Читать книгу "Историк и власть, историк у власти. Альфонсо Х Мудрый и его эпоха (К 800-летию со дня рождения)"

Возвращаясь к вопросу о природе цикла романсов о последнем готском короле Родриго, еще раз отметим, что весь цикл принято относить к эпическому корпусу. Это связано как с перечисленными общими эпическими мотивами, так и с образом самого Родриго, который, как мы выяснили, остается неизменным на протяжении всей истории существования легенды, несмотря на то что сам сюжет подвергается существенным изменением под влиянием разных традиций. Вероятно, в данном случае можно говорить о том, что ядром цикла следует считать романс о проигранной битве и потере Испании, повествующий о ключевом историческом событии легенды (романс «Поражение Родриго» [La derrota de Rodrigo]). В данном сюжете описывается эпизод о том, как войска Родриго проиграли битву маврам: «Воины дона Родриго теряли мужество и бежали, когда в восьмом сражении их враги победили… Родриго покидает свои земли…»[960]960
   Romancero: 350: «Las huestes de don Rodrigo / desmayaban y huían, / cuando en la octava batalla / sus enemigos vencían. Rodrigo deja sus tiendas…».


[Закрыть]. В романсе описание проигранного сражения построено по эпическому принципу. Поражение происходит в восьмой по счету битве (en la octava batalla sus enemigos vencían), что в данном случае гиперболизировано подчеркивает первоначальную силу короля и его войска (в «Истории Испании» сказано, что мавры вторгались в Испанию трижды). Во-вторых, проигранная битва вынуждает короля покинуть свое королевство в одиночестве: «… из королевства уезжает. Один он [Родриго] идет несчастный»[961]961
   Ibid.: «…y del real se salía; / solo va el desventurado, / que no lleva compañía».


[Закрыть]. Одиночество героя после проигранной битвы – частый эпический мотив (ср. князь Игорь в «Слове о полку Игореве»). Весь романс построен на антитезе былого величия и нынешних горестей. Традиционный атрибут эпического героя-воина – меч, который, как правило, является непобедимым, в данном случае оказался поврежден в битве: оружие его все измято, там, где раньше было в драгоценных камнях. Меч сломан от ударов, которые он получил[962]962
   Ibid.: «Las armas lleva abolladas, / que eran de gran pedrería / la espada va hecha sierra, de los golpes que tenía».


[Закрыть]. Все, что происходит с дальнейшим формированием цикла, вероятно связано с влиянием других традиций. Так, очевидно, новеллизирован и даже отчасти литературен (сравнение Кавы с Еленой Троянской) эпизод с соблазнением Кавы, который, как мы увидели, достраивается и расширяется уже в хроникальных источниках, возводя изначально периферийный эпизод в разряд ключевых.

Краткая хроникальная история о гибели Испании в латинских хрониках начинает полностью переворачиваться в хронике Родриго Толедского XIII в., который включает в повествование мифологический и сказочный материал. «История Испании» Альфонсо X Мудрого, опирающаяся на текст архиепископа Толедского, также сохраняет мифологический и фольклорный пласт. В последних двух упомянутых хрониках появляется фольклорный мотив «плача» или «всеобщей скорби», которому также будет посвящен один из романсов. Дальнейшая эволюция легенды в «Хронике 1344 года» связана с развитием фольклорного мотива женской жалобы и введением финального эпизода о гибели героя в контекст житийной тематики, которые очевидно проникают в хроникальное повествование под влиянием романсной традиции. В сюжете романса «Покаяние Родриго» (Penintencia de don Rodrigo), построенного на основе житийного мотива покаяния, ведущего отшельнический образ жизни Родриго поедает змей[963]963
   Эпизод о поедании героя змеем близок мотиву поедания людей животными, часто встречающемуся, например, в житиях «Золотой Легенды» Иакова Ворагинского.


[Закрыть], что по мнению героя может искупить его вину за соблазнение девушки и потерянное королевство.

