь он был мёртв окончательно, и тени населяли его – знай это, ты сам можешь увидеть их и говорить с ними, если будет желание. Невозможно вернуть к жизни обречённого, можно лишь утешить его!

Нет, не стоит грустить, и не стоит печалиться! Возрадуйся ж, что порядок мироздания и здесь не нарушился, утешься, что нет на тебе греха, и что не попытался приложить к этому руку, совсем наоборот, остался верным блюстителем и апологетом оного.

Быть может, на кого-то созерцание огромного полумёртвого парка и зияющего пустыми окнами особняка наведёт такое уныние, что он вовсе не поймёт иной радости и подчас даже будет покороблен ею. Пусть так и будет! В объяснениях нет смысла, как и в большинстве слов – насладись тишиной, как бы кто не махал рукой и не пенял, и кто бы как не называл тебя, пусть даже и юродивым…

Конечно, есть здесь и старик, служащий здесь сторожем: он живёт в том самом флигеле, бывшим местопребыванием персоналу – это было ныне единственным местом, пригодным для житья здесь. В сам особняк старик никого не пускает – там будто бы лепнина отваливается от потолков и полы совсем прогнили, а по ночам ветер шумит в коридорах так, что кровь стынет в жилах. Нет, не от страха, – сторож ничего не боялся, – от неудобства, вызванного тем, что дом был мёртв.

– Мёртвых нельзя тревожить, – любит поговаривать он, и в том его правда, несомненно.

Старик-сторож получал некогда неплохое жалование от доктора Густава Стига, который до сих пор не мог продать дом и землю под ним, так что всё это хозяйство весьма обременяло его. Впрочем, доктор был довольно знаменит в столице и имел недурственную практику, как все знают, и война никак ему не повредила, а о самой «Вечной Радости» он уж, верно, и думать забыл. Да и к чему ему это было? Такая даль и такие дебри! Как случилось, что пансионат прекратил своё существование, никто и понятия не имеет – то ли война прервала всё, то ли самому доктору надоело заниматься им вдали от цивилизации, от шума городов и оживленных экскурсионных маршрутов, где не было ни славы, ни всех тех почестей, на которые рассчитывала его тщеславная сверх меры душа. Однако, всё же думается, что это был самый логичный конец этого предприятия, всё бы произошло так в любом случае.

Забыл доктор со временем и о том стороже, что смотрел за его собственностью здесь, на севере. Видимо, это случилось спонтанно, он и сам не заметил, как просто перестал думать о нём, и никого, никого не нашлось рядом, чтобы напомнить ему об этом; видимо, в его душе, и в душах тех, кто окружал его, «Вечная Радость» не занимала более особого места, если и занимала вообще когда-нибудь.

Но старик был всё же равнодушен к деньгам – редкая удача найти подобного человека, и ещё больше счастья в том, чтобы он безвозмездно делал то, за что обычно платят кругленькую сумму. Счастье для того, кто столь эгоистичен, что не замечает никого, кроме себя.

Сам же старик-сторож не выглядит расстроенным и вполне себе доволен жизнью – плешивая макушка, седая борода, трубочка в зубах, лукавая улыбка и прищур… Это кажется естественным, искренним, не вызывает противоречия. Ну, что ж, пусть будет так, как есть!

Вот, всё проходит, люди ушли, дом заколочен и рассыпается, на земле одна жизнь сменяется другой. Знаешь, скоро будет и так, что и весь мир обратится прахом, разобьётся в клочки: в нём не будет ни доктора, ни его сиделок, ни самой «Вечной Радости»… Да, впрочем, её и не было-то никогда. Была «Вечная Ночь», и ничего помимо, были картины, капельницы, склянки, салатовые стены, был он, мечтатель, бродяга и поэт. Но всё это уходит, как дым, лодку поглотило море и туманы, её больше никто не видел.

Старики ушли, и их так и не смогли отыскать.

А были ли они?

***

Когда дело пойдёт к вечеру, собирайся на пристань – пароход ждать не будет, и не будет ждать жизнь! Уходи вовремя, не томись. Время придёт – покинь «Вечную Радость», как покидаешь кладбищенскую ограду, но оглянись на прощание, подмигни старым стенам, сотвори молитву и крестное знамение. Возможно, сердце и не защемит – это естественно! – ведь там больше никого нет, а значит… пепел к пеплу, прах к праху…

Сторож обязательно будет провожать, наотрез отказываясь от денег!

Но возблагодари его за гостеприимство, не жалей слов и любезностей – когда ещё встретишь такого человека! – пожелай всего доброго, обязательно вопроси о земном имени:

– Ваше имя, будьте любезны?..

А он улыбнётся добро и беззлобно – рот до ушей – и ответит:

– Юахим Странд.

Февраль 2013 – Март 2017