Читать книгу "…И вечно радуется ночь. Роман"

Нет, нет, быть может, я изрядно недооцениваю «овощей», и в их мышцах достаёт ещё сил не только на то, чтобы тайком ненавидеть доктора Стига? Может, они нисколько не сомневались в своих намерениях и вовсе не топтались на пороге комнаты? Тогда, отчего ж их нет так долго? Ха, ищут комнату госпожи Фальк!

Дело кончается тем, что мёртвую старуху «овощи» тащат на плечах из её комнаты и усаживают у нас в кают-компании в кресло, аккурат к патефону. Тут же Фюлесанг переворачивает пластинку, раскручивает ручку, и звуки аргентинского танго вновь наполняют комнату, будто бы ничего такого из ряда вон не произошло. Вдруг появляется и давно обещанная им бутылочка – это какое-то дешёвое вино или портвейн или что-то в этом роде, бутылка из тёмного стекла и рассмотреть мне трудно. Да, портвейн – этот запах ни с чем не спутаешь! Разливают по стаканам вместо чая, выпивают, тут же откуда ни возьмись выплывает вторая бутылка, затем третья… Всем весело. Я поглядываю на мёртвую, порою не могу оторваться – столь безмятежен лик, и это подобие улыбки на губах, – тени порой ложатся так странно, – голова чуть наклонена к трубе патефона, словно бы она внимательно слушает его, подставив ухо.

– Ей нравится, ей всё нравится, – щебечет мне госпожа Визиготт проникновенным голоском, заметив мой интерес к покойнице; о, она очень довольна собой и не только за идею, что пришла к ней в голову.

Она хочет сказать, что, без сомнения, была права, потревожив старуху, и та непременно сказала бы ей спасибо, если б хоть на миг обрела бы искорку божью.

– Вот сейчас вернётся фрёкен Андерсен и всем нам будет худо, – вдруг говорит Капитан, проявляя явно не свойственную ему осторожность. Выпив немного, он не думает о госпоже Фальк и о том, как ей, хоть бы и мёртвой, хорошо в обществе, он думает о путях к отступлению. У военных это называется стратегией, а Капитан – великий стратег.

– Это ничего, генерал, – говорит Фюлесанг, – я займу её, всё будет нормально.

У профессора это вызывает уже не смех, а приступ сарказма:

– Фюлесанг, да вы уже ей надоели, неужели не видно! Если вы к ней ещё раз подойдёте, наше дело дрянь.

– Уж не хотите ли вы сами познакомиться с ней поближе? – язвительно парирует Фюлесанг.

– Нет уж, спасибо, я, признаться, староват для этого, – отвечает Сигварт, – и, между прочим, я моложе вас, дай бог памяти, на пару лет или около того.

Дело идёт к тому, что Фюлесанг в очередной раз с лёгкой руки профессора сядет в лужу.

– Я мог бы поговорить с ней, – говорит тут Капитан, – это мне раз плюнуть. Но мне не хочется, а если у меня нет желания, то это станет для меня препятствием.

– Ну, что вы, что вы, – отвечает Фюлесанг, зло косясь на Сигварта, – вам уж не след утруждаться так ради нашего общества, ведь вы – герой, заслуженный человек, а кое-кто здесь никак не желает пойти нам на уступки или сам по себе не так умён, как хочет казаться.

– Господа, я договорюсь с фрёкен, – говорю я, – можете быть покойны.

Капитан тут же ухмыляется, проявляя сомнение в моих способностях, но мне на это наплевать, как наплевать и на то, что Фюлесанг посчитает меня своим соперником. Конечно, отчего нет, я, притом, что такой же старый пень, как и он, выгляжу чуть в более выгодном свете, я, по крайней мере, не страдаю ожирением. Да, у меня отродясь не водилось румянца на лице, и щёки никогда не лоснились, но всё же природная стройность мыслей до сих пор даёт мне некоторую привлекательность. Но мне ничего не хочется доказывать, да и фрёкен Джулия меня вовсе не привлекает, виной чему ветер, царящий в её голове. Кому там она ещё не улыбалась? Разве что госпоже Визиготт, да покойнице из семьи Фальк, и то всё оттого, что они женщины, такие же, как она сама.