Таким образом, проведенная реконструкция эволюции сюжета и выявленные сюжетные сходства и различия в хрониках и романсах позволяют нам согласиться с мнением Р. Райта о том, что устные романсы и письменные хроники могли возникать и развиваться параллельно. Тесное взаимодействие устной и письменной традиции позволяет сюжетам вбирать в себя черты разных жанровых форм. Анализ сюжета о последнем готском короле в разных источниках позволил как показать влияние на письменный сюжет его устного варианта, так и предположить, что ядром устного варианта легенды стало, по-видимому, сказание о последней битве, приобретающее в хрониках все более эпический вид.

Ольга Писниченко
Хроника как политический дискурс. Модификация поведенческих моделей путем идеализации и трансформации эпических фигур в «Истории Испании» Альфонсо X

В наших прошлых работах мы неоднократно защищали тезис, что идея рыцарства, как сословия, была привнесена в кастильско-леонское общество XXI Титулом Второй Партиды, масштабного правового кодекса, созданного во времена правления короля Альфонсо Мудрого. Ранее мы уже обращали внимание на тот факт, что моральные ценности и поведенческие модели, представленные в кодексе как атрибут рыцарства, так же предстают перед читателем (или слушателем) в исторических хрониках, написанных по инициативе короля. Таким образом, возникла идея изучить поведенческие модели, зафиксированные в «Истории Испании», исходя из того, что они отражают политические воззрения Альфонсо Х.

Нашей главной задачей было проанализировать эпический материал, который является частью «Истории Испании»: легенды, которые до того, как стать частью хроники Альфонсо Х, содержались в более ранних исторических трудах, а также передавались устно поэтами и сказителями. О том, что многие эпизоды «Истории Испании» имеют фольклорное и эпическое происхождение, неоднократно упоминалось в трудах испанских ученых, начиная с Менедеса Пидаля в 1923 г.[964]964
   Menéndez Pidal 1923: 329–372.


[Закрыть], вплоть до фундаментальной научной работы Диего Каталана 2001 г.[965]965
   Catalán 2001.


[Закрыть] Последний доказывает, что хронисты XIII в., как работающие по указаниям Альфонсо Х, так и их предшественники (Родриго Хименес де Рада и Лук Туйский) не только были хорошо осведомлены о содержании устных эпических поэм, но и часто использовали их в своих трудах как исторические источники[966]966
   Catalán 2001: 64–83.


[Закрыть].

Прежде всего во время работы с «Историей Испании» мы обратили внимание на легенды о Ронсевальской битве и роли, которую в ней сыграл Бернардо дель Карпио, Фернане Гонсалесе и образовании Кастильского графства, «Легенду о графине-предательнице», разделении королевств при короле Фернандо I, «Молодые годы Родриго» и весь комплекс эпических сказаний о Сиде. Становясь элементами хроники Альфонсо, эти легенды претерпевали определенные изменения, которые частично могут быть идентифицированы с помощью более ранних источников. Например, эпизод, в котором Сид предстает как вассал Альфонсо VI после завоевания им Валенсии, не упоминается в более ранней хронике «История Родриго Диаса, Кампеадора» (Historia Roderici Didaci Campidocti)[967]967
   Risco 1792.


[Закрыть], написанной через несколько лет после смерти Родриго. Точно так же версия о французском происхождении Бернардо дель Карпио комментируется, как часто воспроизводимая, но не правдоподобная, самими авторами «Истории Испании»[968]968
   «Algunos dizen en sus cantares de gesta que fue este Bernaldo fijo de doсa Trabor hermana del Carlos el Grande rrey de Francia, que vino aquella doсa Tribor en rromeria a Santiago… Mas esto non podrie ser. Et por esto, non son de creer todas las cosas que los omnes dizen en sus cantares, ca la verdat es segunt que vos auemos ya dicho, segunt que fallamos en las estorias verdaderas que las fizieron los omnes sabyos» (Цит. по: Fernández-Ordóñez 1989: 145).


[Закрыть].

С точки зрения Жоржа Мартина, подобное выборочное использование разнообразных источников и поиск исторической правды, путем выбора более правдоподобной версии события с помощью логических выводов или анализа авторитетности выбранного источника, являются явными доказательствами существования уже сформированного политического дискурса, который отражает «менталитет» и «идеологию» того, кто его продвигает[969]969
   Martin 2000.


