Читать книгу "Историк и власть, историк у власти. Альфонсо Х Мудрый и его эпоха (К 800-летию со дня рождения)"

Хосе Мануэль Ньето Сория
Модель монархической власти Альфонсо X в политических конфликтах Кастилии эпохи Трастамара

Ведущая роль наследия Альфонсо Х в урегулировании политических конфликтов эпохи Трастамара вырисовывается уже в самом начале политических притязаний новой династии.

Событие, которое следует выделить в этом контексте как отправной пункт применительно к монархии Трастамара, – это кортесы, созванные в Бургосе в 1367 г. Тогда, еще при жизни Педро I, будущий Энрике II на институциональном уровне искал средства легитимации своей власти, которое позволило бы ему предстать перед лицом своего королевства полноправным монархом. Со всей торжественной церемониальностью, он отметал любые сомнения относительно законных основ своей монархической власти, законности своих притязаний. Таковым Энрике представляет себя в обращении к консехо Толедо относительно договоренностей, достигнутых на кортесах, созванных тем, кто, по сути, еще не являлся королем: «Otrossy por quanto nos ffeziemos estas dichas Cortes de priesa, por que tenemos de fazer e de librar otras cossas algunas que son nuestro seruicio e pro e onrra de nuestros rregnos et non podemos declarar algunas cosas que teníamos de ordenar; conffirmamos todos los ordenamientos que el dicho Rey nuestro padre, que Dios perdone, mandó fazer en las Cortes de Alcalá. Et otrossy confirmamos las Partidas e las leyes que fueron ffechas en el tienpo delos rreyes onde nos venimos, e mandamos que sean guardadas e conplidas ssegunt que se guardaron e conplieron en el tienpo del dicho Rey nuestro padre»[591]591
   «Кроме того, поскольку мы созвали эти кортесы в спешке, ибо должны были исполнить и разрешить некоторые другие дела, которые находятся в нашем ведении и способствуют славе и чести наших королевств, и не можем объявить о некоторых делах, повелели исполнить; мы подтверждаем все уложения, которые названный Король, Наш Отец, да простит Его Бог, велел осуществить на кортесах в Алькале. Кроме того, мы подтверждаем Партиды и законы, которые были составлены во времена королей, бывших прежде Нас, и повелеваем, чтобы они соблюдались и исполнялись так, как они соблюдались и исполнялись во времена названного короля, Нашего отца» (Cortes 2: 155).


[Закрыть].

Таким образом, на этих первых кортесах соединялись воедино династическая и правовая легитимность того, кто претендовал на роль нового монарха, ставшего единственным законным наследником короны Альфонсо XI в полном соответствии с правом, провозглашенным этим монархом в его «Уложении Алькалы-де-Энарес» (Ordenamiento de Alcalá de Henares) 1348 г.; это право было ничем иным, как Партидами, признаваемыми в качестве основного источника королевского права, действующего в королевстве. В то же время оно являлось своего рода средством возвращения того, что выглядело как правовые нормы, уходящие корнями в законодательство Мудрого короля, в полной мере введенные в действие Альфонсо XI; теперь оно представлялось восстановлением того, что было ухудшено Педро I, свергнутым с престола, поскольку он был королем незаконного происхождения, правившим ненадлежащим образом.

С преодолением фазы гражданской войны и с окончательным воцарением династии Трастамара, деятельность кортесов стала значимым показателем решающей роли наследия Альфонсо X, и, особенно, действия Партид, выступавших основным законодательным памятником, применявшимся для решения широкого круга самых разных вопросов[592]592
   Об этой ценности права Альфонсо X в эпохе династии Трастамара см.: Nieto Soria 2021: 80–91.


[Закрыть]. Все это косвенно предполагало определенную модель монархической власти, что проявилось в самых разных сферах, таких как воплощение некоторых идей, относившихся к религиозной реформе, проведенной на кортесах в Бривьеске в 1387 г., с прямыми обращениями к Седьмой Партиде (тит. 23[593]593
   Cortes 2: 364.


[Закрыть] и 28[594]594
   Ibid: 365.


[Закрыть]), а также в том, что касалось регулирования судебных исков[595]595
   Ibid: 372–376.


[Закрыть] и вызовов в королевский суд на кортесах в Мадриде в 1435 г.[596]596
   Cortes 3: 222.


[Закрыть], или процедуры посвящения в рыцари, установленной на кортесах в Мадригале в 1476 г.[597]597
   На Кортесах в Мадриде (1476 г.). См.: Cortes 4: 78–79.


[Закрыть] Кроме всего прочего[598]598
   Например, на кортесах в Толедо (1480 г.) по вопросу о королевской пятине: Cortes 4: 187–188.