Когда фрёкен Джулия появляется в кают-компании на боевом посту, я тут же хватаю её за рукав и увожу прочь в коридор, пока она не успела разглядеть всего того, что натворили «овощи», а значит, благополучно спасаю её от апоплексического удара. Всё же она чует характерный запах фюлесангова портвейна, его невозможно не почуять, она чует, и её лицо приобретает выражение лица нашкодившего ребёнка.

– Что это там у вас такое? – робко спрашивает меня она, словно бы вовсе не она здесь представитель власти, наместник доктора Стига на земле, а вновь прибывший постоялец, не имеющий никакого веса и авторитета.

– Ничего, ровным счётом – отвечаю я.

– Это… это вино. Я узнаю запах… – говорит она, побелев, как полотно.

– Вино, так что с того?

Её голос дрожит:

– Господи, если доктор узнает…

– Доктор ничего не узнает, если на то будет ваша воля.

– Моя воля? – переспрашивает она, устремляя на меня свои тёмно-голубые глаза. – Что вы такое говорите? И почему вы меня держите?!

– Не шумите, фрёкен, – отвечаю я, – мне нужно поговорить с вами и от этого разговора зависит ваша дальнейшая судьба здесь, рядом с доктором Стигом…

Да, девочка, ты к этому не равнодушна и вспыхиваешь до кончиков волос при упоминании доктора.

– …Вы же знаете, как дружны мы с доктором, – продолжаю наступление, – и каково его расположение ко мне. Я живу в самой лучшей комнате здесь, делаю всё, что не позволяется другим, сам Его Величество Доктор навещает меня почти каждый день. Вы думаете, это просто так? Ха, мы с ним – старинные друзья и он большой поклонник моих книг, а уж от стихов и просто без ума.

Этого оказывается вполне достаточно, чтобы фрёкен Джулия тут же выбросила белый флаг.

– Что вам нужно? – спрашивает она; её грудь тяжело вздымается, она ожидает, верно, мало хорошего с моей стороны.

Я отвожу её ещё дальше в коридор, чтобы не отвлекать её запахом вина и стариковским шумом, и, отчасти чтобы сгустить мрак тайны надо всем происходящим, чтобы она испугалась ещё больше. Мне это, безусловно, удаётся, я чувствую её дрожь, держа её за руку – не может быть и речи о какой-то хитрости с её стороны. Нет-нет, она не так уж хитра, чтобы имитировать испуг, она не так хитра и для дел попроще, иначе бы она была бы гораздо ближе к своему ненаглядному доктору, чем теперь, иначе она не была обычной сиделкой, да ещё и у полумёртвого Хёста, за которым нужен глаз да глаз. Хотя, кто знает, я легко рассуждаю о чувствах, обуреваемых малознакомым человеком, я стараюсь прочитать хоть что-то в её глубоких глазах, которые на деле, вероятно, так же пусты, как длинное пространство коридора. Может, она куда как умней, чем кажется, может, она таится так, что и не поймёшь всё сразу – а я всё уж тут ей и выложу как на духу…

Мои мысли рождают в душе непозволительное замешательство.

– Чего вы ждёте? – спрашивает она робко, словно что-то почувствовав. – Вы хотели что-то сказать мне, кажется? Нет, так отпустите, чего держать-то.

Я не должен давать ей повода, не должен показывать слабость, таким, как она, палец не клади в рот – отхватит всю руку и не подавится, в этом вся её сущность, с доктором они одного поля ягоды. Перед глазами вдруг возникает доктор со своим пронзающим взглядом, который я не раз наблюдал – его взгляд был таким жёстким, что его можно было потрогать рукой. От этого я не гнулся, как бы мне ни было больно и неприятно, я стоял твёрдо перед ним, хотя, думаю, сам доктор и не пытался сломать меня полностью, точно паук, накидывающий паутину. Он сломал бы меня позже, он определённо сделает это, сам или с помощью своих оранжевых и лиловых таблеток.

Вот, сомнение зародилось в душе, и от него никуда не деться, теперь мне нужно считаться и с собственной нерешительностью. Если её хитрость такова, что она водит меня за нос, изображая покорность и согласие, то мне желательно быть осторожнее.