[Закрыть]. Что касается нашей собственной точки зрения, то, принимая во внимание выводы множества исследований проблемы, касающихся идеологических дискурсивных и формальных аспектов текста[970]970
   Martin 2000.


[Закрыть], мы не будем затрагивать проблематику формирования исторического дискурса в средневековой хронистике, а будем рассматривать «Историю Испании» с точки зрения политического дискурса, который пользуется эпическим и историческим повествованием, чтобы продвигать определенный образ действия и мышления. Таким образом, речь пойдет о легендах, воссозданных в историческом труде Альфонсо Х, принимая во внимание мировоззрение заказчика и покровителя исторического труда, сформированного средневековыми политическими трактатами, в которых неоплатонический конвенционализм блаженного Августина часто появляется наряду с натурализмом Аристотеля.

В ученых трудах XIII в. политика являлась важным объектом рассмотрения как в трактатах схоластов, написанных под влиянием вновь открытых «Политики» и «Этики» Аристотеля, так и в более узко ориентированных жанрах, таких как письма, проповеди или «Зерцала правителей». Перевод трудов Аристотеля и интерес, с которым они были восприняты как интеллектуальной и политической элитой исследуемого периода, по словам Вальтера Ульманна[971]971
   Ullmann 1999: 152.


[Закрыть], способствовал существенным изменениям политической мысли средневекового Запада[972]972
   С точки зрения Э. Канторовича, возвращение к Аристотелю тесно связано с идеей политического тела, которая дополняет, а в некоторых случаях и полностью заменяет идею тела мистического символизирующем всеобщий христианский социум, который впоследствии привязывается к определенной политической территории. См.: Kantorowicz 1998: 135.


[Закрыть]. Исследователи 1990‑х гг., обращая внимание на правовые и теологические элементы, в которых не прослеживается влияние афинского мыслителя, оспаривают мнение В. Ульманна о том, что тексты Аристотеля являлись единственной причиной изменений политических представлений XIII в. Несмотря на это, и Энтони Блэк[973]973
   Black 1996: 33–34.


[Закрыть], и Кэри Недерман[974]974
   Nederman 1991: 179–194.


[Закрыть] принимают тот факт, что заново открытые европейцами труды Аристотеля повлияли на появление новых идей в политической мысли XIII в.

Политическая власть, воспринимаемая как атрибут как духовного, так и светского доминирования, являлась предметом доктринальных разногласий о разграничении юрисдикций Церкви и Империи, вылившихся в многолетнюю Борьбу за инвеституру[975]975
   Nanu 2013: 166.


[Закрыть]. По мнению Б. Гинэ, одним из важнейших споров в Средние века, было определение отношений между regnum и sacerdotium[976]976
   Guenée 1981.


[Закрыть]. Труды Аристотеля позволили переформулировать онтологический статус власти, привнеся в диспут тонкие манипуляции[977]977
   В первой главе своего труда «Познание и интерес» Юрген Хабермас анализирует трансформацию идей аристотелевской «Политики» в трудах Фомы Аквинского. Среди прочего, философ отмечает исчезновение в рассуждениях Фомы Аквинского принципиального для греческого философа разделения между экономической властью главы семьи и доминирования в общественной среде. Несмотря на то что цель королевской власти, с точки зрения Фомы Аквинского, состояла в том, чтобы направлять людей к добродетели, в соответствии с Аристотелем, такая власть в любом случае была бы деспотичной, поскольку являлась бы доминированием одного-единственного индивида. Таким образом, естественный политический порядок Аристотеля – преобладание воли большинства граждан в общественной сфере – превратилось в преобладание воли одного только монарха как в общественной, так и частной (экономической) сфере. См.: Habermas 2011: 91.


[Закрыть] в связи с теоретическим обоснованием естественного политического порядка[978]978
   Bertelloni 2010: 17–40.


[Закрыть].