[Закрыть], не следует забывать о главном проявлении этой решающей роли Партид как источника права при утверждении той модели монархической власти, которая была выработана в ходе кортесов в Ольмедо в 1445 г.

Аналогичным образом, применительно к сфере комментирования правовых памятников, уже в начале XV в. действовал Висенте Ариас де Бальбоа[599]599
   Cerdá Ruiz-Funes 1951–1952: 731–1141; Pérez Martín 1984: 33–215.


[Закрыть], на тот момент являвшийся одним из самых выдающихся юристов, активно занимавшийся составлением глосс к законодательству Альфонсо Х. Он очертил как юридический, так и политический концептуальный горизонт, в направлении которого развивалась юридическая мысль последующих десятилетий; этот горизонт был задан ничем иным, как «Королевским фуэро» или «Семью Партидами». Последние присутствовали также в его рассуждениях о праве престолонаследия, которое обсуждалось в связи с поиском наследника короны Мартина I Арагонского, который был решен «Соглашением в Каспе», открывшим доступ представителю династии Трастамара на арагонский трон[600]600
   Arias de Balboa 1999: 324.


[Закрыть]. Такое внимание было лишь предвестием признания законодательства Альфонсо X другими кастильскими юристами XV в., такими, как влиятельный и трудолюбивейший королевский секретарь Фернан Диас де Толедо, епископ Алонсо де Картахена, или, уже во времена Католических королей, знаменитый правовед Алонсо Диас де Монтальво.

Комплексное понимание того, что являлось следом влияния модели монархической власти Альфонсо Х (отразившейся, главным образом, во Второй Партиде) на развитие механизма урегулирования конфликтов в Кастилии эпохи Трастамара, позволяет зафиксировать присутствие этого влияния в следующих областях:

1. Малолетство короля и связанные с ним конфликты.

2. Расширение законодательной власти короля.

3. Рыцарский идеал эпохи Трастамара.

4. Модель монархической власти в контексте битвы Ольмедо (1445 г.).

5. Сохранение наследия Альфонсо Мудрого в правление Католических королей.

После исследования проблемы в этих пяти измерениях будет сделана попытка сформулировать некоторые выводы.

Уже сама история династии не заставляет долго искать доказательства важности неразрывной связи деятельности ее представителей в сферах законодательства и политики с особой ролью «Партид». Это четко видно в случаях особенно сложных ситуаций, таких как малолетство тех, кто должны были занимать престол слишком рано, и повторилось сначала в 1390 г., а затем в 1406 г.

И в одном, и в другом случае участие кортесов было решающим фактором в процессе разрешения проблем, возникавших из-за малолетства королей. Значимости их роли весьма способствовало то внимание, которое уделялось правовым нормам, касающимся несовершеннолетия, содержащимся в «Семи Партидах» и «Зерцале законов».

В случае Партид, хотя и не учитывались положения об определяющей роли распоряжений, оставленных покойным королем, однако принимались во внимание нормы, регламентировавшие случаи, когда таких распоряжений оставлено не было и предписывалось «ayuntar allí do el rey fuere todos los mayorales del reyno, assi como los prelados e los ricos omes, e los otros omes buenos e honrados de las villas; e desque fueren ayuntados, deuen jurar todos sobre los Santos Euangelios, que caten primeramente seruicio de Dios, e honrra e guarda del Señor que han, e pro comunal de la tierra del Reyno, e segund esto, escoja tales omes, en cuyo poder metan, que le guarden bien e lealmente»[601]601
   «Собрать там, где умер король, всех высокопоставленных людей королевства, а именно, прелатов и магнатов, а также добрых и почетных людей из городов; и как только они будут собраны вместе, то должны поклясться на Святом Евангелии, что, прежде всего, послужат во имя Бога, и чести и защиты своего сеньора, над ними поставленного, и общего блага территории королевства, и вслед за этим пусть он выберет таких людей, под чью власть он будет передан, и чтобы они служили ему достойно и должным образом» (Partid. II.15.3).


[Закрыть].

Со своей стороны, «Зерцало» предписывало в таких случаях участие прелатов, магнатов, рыцарей, идальго и добрых людей из городов, и все они должны были действовать воедино, «porque a todos tañe fecho del rey e todos y an parte»[602]602
   «Поскольку каждого касается возведение короля на престол и все должны в этом участвовать» (Espéculo. I.16.5).