– Ничего ужасного, ничего сверхъестественного, фрёкен, – говорю я, – я не требую ничего, лишь маленькую услугу.

Время моей нерешительности она использовала себе во благо и делает попытку перехватить инициативу.

– Услуга – это ничего, по-вашему? – спрашивает она, оглядываясь по сторонам, так что мне становится трудно поймать её взгляд.

– Совсем ничего по сравнению с тем, что я мог бы попросить, и что вы бы непременно сделали для меня.

Она вздрагивает:

– Вы очень дерзки…

– Небезосновательно, – твёрдо говорю я.

– Думаете, вы можете приказывать мне столь легко, – говорит она, вновь смущаясь, – столь легко, как у себя дома. Но мне так не кажется…

– Могу, можете мне верить, – отвечаю я, – однако, я не думаю, что у меня есть необходимость демонстрировать собственные возможности. Вы ведь поможете мне и так, без того, чтобы я думал, как принудить вас?

Она давным-давно сломлена, но никак не желает сознаться в этом, а мой спокойный тон лишь пригибает её к земле сильнее или сильнее. Тем не менее, её борьба заставляет меня проникнуться к ней симпатией, и теперь я уж постараюсь сделать так, чтобы она не пострадала, если только пойдёт мне на встречу.

– Хорошо, – говорит она, – я постараюсь оказать вам услугу, если таковая будет в моих силах.

– Здесь есть одна девица, – начинаю я, – сиделка или нет – я не знаю, однако она возилась с вдовой Фальк, когда та была жива ещё…

Джулия вдруг усмехается, правда, с такой робостью, что лучше бы ей этого не делать вовсе.

Я спрашиваю:

– В чём дело?

– Простите, – отвечает она испуганно, – но мне вдруг подумалось… Не важно.

– Что мы все одинаковы, – говорю я за неё, – примерно так. Что ж, не буду отрицать очевидного факта – всё так и есть. Правда, знаю, вы имеете дело с господином Фюлесангом, а этот кавалер в прежние времена был куда галантнее, чем теперь. В прежние времена, фрёкен! Знаете, что я имею в виду? Те дни, когда у этой страны был один со Швецией король.

О, об этом скоро даже в книгах не будут писать! Древность Фюлесанга, кажется, навевает на Джулию такой страх, что она проглатывает язык.

– Простите, – повторяет она, заикаясь.

– Нет, что вы, – успокаиваю её я, – всё же вы имеете право думать, что пожелаете. Однако, я бы хотел вас просить не обсуждать мои устремления, и вообще забыть о них, они вас совершенно не касаются. Я ясно высказываюсь?

Она отвечает мне, лишь взяв себя в руки:

– Как вам будет угодно, господин Лёкк. Тех, кто лезет в чужие дела, здесь не жалуют.

– Хорошо, – говорю я, – так что вы мне ответите? Знаете ли вы ту девицу? У неё тёмные волосы и тёмные глаза, а сама она чуть смугловата.

Джулия мнётся и хранит молчание, за её высокой лобной костью происходит какая-то работа, мысли носятся током по сосудам и нервам; этим я слегка озадачен и тут же спрашиваю вновь, растревоженный пуще прежнего:

– Знаете или хоть видели, быть может?

Вместо ответа начинаются обычные женские игры. Она медленно озирается по сторонам, потом вздымает глаза вверх к потолку, затем вовсе отворачивается от меня, словно бы я ужасно обидел её.

– Я легко могла бы не отвечать на эти расспросы… – тихо говорит она.

В её голос вкрадывается лукавое торгашество – она не желает безответных услуг! Но мне уже всё одно – я готов ко всему и иду до конца.

– Тем не менее, вы ответите на них, – говорю я с необходимой твёрдостью в голосе, – и лучше бы нам расстаться друзьями, так, чтобы мне понравилось то, что вы скажете мне.

Она вновь недолго молчит и, наконец, сверкнув глазами, произносит:

– Да, я знаю её, она не была в штате, а лишь персонально при госпоже Фальк, а жила в комнате дежурной сестры, там, во флигеле.

Она, была здесь, всё это время, Ольга была здесь, моя Ольга!