[Закрыть]. Таким образом, в этом правовом памятнике представлено положение «quod omnes tangit ab omnibus deben approbari» [ «то, что касается всех, должно быть одобрено всеми». – Прим. пер.], старый принцип Юстинианова частного римского права, относящийся к распоряжению имуществом несовершеннолетних их опекунами, который, кроме того, в юридическом плане также способствовал возникновению сословно-представительных учреждений начиная с XIII в.[603]603
   Congar 1958: 210–219. Относительно исторической перспективы: Maravall 1973: 173–190.


[Закрыть] Возможно, в этих правовых обстоятельствах можно увидеть, помимо прочего, достаточное обоснование определяющей роли кортесов в составлении основополагающих политических соглашений, устанавливавших режим регентства. Не упоминая их напрямую, правовое наследие Альфонсо X поставило кортесы в центр любого процесса установления порядка перехода престола к малолетнему королю. Кроме того, этому способствовала и конкретная ситуация, в которой происходило наследование престола умершего Хуана I. Ее условия предопределили ту особую роль, которую сыграло завещание этого короля и противоречия правовых положений, в нем содержащихся[604]604
   О завещании см.: Montes Romero-Camacho 1998: 438 (nota 3).


[Закрыть]. Наследование престола, таким образом, осуществлялось не в отсутствие завещания, поскольку в этом случае оно наличествовало. Действительно, завещание было составлено 21 июля 1385 г. в Селорику-да-Бейра, в разгар португальской кампании, которая несколькими днями позже закончилась сражением при Алжубарроте. Существование этого завещания с юридической точки зрения не могло быть проигнорировано. Согласно упомянутым выше положениям Партид, текст завещания как изъявления королевской воли должен был сыграть определяющую роль в момент оформления регентства. Между тем, на самом деле, с момента его составления прошло уже значительное время, что могло поставить под сомнение возможность его применения.

При задействовании кортесов и связанного с этим участия представителей городов было обеспечено уместное в данном случае формирование Регентского совета. Оно, одновременно, и ограничивало возможности для неизбежной критики за нарушение королевского завещания (в противовес тому, что предписано в законе «Семи Партид»), и использовало такую процедуру принятия решений, которая, в отсутствие короля, опиралась на волю всего королевства. В то же время норма самих Партид передавала кортесам (пусть и не упоминая их) основополагающую функцию осуществления любого акта применения положений о престолонаследии, когда намекала на «ayuntar allí do el rey fuere todos los mayorales del reyno, assi como los prelados e los ricos omes, e los otros omes buenos e honrados de las villas», при возможности трактовки этого пути как подходящего средства для установления порядка престолонаследия, включая случаи сомнений в обоснованности применения королевского завещания[605]605
   «Собрать там, где умер король, всех высокопоставленных людей королевства, а именно, прелатов и магнатов, а также добрых и почетных людей из городов». О кортесах периода составления «Семи Партид» см.: O’Callaghan 1989: 35ff.; Ayala Martínez, Villalba y Ruiz de Toledo 1990: 39–270.


[Закрыть].

Таким образом, хотя сами «Семь Партид» не приобрели статуса обязательного и определяющего источника права, их положения о престолонаследии сыграли решающую роль в обосновании процедур, касающихся первого случая несовершеннолетия наследника, с которым пришлось столкнуться монархии Трастамара. Что, в свою очередь, создало прецедент, который впоследствии стал определяющим в ситуации второго случая наследования престола несовершеннолетним, обусловленного ранней смертью Энрике III.

В политической мысли круга Альфонсо Х существовало явное стремление способствовать монополизации законодательной власти в руках короля, к тому, что можно перевести как «тенденция к многократному расширению сферы действия королевских законов»[606]606
   González Alonso 1995: 47.


[Закрыть]. В законодательстве Альфонсо повсеместно встречаются указания на то, что король собирал совет, чтобы сформулировать тот или иной закон, но при этом законодательство всегда уклоняется от замечаний, касающихся ограничений законодательной инициативы короля. Точно так же в праве Альфонсо ничто не позволяло обосновывать подчинение короля правовой системе. Соответственно, когда во Второй Партиде поднимается вопрос о характеристике тирана и устанавливается до восьми качеств, связанных с этим статусом и определяющих управление королевством, но ни в одном из них не идет речи о неисполнении предписаний закона со стороны короля. Как следствие, законодательство и политическая мысль круга Альфонсо Х, а в особенности – Вторая Партида, синтезировавшая их принципы наиболее полно, создавали многочисленные возможности формирования в будущем абсолютистской концепции королевской власти, подобной той, что делала первые шаги в эпоху Трастамара.

В период формирования модели абсолютной монархии во главе с королем, освобожденным от действия закона, законодательная деятельность одновременно обратила свой взор на организацию судопроизводства, прописанную в «Семи Партидах», что нашло отражение в знаменитой и важной прагматике 1427 г., которая утвердила авторитет свода во всех вопросах, касавшихся формы ведения дел, которой должны был следовать судебные учреждения[607]607
   Pérez de la Canal 1956: 659–568.


[Закрыть]. Соответствующие нормы являются дополнительным свидетельством того, что законодательство Альфонсо Х воспринимало себя как наиболее действенную основу правового порядка в процессе трансформации складывающейся модели монархической власти.

В рамках той же траектории следует рассматривать идентификацию Хуана II с моделью короля-творца права, не зависящего от своих собственных законов, обладающего королевскими прерогативами и наделенного неоспоримым верховенством в вопросах осуществления правосудия; именно эта цель определила провозглашение «Королевского уложения Медины-дель-Кампо» (1433 г.)[608]608
   Nieto Soria 2000: 57–61.


[Закрыть]. Кроме того, в его тексте явным образом подчеркивается авторитет Партид[609]609
   Nieto Soria 2000: 61.


[Закрыть] в отношении вопросов правового характера, в числе которых – вызовы в суд[610]610
   Положение 10 из «Королевского уложения Медины-дель-Кампо» (1433 г.), которое воспроизводит текст прагматики 1419 г.


[Закрыть] и процессуальные нормы, которые следовало применять в ходе судебных процессов[611]611
   Положение 36 из «Королевского уложения Медины-дель-Кампо» (1433 г.), которое воспроизводит текст прагматики 1427 г.


[Закрыть].

Относительно принципов функционирования института королевской власти под эгидой права Альфонсо X следует рассмотреть гипотезу о возможном влиянии Второй Партиды на реорганизацию королевского двора, что могло отразиться в известных «Установлениях Гвадалахары» (Ordenanzas de Guadalajara) 1436 г. Совпадение значительной части представленных там должностей с теми, которые фигурируют в описании двора, составленном Мудрым королем, и которые перечислены в девятом титуле этой Партиды, может свидетельствовать об этой тенденции применительно к контексту, в котором его законы с течением времени должны были приобретать все большее значение.

Модель монархической власти определялась не только тем, что касалось ее непосредственно, но и тем, как проявлялись другие существенные элементы политической системы, способствовавшие формированию определяющих очертаний монархии как таковой, являвшейся следствием определяющей связи с ней этих элементов. В качестве такого элемента выступало и рыцарское сословие.

Хорошо известна ведущая роль Второй Партиды в определении рыцарского статуса, как его понимали в Кастилии XV в.[612]612
   См.: Pérez Martín 2001: 13–26.


[Закрыть] Соответственно, можно утверждать, что основные кастильские авторы той эпохи, которые уделяли какое-либо внимание теме рыцарского сословия, воспринимали как бесспорно авторитетные тексты титулов 21 и 26 Второй Партиды. Учет этого фактора может оказаться весьма существенным фактором применительно к трем авторам, которые, безусловно, являлись наиболее авторитетными в вопросах, касавшихся трактатов о рыцарстве; речь идет об Алонсо де Картахена, Диего де Валера и Фернане Мехиа.

Алонсо де Картахена находится под абсолютным влиянием законов Второй Партиды как в случае его «Учебника рыцарей» (Doctrinal de caballeros), так и в его ответе на «Вопрос» (Qüestión)[613]613
   Подробный анализ данного аспекта см.: Fernández Gallardo 2000.


[Закрыть]. В последнем сочинении, пытаясь ответить на вопрос, поставленный маркизом де Сантильяна, он прибегает к тексту Альфонсо X, чтобы подойти к объяснению этимологии понятия «milles» (sic)[614]614
   Gómez Moreno 1985: 354.


[Закрыть]. В первом же из названных трудов, «Учебнике рыцарей», пытаясь систематизировать нормативное регулирование статуса рыцарства, епископ Бургоса принял во внимание прежде всего титулы 21, 22 и 26; четыре книги, которые составили его произведение, были выстроены при непосредственной опоре на ту же часть Партид[615]615
   Gómez Redondo 2002: 2870–2871.


[Закрыть].

В свою очередь, Диего де Валера периодически касался концепции монархической власти, толкуя аспекты Второй Партиды, затрагивающие проблему рыцарства. Как показал профессор Родригес Веласко применительно к проблеме постоянных обращений Диего де Валера к Партидам в том, что касается статуса рыцарства, «в частности, принципы последнего Диего де Валера распространяет на всю социальную систему и, прежде всего, на модель королевской власти»[616]616
   Rodríguez Velasco 1996: 268–269.