Зажмуриваюсь от внезапно нахлынувших чувств, затем вновь широко распахиваю глаза, жить с нею под одной кровлей вдруг становится для меня причиной ещё чуть подольше погостить на белом свете. На какое-то совсем короткое мгновение я забываю и о сиделке, перед глазами маячит далёкая молодость и прогулки по кладбищу, наши незабвенные дни. Я вновь начинаю сходить с ума, как тогда от докторского кофе, мой разум туманится от всего, что творится кругом – старуха Фальк, госпожа Визиготт, Капитан с Фюлесангом – всё по боку! – всё становится незначительным, обращается в пыль. Нет, я не переступаю через головы и не торгую жизнями, но теперь я бы, верно, послал к чёрту всё, что мне дорого, за пару строчек от неё, всего за пару строчек, неважно каких. За пару строчек, исписанных так хорошо знакомой женской рукой!

– Моя просьба к вам не так значительна, чтобы вы не выполнили её, – говорю я, глубоко дыша, точно юный любовник перед первым свиданием, – я напишу письмо ей, и хочу, чтобы передали его по адресу, а также ответ…

– …Если он будет… – имеет неосторожность заметить Джулия.

Я даже не дослушиваю её.

– Он будет! – кричу в ответ совершенно неожиданно для себя, грубо схватив её за руки. – Слышите, вы? Будет! Не смейте говорить мне обратного! – и, заметив понятное волнение на её лице, как можно более вкрадчиво добавляю: – сделайте всё так, как я вам указал, и ответ будет, без сомнения.

Кровь бросается в лицо, но больше от неосторожности, чем от волнения. И, трепеща и шепча слова извинения, я отпускаю руки Джулии.

– Хорошо, хорошо, я сделаю всё, что в моих силах, – говорит она, и тут же добавляет на всякий случай: – но всё же имейте такт не выходить из себя, если у меня ничего не выйдет. Она ведь такая штучка, себе на уме, насколько мы её знаем. Если она не захочет читать ваши письма, если она разорвёт его на мелкие кусочки, если бросит его мне в лицо с проклятиями в ваш адрес… Словом, если всё обернется не самым лучшим для вас образом, надеюсь, не станете вы винить меня в этом, как сейчас?

– Дайте мне слово, что вы выполните моё поручение, и будьте покойны относительно собственной персоны.

Я говорю насчёт слова, а сам усмехаюсь про себя – полагаться на слово женщины это вне всякого здравого смысла! Но мне ничего больше не остаётся, как преступить этот смысл – коли уж мы тут все больны, – кто телом, кто душой, а кто и безответным чувством, – то следует делать всё против него. Да и есть ли выбор у меня, кроме как пустить в этом всё на самотёк?

– Да, я даю слово, – говорит она, – если вам так угодно.

С письмом для Ольги я не буду медлить, с чем угодно, только не с этим, уже на следующий день оно будет готово и передано Джулии.

VII

И стол убран, и свечи погашены… Все разбрелись-расковылялись по комнатам, в воздухе – лишь незначительный привкус вина. Я морщусь – фюлесангово вино было таким же малоприятным, как и сам Фюлесанг. Слава богу, я почти не пил, оттого имею право рассчитывать на более приятные воспоминания.

А воспоминания идут, как поток, как лавина, сметающая всё на пути, память просыпается, ведомая взорвавшимся только что вулканом чувств и мыслей, но, как оно часто бывает со мной, многое в ней лишено смысла и утрачивается тут же, и лишь изредка разум выхватывает из глухих потёмок души что-то ценное, что внезапно наполняет эту душу благоуханиями. Но мне достаточно и той малости. И так я, один-одинёшенек, и кровь бурлит, совсем как в юности, кровь разносит мою вечную боль по самым дальним закоулкам организма, там, где никогда не болело прежде, начинает подтачивать меня эта безжалостная старуха. Памяти не дано заглушить её, нет, с памяти довольно затмить её, хоть бы и на краткий миг.

Окрест только мрак, и не видно ни зги!