[Закрыть]. Вероятно, в случае Валеры речь идет об одном из наиболее показательных случаев использования Второй Партиды для определения четких рамок отношений между монархией, претендующей на абсолютный характер, и рыцарством, считавшим себя неотъемлемой частью контекста этого монархического проекта[617]617
   Weiss 1992: 9–39.


[Закрыть].

Фернан Мехиа подходит к своему трактату «Об истинном благородстве» (Nobiliario vero), по его собственному утверждению, «с фундаментальностью, заимствованной из Второй Партиды», исходя главным образом из текста этого памятника, давая характеристику рыцарства как института. Это отразилось в повторяющемся бесконечном цитировании текста Альфонсо X на протяжении всего этого трактата[618]618
   Mexía 1992.


[Закрыть].

В соответствии с этой логикой, на кортесах в Мадригале в 1476 г. была ясно подчеркнута высочайшая значимость модели рыцарства, заимствованной из Партид; она четко определялась отношениями служения и подчинения монархии как единственному обладателю права на посвящение в рыцари, что полностью соотносилось с положениями Партид. Таким образом, именно через обращение к Партидам на этих кортесах уже в начале правления Католических королей разрешались любые сомнения относительно посвящения в рыцари, оставляя эту сферу исключительно в компетенции короля[619]619
   Cortes 4: 78.


[Закрыть].

Именно кортесы в Ольмедо в 1445 г. окончательно обозначили ведущую роль модели монархической власти, основанной на положениях Второй Партиды, охарактеризовав ее как сущность теории монархии эпохи Трастамара.

Мне кажется несомненным то, что именно влияние Второй Партиды могло лежать в основе тенденции к теологизации королевской власти, которая обретала контуры абсолютной – такой, какой она предстает на кортесах в Ольмедо в 1445 г., где было разъяснено, что интерпретация королевской власти в духе абсолютизма многое восприняла из «отражения богословского понимания власти Бога»[620]620
   Maravall 1972: 283.


[Закрыть]. Из этого положения могли вытекать следствия, вполне соответствовавшие вопросам, столь значимым для осуществления королевской власти в том, что касалось судопроизводства и назначения наказаний[621]621
   Rodríguez Flores 1971: 80.


[Закрыть], с акцентом на божественные истоки королевского правосудия[622]622
   Torres Sanz 1985: 25–26.


[Закрыть].

Последние следует также искать в том значительном внимании, которое далее будет уделено им в теории политики и права, восходящей к «Семи Партидам» Альфонсо X. В этой теории, что вообще характерно для образа мыслей Мудрого короля, указания на божественное происхождение королевской власти выступают в качестве ключевой особенности. Аспект, связанный с теологизацией королевской власти, занимает центральное место в процессе легитимации абсолютистских претензий Короны. С точки зрения теологической перспективы любое королевское решение может быть оправдано, поскольку, в конечном итоге, его всегда можно связать с волей самого Бога, что особенно важно применительно к отправлению правосудия и, в особенности, всего, что относится к назначению наказаний[623]623
   Rodríguez Flores 1985: 80.


[Закрыть], и что, таким образом, подчеркивает божественное происхождение королевского правосудия[624]624
   Torres Sanz 1985: 25–26.


[Закрыть].

Начиная именно с 1445 г., одновременно со значительным укреплением абсолютистских тенденций во власти кастильского короля, стало увеличиваться количество отсылок к тезису о божественном происхождении королевской власти. Ничто не может служить лучшим подтверждением этого факта, чем текст постановлений кортесов в Ольмедо, выступающий прямым отражением идей, усвоенных из Второй Партиды. В этом тексте, наряду с восприятием короля в качестве помазанника и викария Бога, – что возвышало его над любым возражением со стороны населения его королевства[625]625
   Cortes 3: 458: «…Que ninguno non sea osado de tocar en su rrey e prinçipe commo aquel que es ungido de Dios nin aun de rretraer nin dezir del ningunt mal nin aun lo pensar en su espiritu, mas que aquel sea tenido commo vicario de Dios e onrrado commo por esçelente e que ningunt non sea osado dele rresistir, porque los que al rrey rresisten son vistos querer rresistir ala ordenança de Dios».


[Закрыть] – абсолютно четко устанавливается положение монарха, поставленного над законами, что вновь обосновывается фактом его богоизбранности[626]626
   Cortes 3: 483: «…Por que cosa seria muy abominable e sacrilega e absurda e non menos escandalosa a toda buena poliçia e rrazon natural e a todo derecho canonico e çevil, e enemiga de toda justiçia e lealtat, mayormente de las leyes de vuestros rregnos, si el rey cuyo coraçon es en las manos de Dios, e lo el guia inclina a todo lo quel plaze, el qual es vicario e tiene su logar enla tierra e es cabeça e coraçon e alma del pueblo, e ellos son sus mienbros, al qual ellos natural mente deuen toda lealtat e fidelidat e sujeçion e obediençia e rreuerençia e seruiçio, e por el se ha de guiar e mandar el derecho del poderio, el qual es tan grande, especial mente segunt las leyes de vuestros rregnos que todas las leyes e los derechos tienen so si, por que el su poderio non lo ha delos omes mas de Dios, cuyo logar tiene en todas las cosas tenporales».


[Закрыть].

Действительно, с точки зрения развития ключевых аргументов применительно к модели монархической власти, выдвинутых в Ольмедо, оказывалось недостаточно простой более или менее объективной и нейтральной отсылки к закону Альфонсо Х. Необходимо было, кроме того, дать этой модели такую интерпретацию, которая соответствовала бы только концепции обожествленной монархии, явно абсолютистской по своей форме. С этой целью законодатель исходил из представления о божественности королевской власти через придание королю статуса помазанника и викария Бога, что само по себе предполагало, что «quelos que al rrey rresisten son vistos querer rresistir a la ordenanza de Dios»[627]627
   «Те, кто сопротивляются королю, выглядят как желающие противиться Божественному установлению» (Cortes 3: 458).


[Закрыть].

Установленный, таким образом, принцип незыблемости королевской власти, получал развитие, начиная от самого процесса отбора тех законов Второй Партиды, которые содержали идеи, наиболее совместимые с концепцией абсолютной монархии, что вело к использованию, главным образом, тех законов Партид, которые, главным образом, относились к следующим титулам 1 (озаглавленный «Об императорах, королях и других могущественных сеньорах»), 2 («О том что королю надлежит знать, любить и бояться Бога»), 13 («О том что народу следует знать, и любить, и бояться, и охранять, и чтить Короля») и 19 («О том что народ должен охранять Короля от его врагов»)[628]628
   Cortes 3: 461–485.


[Закрыть].

Одно только простое перечисление этих титулов уже дает представление о том, что все законы, включенные в постановление кортесов в Ольмедо, были отобраны явно для утверждения неоспоримого превосходства монарха, либо для перечисления обязанностей вассалов по отношению к нему и многочисленных нерушимых прав, которыми последний обладает в отношении первых. И, напротив, не было включено ничего из того, что говорило бы об обратном, то есть из числа норм, устанавливавших обязанности короля перед его вассалами. Несомненно, мы имеем дело не просто с определенной формой обнародования Второй Партиды и наделения ее юридической силой: прежде всего речь идет об использовании ее в качестве инструмента легитимации модели монархической власти, отождествляемой с тем, что являлось явно проабсолютистской тенденцией. Это обращение к памятнику в конкретных политических интересах, выходящее за рамки простой попытки придания юридической силы определенным законам Альфонсо Х, становится очевидным, когда приводятся положения о наказаниях тех, кто пойдут «contra las otras leyes de vuestros regnos asi delas Partidas commo delos ordenamientos rreales que fablan çerca dela rreuerençia e obediencia e sujeción e naturaleza e fidelidad e omilldat e lealtad e onestat quelos obedientes e leales vasallos deuen e son tenudos asu rrey e sennor natural»[629]629
   «… против других законов ваших королевств, а именно Партид, служащих королевским уложениям, которые говорят о благоговении, и послушании, и подчинении, и зависимости по рождению, и верности, и смирении, и лояльности, и честности, которые покорные и верные вассалы обязаны блюсти перед лицом своего короля и сеньора по рождению» (Cortes 3: 492).


[Закрыть]. Кроме того, в завершение фрагмента используется возможность для предотвращения любой попытки альтернативной интерпретации Партид, не соответствующей версии, установленной кортесами в Ольмедо; король утверждает: «rreuoco qualquier otro entendimiento quela dicha ley dela Partida <…> han o aver puedan en contrario» [ «воспрещаю любые иные толкования указанного закона Партиды <…>, которые существуют или могут существовать в противовес (установленному)»]. Это утверждение отражало, до какой степени сознательным являлось настаивание на единственно возможной интерпретации по отношению к тексту Альфонсо X[630]630
   Cortes 3: 493.


[Закрыть].

Как я уже отмечал в другом месте[631]631
   Nieto Soria 1998: 181–182.


[Закрыть], на кортесах в Ольмедо была предложена структурированная и органичная модель королевской власти. Правда, эти структурированность и органичность не отвечали существовавшему положению, а скорее являлись прямой производной от текста Второй Партиды[632]632
   Хотя и с соответствующими дополнениями, относящимися прежде всего к области политической теологии и правовой характеристики королевской власти. Относительно первого аспекта, относящегося к сфере политической теологии, см.: Cortes 3: 483–484. Что же касается правовой характеристики, то здесь, в частности, можно выделить нюансы, связанные с законодательной функцией короля и ее институциональной связью с законами королевства; см.: Cortes 3: 490–491.