Зверь, в дебрях крадусь, вечной тьмой обуян —

Знать, леший судил помереть от тоски,

Коль болью наполнил скорбящий туман

И выткал из чада распутицу снов,

Что саваном кутают лес у низин,

И память хранят ворожбой голосов,

В которой лишь вечность… И вечно один,

Я снова и снова всё путаю след,

Бросаюсь по кочкам да пням в бурелом,

Ловлю через ветви серебряный свет,

Просящийся робко в мой сумрачный дом…

Так написал я некогда, а теперь память, та самая, седая и древняя, пробуждается во мне – гляди-ка, а ведь вышло так, что и напророчил ты себе крестный путь.

Во тьме кажущихся бесконечными коридоров и рекреаций «Вечной ночи» я брожу бесплотным духом, призраком, подобным тому, что навещал меня не так давно, вернее будет сказать, бог весть когда. Время то сливается, спрессовывается в однообразную тягучую массу, то растягивается, точно каучук, порой оно подобно дрожащему розовому желе или абрикосовой пастиле, и нет в нём ни начала, ни конца, ни даже хоть какой-то крохотной зарубки, чтобы глядя на неё можно было сказать: «Вот, тогда-то я делал то, а тогда-то – это». В этом нет странности, в этом есть неприятие и непонимание, словно бы некто иной, а вовсе не ты, жил за эти годы твоей, полной радостями и горестями, жизнью, словно бы кто-то иной любил и ненавидел, нянчил твою дочь, спал с твоей собственной женой, видел твои собственные сны, пытался воплотить в жизнь твои мечты… Я думаю об этом, и мне становится не по себе. Господи, а тут ещё и эта проклятая боль, грызущая меня через таблетки, уколы и капельницы, и высмеивающая любые потуги от неё избавиться!

Единственное, что успокаивает – тьма! Лишь она по-настоящему добра ко мне, лишь её я считаю самой близкой к себе сущностью, к ней не устаю я обращаться в моменты тревог и волнений. Да, у меня ещё есть тревоги, эти незаменимые спутники жизни, да, у меня ещё есть о чём беспокоиться – я не удивляюсь этому нисколько, скорее я бы удивился наличию пульса на своём запястье, артериального давления и температуры.

Но, тем не менее, всё уходит, уходит, как песок сквозь пальцы…

Скрип старой половицы под ногой – в своих мыслях я так неосторожен, что топчусь возле комнаты дежурной сиделки. Я останавливаюсь, как вкопанный, точно солдат, наступивший на мину и ожидающий зловещего щелчка, означающего, что часы уже начали последний отсчёт. Но всё тихо. Тогда медленно убираю ногу и половица, точно на зло, разражается ещё более громким скрипом. Но в комнате сиделки мёртвая тишина – фрёкен Джулия уснула, хотя должна была бодрствовать всю ночь, пока не явится сам доктор и каблуки его не застучат по мраморной лестнице. О, завтра ей влетит от доктора, но большего удовольствия для неё и придумать сложно.

Я усмехаюсь в темноту пришедшей мне на ум остроте.

– Кто там ещё не спит? – спрашивает вдруг знакомый голос спросонья.

Тогда я прикусываю губу и спешу покинуть это место, точно Улисс, проклятый Посейдоном, продолжая свои вечные странствия.

Коридоры кажутся бесконечными, пространства растянуты так, что и времени едва угнаться за ними, огромная лестница, не менее велика, чем река в пору разлива и таяния снегов, она крута и высока, как водопад. Но моя боль больше их! Она поднимается и опускается, она коварна и непостижима – едва я начинаю думать, что переборол её, силой воли ли, – с помощью ли болеутоляющих средств, которыми пичкают меня здесь, – как она возникает вновь, смеясь над моей глупостью. Да, она кажется бессмертной и со мной поделилась частичкой своего бессмертия – она не хочет отпускать меня, я ей так дорог, что нам никак не расстаться. В душе я давным-давно уже смирился с её присутствием и даже сам не мыслю себя вне её, как бы ни говорил иного, она обязательно живёт во мне, присутствует, хоть бы и в малом количестве. То, от чего не сбежать, делает меня таким, каков я есть. Так пусть она живёт, а я уж запасусь терпением – ведь мне надо с кем-то делиться сокровенным, отчего не с ней?

Хочу написать об этом, но при мне нет пера и бумаги.

Передо мной кают-компания, там нет ни души, и лишь лунный свет заливает её пустое пространство, гардин здесь нет, как и везде в доме – и вот выходит так, что лишь Луна здесь хозяйничает ночью. В коридорах – тьма и глубокая тишина, здесь – чудное серебряное сияние звёздной ночи.

Ковыляю к ближайшему окну: широкое окно о трёх створках, выкрашенное, как и стены, в салатовый цвет, и оно, без сомнения, такое же старое, как и весь дом.

Где-то из этого подоконника торчит ржавый гвоздь, я вытягиваю его, зажимаю едва ли не до крови в руке, а затем царапаю подоконник. «Боль бесконечна» – выходит у меня, а больше я ничего не могу нацарапать. Гвоздь скользкий, он едва держится в руках, он уже весь в моей крови.

Наконец, я зажимаю его большим и средним пальцами правой руки, зажимаю, подношу к запястью левой – вена пульсирует под кожей, её так хорошо видно сквозь старческую кожу, что я не ошибусь. Это легко, как заточить карандаш, как поставить кляксу, раз и всё, кровь в одну сторону, а душа – в ад. Но мне кажется, боль и там найдёт меня, и в ушах моих будет стоять её смех и такое же искреннее томление по моим горестям. И затем я услышу её плач, и она попросит прощения за то, что вынуждена мучить меня вечно. К чему мне её прощение! Это не принесёт облегчения. Нисколько.

Ну же, решайся! Выпей чашечку кофе, выкури любимую сигару, – нет ничего проще, – и покончи со своим существованием, это всё одно. И с тем всё окончится.

Всё, кроме боли, ведь боль бесконечна.

Луна освещает эти робкие, но незыблемые слова на салатовом окне, а я бессильно прикрываю их рукой, а когда отнимаю – буквы окрашены кровью из моей израненной ладони.

Вновь усмехаюсь – а окончится ли?

В мёртвой тишине большого зала слышится вздох, отчётливый и мелодичный, в нём полно усталости, а надежд – нисколько. Я не вздыхал так, это вздох мертвеца, а я ещё жив.

В ужасном волнении роняю гвоздь – он падает оземь со звоном, от которого, кажется, проснулся бы весь ад, если он вообще когда спит; гвоздь падает и некоторое время катается из стороны в сторону по неровностям пола, и звон всё не стихает и не стихает.

Вжимаю голову в плечи, больно в груди, стон рвётся наружу вместо возгласа страха и удивления.

А огромная комната тем временем вновь приходит в движение, вновь слышится вздох, и гвоздь продолжает кататься по полу, словно бы не прошло уже целой вечности с того момента, как я обронил его. В тёмном пространстве тень блуждает по углам, тень страшится быть обнаруженной, спасается от то появляющегося, то исчезающего мягкого света луны, на которую там, в беспредельной выси, то и дело набегают беспокойные облака.

Вновь кто-то вздыхает, а ответом ему странный смех ветра за окном – и мне становится не по себе, прежде я просто был взволнован, а нынче вот испуган, как в детстве, бесконечной тьмой и теми существами, что скрываются в ней. Не тьма ли сама требует назад от меня успокоение и доброту, которую сама же и даровала, меняя его пугающими видениями? О, если так, то это редкостное коварство, изуверское!

Я точно знаю, мой гвоздь всё же пробудил нечто, что уже не человек, либо, возможно, никогда им и не было. Если это просто дух, то это не так плохо, ибо духи почти всегда безвредны, если нечто материальное, то нужно держать ухо востро, или, желательно не связываться с этим вовсе. А тьма, пусть коварна и изменчива по-женски, грешно мне наговаривать на неё, ибо глазу и душе всегда приятна она, всегда отдохновение, и мягка, и милосердна по сути, но не одному лишь живому человеку дарует она свой бархатный покров, а всем, имеющим плоть, так и бесплотным. И было бы наивно думать, что лишь меня она любит и лишь меня привечает.

Зажмуриваясь так, что в глазах появляются слёзы, я наступаю ногой на свой гвоздь, заставляя его замолчать.