[Закрыть]. Последняя, украшенная некоторыми риторическими оборотами, монотонно присутствовала, приспосабливаясь, – как рыба к жизни в воде, – в своем стремлении отстоять модель монархической власти в противовес реальной ситуации. Теперь эта модель открыто продвигалась в противовес акту измены, подобному действиям того, кто привел короля на поле брани с несколькими мятежными грандами королевства. Подчеркивались теоцентрические основы и черты абсолютизма, защищенные от любого противодействия или неприязни – таких, какие исходили от группировки, возглавлявшейся арагонским инфантом. Но основная разница между двумя памятниками, – текстом Второй Партиды и постановлениями кортесов в Ольмедо, – заключалась не столько в их содержании, сколько в том, что кортесам в Ольмедо предшествовала конкретная административная практика, отсутствовавшая в случае свода законов Альфонсо Х: в этой практике в течение двух предшествующих десятилетий применялись те политические и правовые принципы, которые теперь стали неотъемлемыми составляющими модели монархической власти. Следствием этого явилась практически полная тождественность содержания основных законов Второй Партиды, касающихся королевской власти, и их изложения в постановлениях кортесов в Ольмедо; на самом деле эта тождественность скрывала глубокое различие двух текстов. В сущности, это различие вполне ощутимо. Во Второй Партиде в качестве политического идеала предстает фигура короля, действующего как главный законодатель, что, в свою очередь, включало в процесс функционирования королевской власти законотворческую функцию, применявшуюся при полной свободе инициативы, причем правитель освобождался от исполнения своих собственных законов; однако эта картина представлялась как политический проект для воплощения в будущем. Напротив, на кортесах в Ольмедо текст Партид использовался для правовой защиты короля, который на протяжении двух десятилетий демонстрировал уверенность в своем тотальном обладании полномочиями, которые суммировались выражением «абсолютная королевская власть», причем были случаи, когда этот принцип реально претворялся в жизнь. Оформление этого конкретного и точного выражения, хотя и представлявшего собой формулу, уже само по себе позволяет утверждать, что постановления кортесов в Ольмедо могут интерпретироваться как нечто, отталкивающееся от положений текста Альфонсо X, но при этом, на деле, выходящее далеко за его пределы, и, разумеется, за рамки того, что мог представить себе Мудрый король[633]633
   Про этот выход за пределы Партид, относящийся, в частности, к установлению для короля освобождения от подчинения закону, см.: Pastor Bodmer 1992: 60.


[Закрыть].

Утвержденное на этих кортесах было основано на аргументах с сильным богословским содержанием. Эти аргументы объясняли разного рода беспорядки, упадки и бесчинства «грехами народа». Считалось, что эти грехи были связаны с недооценкой «la ley deuinal, la qual espresa mente manda e defiende que ninguno non sea osado de tocar en su rrey e principe commo aquel que es ungido de Dios nin aun de rretraer nin dezir del ningunt mal nin aun lo pensar en su espíritu, mas que aquel sea tenido commo vicario de Dios e curado commo por excelente e que ningunt non sea osado dele rresistir, por quelos que al rrey rresisten son vistos querar rresistir ala ordenanca de Dios»[634]634
   «… Закона Божьего, который строго повелевает и оберегает, чтобы никто не осмелился посягать на своего короля и правителя как на того, кто является помазанником Божьим, и не отвергать, не осквернять и не сомневаться в душе своей, но тот, кто является викарием Бога, находится под покровительством как превосходнейший, и никто не смеет противиться ему, потому что сопротивляющиеся королю, рассматриваются как желающие противиться Божественным установлениям» (Cortes 3: 458).


[Закрыть]. Исходя из этого, среди прочих положений, затрагивающих неприкосновенность королевской власти, были, в первую очередь, использованы те законы Партид, которые содержали описания политико-правовых характеристик статуса императора, короля или отношения народа к монарху. В рамках этих норм упоминание императора не являлось излишним, так как благодаря проведению параллели между ним и королевским достоинством становилось ясно, что король в своем королевстве подобен императору, не признающему над собой мирской власти[635]635
   Cortes 3: 461: «…Vicarios de Dios son los rreyes cada vno en su rregno puestos sobre las gentes para mantener las en justicia e en verdat quanto enlo tenporal, bien asi commo el enperador en su imperio».


[Закрыть].

Вклад, внесенный в интерпретацию королевской власти в духе абсолютизма в опоре на Вторую Партиду при добавлении значимых элементов богословия, несомненно, являлся колоссальным. Кроме того, поразительно, что это обращение к тексту Мудрого короля было вложено в уста прокурадоров, участвовавших в заседаниях кортесов. Нам известен перечень этих прокурадоров, происходивших из 17 городов королевства – Бургоса, Леона, Саморы, Торо, Саламанки, Авилы, Сеговии, Сории, Вальядолида, Толедо, Севильи, Кордовы, Хаэна, Мурсии, Куэнки, Мадрида и Гвадалахары[636]636
   Olivera Serrano 1986: 23–24.


[Закрыть].

Из числа тех прокурадоров, имена которых нам известны, следует обратить внимание, по меньшей мере, на одного. Это имя принадлежало тому из них, кто поставил свою подпись в нижней части «Уложения» кортесов в Ольмедо, исполняя вверенную ему функцию королевского референдария и секретаря, тому, кто являлся заседателем суда Королевской аудиенции – Фернану Диасу из Толедо, более известному как «Рассказчик» (El Relator). Речь идет о человеке, который большую часть своей жизни, вплоть до самой смерти, посвятил свои тело и душу службе в канцелярии короля Хуана II, подпись которого сохранилась на многих документах, изданных от имени короля. На самом деле, почти все эти документы относились к числу наиболее важных. Это был королевский чиновник с солидной юридической подготовкой и хорошим знанием права Альфонсо Мудрого[637]637
   Sanz Fuentes 2014: 381–406.


[Закрыть]. Считавшийся первым секретарем кастильского двора[638]638
   Bermejo Cabrero 1979: 187–296.


[Закрыть] – эту должность он занимал уже в 1423 г. – этот человек являлся членом Королевского совета, заседателем суда Королевской аудиенции, референдарием, главным нотарием по привилегиям с ротой и главным нотарием по сбору рент в Севилье. Он изучал каноническое и декретальное право в Вальядолиде, получив степень доктора канонического права[639]639
   Beltrán de Heredia 1969: 373, 400–401, 503.


[Закрыть]. Таким образом, не остается ни единого сомнения в квалификации этого лица в деле отбора законов из «Семи Партид», внесенных в «Уложение кортесов в Ольмедо» (1445 г.)[640]640
   Ostos Salcedo 2016: 189–209.


[Закрыть].

Применительно к ситуации, в которой происходила деятельность кортесов в Ольмедо, вполне уместно было огласить в самом начале собрания весь комплекс положений Второй Партиды, которые в наибольшей степени подчеркивали неприкосновенность личности короля, которая определялась прочными основаниями статуса «помазанника Божьего», уз, объединявших короля и его рыцарей, трактовки любой формы предательства королевской власти как тяжкого преступления и обязательного взаимодействия королевской власти и рыцарства – все эти положения являлись главными аргументами, приведенными в речи, открывшей заседания кортесов. В связи с этим было бы вполне обоснованным квалифицировать содержание речи при открытии заседаний кортесов как результат действия, задуманного самим королевским окружением, при неоценимом содействии одного из лучших правоведов двора, который, кроме того, имел и статус прокурадора. Это давало возможность тому, кто выступал в качестве представителя города, а именно Толедо, взять на себя право от лица городов напомнить рыцарям, восставшим против короля и его фаворита и готовых встретиться с ними на поле сражения, о том, что источником существования рыцарства является сам король. В итоге, только верность королю выступает основанием высокого положения рыцарства в королевстве, а, кроме того, королевская власть стоит выше любого закона или договора.

В рамках той же траектории следует рассматривать идентификацию Хуана II с моделью короля-творца права, не зависящего от своих собственных законов, обладающего королевскими прерогативами и наделенного неоспоримым верховенством в вопросах осуществления правосудия; именно эта цель определила провозглашение «Королевского уложения Медины-дель-Кампо» (1433 г.)[641]641
   Nieto Soria 2000: 57–61.


[Закрыть]. Кроме того, в его тексте явным образом подчеркивается авторитет Партид[642]642
   Nieto Soria 2000: 61.


[Закрыть] в отношении вопросов правового характера, в числе которых – вызовы в суд[643]643
   Положение 10 из «Королевского уложения Медины-дель-Кампо» (1433 г.), которое воспроизводит текст прагматики 1419 г.


[Закрыть] и процессуальные нормы, которые следовало применять в ходе судебных процессов[644]644
   Положение 36 из «Королевского уложения Медины-дель-Кампо» (1433 г.), которое воспроизводит текст прагматики 1427 г.


[Закрыть].