Кругом вновь тишина и даже сердце перестаёт биться, как прежде, быстро и неистово, а спокойно и размеренно отбивает такт – тик-так, тик-так, тик-так… Открываю глаза, оглядываюсь – никого нет, тянусь к полу за своим гвоздём; рука вздрагивает, словно не желая подчиняться. И, чуть прогнувшись, застываю каменной статуей, сломанным бурей пополам деревом, разве что корней нет. Через свои башмаки чувствую холод пола, он заползает на меня по ноге, как змея и медленно-медленно пожирает. Это хорошо, я надеюсь, холод принесёт мне облегчение, ведь холод спасает от любой боли, не ставя никаких условий, ничего не требуя взамен. Это хорошо, и я жду, объятый дрожью надежды.

Опять вздох! Ах ты, Господи…

Съёживаюсь, а страх-то, страх больше не возвращается, будто бы и вовсе не было его, ожидание чего-то неведомого обращает мою душу к радости, и я так же вздыхаю в ответ, и это вздох облегчения. Боль чуть притупляется, слава Богу, но я не знаю, как долго смогу протянуть ещё без красных таблеток и без уколов.

А кругом странный шум, и это шумит вовсе не в моих ушах, и вовсе не ветер за окном; больше нет тишины, тишина разрушена, разбита, катится по полу мириадами осколков, корчится в свете Луны, мерцая загадочным сиянием. Кажется, тьма оживает, кажется, это она всё дышит и дышит, оглядывая меня с ног до головы – мол, кто ты, и каков ты есть. И я с ней лицом к лицу, я мрачен и суров, совсем не дружелюбен и ей это не по нутру, вот как.

И через силу, сквозь то затухающую, то вспыхивающую боль, я заставляю себя улыбнуться ей. Видно, выходит не очень, но что есть, то есть. Я выпрямляюсь медленно всё с той же улыбкой и пожимаю плечами, будто извиняясь перед всей Вселенной за свою неодолимую грусть.

Нашел, за что виниться! Кому какое дело!

А шум всё усиливается, пустое доселе пространство наполняется звуками шагов, громких и не очень, вновь вздохами, даже всхлипываниями, стонами. Тьма выбрасывает всё, что накопила за последнее время, думаю я. Оно и понятно – кому в радость хранить воспоминания о сморщенной коже, гнилых зубах и шаркающей походке! Всё это мы и есть, мы, «овощи».

Внезапно, так же, как и началось, всё стихает. Я слышу всё те же знакомые вздохи, тяжёлые, но тихие, умиротворенные, с одной и той же периодичностью, а на душе у меня невероятно спокойно, как и в самые радостные мгновения жизни; и даже о боли своей на время я забываю. Чем объяснить всё это? Наваждением, смятением, одиночеством… Нужно ли объяснять? Быть может, просто пришло время слышать всё то, что я слышу, и чувствовать то, что я чувствую. Просто пришло время… Да, мне никуда не деться, никуда не спрятаться от этого, покуда я жив.

Время идёт, я не злюсь, не ругаюсь ни на кого. Я поднимаю гвоздь и царапаю им свою руку чуть повыше запястья – это происходит мгновенно и спонтанно, и вряд ли я успеваю сообразить, что творю. Но резкая боль, появившаяся в руке, становится моим факелом, мерилом всех моих проблем, я сосредотачиваюсь на ней, предавая забвению всё прочее, она заслоняет собой ту другую боль; она видится мне более естественной и непосредственной, оттого ей я рад несказанно. Она временна, скоро она уйдёт, забрав с собой мимолётную радость.

Несколько жалких капелек крови лениво, словно бы нехотя, падает на пол – затмение минует, и я понимаю, что по-прежнему жив. Ольга, видишь, я не могу убить себя, я раз за разом промахиваюсь, я – трус, но тому виной ты и только ты…

Опять вздох… Что за наваждение! Кто-то смотрит на меня, смотрит пристально и молчит. Я озираюсь, вперивая глаза в сумрак, стараясь поймать взглядом ускользающий луч лунного света, озираюсь и вижу силуэт, тёмно-серое нагромождение.

Медленно-медленно, стараясь не шуметь вовсе, подкрадываюсь. Страха и след простыл, есть любопытство, интерес перед неизведанным. Но скоро я понимаю, что причиной всему – старуха Фальк, всё сидящая там, где оставили её «овощи», с головой чуть склонённой к давно затихшей трубе патефона. Её просто забыли здесь, бросили, уже второй раз за недолгое время – сперва родственники, теперь постояльцы «Вечной ночи», «друзья» по несчастью. Её бросили, а сама она уйти не может, ведь она давным-давно мертва, мертвее не бывает…

Вот, некоторые вопросы обретают ответы, разве что я не могу понять, отчего мне казалось, будто кто-то здесь так тяжело дышал. Ну, да это ведь может быть случайностью, игрой разума, выдумкой моей собственной души… Отчего нет. Ведь может быть?

Мёртвая старуха опять вздыхает, но я не придаю этому никакого значения. Я легко могу приказать ей не делать так, и она послушается меня, точно ягнёнок пастыря – никуда не денется! – ведь она дышит лишь в моём разуме.

Ну, прикажи, раз так, чего ты медлишь?

Мысли полны смущения – беру стул и сажусь напротив покойницы, заглядывая ей в лицо. Оно кажется спокойным и не выражает ничего, глубоких морщин почти нет и лицо вполне себе даже молодо, разве что седые пряди, ниспадающие на узкий лоб, делают этот вид обманчивым.

И что, ты пришёл сюда, чтобы разглядывать её? Не медли, она не воскреснет и не станет молодой в самом деле – это смешно, такие фокусы не случались уж почти две тысячи лет, с той поры, как по иссушенной жарким солнцем Галилее странствовал один Праведник.

Хорошо, я сделаю так, но лишь когда захочу, а теперь я хочу смотреть на неё, ведь эти её волосы расчёсывала она, моя Ольга…

Её руки ледяные и рот вдруг кривится, будто усмехаясь. Ольга!? Кому ты веришь, кого слушаешь?! Неужто, собственное жалкое стремление задержаться подольше на этом свете? Не смешно ли самому? Быть может, ты станешь домогаться её, писать письма и смачивать бумагу в приворотном зелье, припадать к её ногам, сочинять стихи? Или тайком вырвешь пару волосков из её причёски, чтобы провести с ними магический ритуал? Ты, старый дуралей… Всё прошло, ничего не вернуть, ты умираешь!

Да, умираю, умираю, так что с того? Я никогда не прятался и никогда не боялся этого – узнав о том, я почувствовал облегчение, не ужас. Так ведь проститься с тем, что было дорого мне при жизни, не возбраняется.

Не возбраняется… Но те ли мысли царят в твоей голове, и те ли сны видишь ты?

Что тебе-то до них? Ты ведь мертва уже, я ещё здесь, и меня занимают совсем другие вещи, чем тебя, и совсем другие люди.

Старуха вздыхает…

Я вдруг прихожу в себя и с волнением чувствую, что до сих пор держу её за руки и вглядываюсь в немое лицо, точно говоря с ней и ожидая ответа. И рот её взаправду чуть приоткрыт, будто в усмешке, и на застывших веках царит полутень.

Злость охватывает меня, злость и гнев, вскакиваю, как угорелый, отринув старуху прочь, и едва ли не кричу:

– Закрой рот, слышишь, ведьма! Я приказываю тебе, я, всё ещё живой, и ты должна повиноваться, ведь тебя нет больше и говоришь ты со мной только в моей голове!

А она молчит, она беззвучна, с полуоткрытым ртом и умиротворенным лицом, она всё слушает и слушает аргентинские танго, прильнув ухом к трубе патефона. Кажется, она спит, как тогда в парке под массой одеял, и мечтает о чём-то во сне, и сон этот её так спокоен, что мало чем отличается от смерти. Кажется, она внимает музыке сквозь сон, и та успокаивает её, не даёт проснуться и вновь окунуться в море жизненных невзгод и неурядиц.

Медленно это спокойствие переходит и ко мне, трансформируясь в равнодушие.

Разве ж мои руки не так холодны, как её? Разве ж я не одной природы с ней, не создан из той же плоти по образу и подобию?.. Да, она мертва, но я в скорости буду таким же, а, может так статься что и хуже; может, я не помолодею по смерти так, как она, и морщины на моём челе не разгладятся, может, то, что пожирает меня изнутри, начнёт жрать и снаружи, и я сгнию ещё прежде того, как уйду в землю… Так чем мы отличаемся? Она уже спит, я ещё нет.