Труды Альфонсо Х стали первыми в использовании произведений Аристотеля в политическом дискурсе на Пиренейском полуострове[979]979
   Влияние Аристотеля на политические идеи Альфонсо Х явно просматриваются не только в прямых ссылках в самом тексте, но и прослеживается косвенно, что было отмечено многими историками. См.: Nanu 2013; Nieto Soria 2003: 5–41; Ladero Quesada 2014; Silveira 2014; O’Callaghan 1999.


[Закрыть]. Наиболее активное применение этих произведений прослеживается в «Семи Партидах», которые, хотя и являлись правовым кодексом, в некоторых моментах принимают форму трактата или «зерцала», предназначенного для будущих монархов, на что обратила внимание уже Ирина Нану[980]980
   Nanu 2013: 109.


[Закрыть]. В первых одиннадцати титулах Второй Партиды без труда выявляется идеологический конструкт, отражающий идею суверенитета[981]981
   Понятие суверенитета, – superioritas, – начинают использовать во второй половине XIII в. См.: Ladero Quesada 2014: 68.


[Закрыть]. У Альфонсо Х последняя определяется как naturaleza[982]982
   О понятии naturaleza см.: Martin 2008/2009: 125–138; Silveira 2014; Pisnitchenko 2016: 136–147.


[Закрыть] – то, что объединяет жителей определенной, политически организованной территории. Условием подобной взаимосвязи является верность государю всех проживающих на его земле, что, в свою очередь, отождествляется с верностью самой земле и определяется как основная политическая связь.

Известно, что политические воззрения Альфонсо Х, утверждающие верховенство королевской власти в его законодательном кодексе, не соответствовали ожиданиям кастильско-леонской знати, которая требовала прерогатив, основанных на старых законах и традициях. Эта ситуация привела к перманентному конфликту между королем и аристократией, в ходе которого многочисленные мятежи постепенно переросли в гражданскую войну в последние годы его правления. С учетом этого контекста исторические труды кастильского монарха воспринимаются как стратегия, суть которой определяется Жоржем Мартеном как «приспособление менталитета к системе полических идеалов»[983]983
   Martin 2003.


[Закрыть]. Анализируя политические представления, получившие развитие в итальянских городах в начале XIII в., Квентин Скиннер отметил возникновение нового самобытного жанра социальной и политической мысли, названного им «гражданской историографией», которая носила более выраженный пропагандистский характер, чем в случае более ранних политических дискурсов[984]984
   Skinner 1995: 52.


[Закрыть]. Рассуждения в защиту того или иного политического мнения занимают большое место в городских хрониках, написанных зачастую с одной лишь целью – убедить граждан в преимуществе одной формы правления над другой.

В политическом пространстве Пиренейского полуострова в исследуемый период подобные труды, в которых могли бы обсуждаться или даже критиковаться действия монархов или политические проблемы высшей власти, были просто немыслимы. Однако, по словам Леонардо Фунеса, политическая критика, являющаяся основным элементом политического дискурса, в первую очередь проявилась именно в исторических трудах, созданных в Кастильско-Леонском королевстве[985]985
   Funes 2007.


[Закрыть]. Именно это мы наблюдаем в случае «Истории Испании», где исторический нарратив принимает формы политического дискурса, который перерабатывает широко известные современникам легендарные события в соответствии с принципами аристотелевской аргументации. Хронисты круга Альфонсо Х внедряли эпический материал в описания исторических событий, манипулируя временными рамками и создавая свои собственные интерпретации, основанные на политической идеологии заказчика.

В том, что касается эпического материала, мы прекрасно осознаем те сложности, с которыми сталкиваются исследователи проблемы. Легендарные мотивы, с которыми мы работаем, определяются как таковые историками и филологами[986]986
   Alvar 2006: 87–112; Deyermond 1999: 68.


[Закрыть], а также довольно часто самими хронистами, которые их цитируют. Однако на сегодняшний день мы имеем лишь один практически полный текст эпической поэмы – «Песнь о моем Сиде», лингвистический анализ текста которой свидетельствует о ее создании во второй половине XII в. Другие легендарные повествования, к сожалению, сохранились не полностью, иногда – лишь в нескольких строках, к тому же переписанных и довольно поздних вариантах, относящихся к XIII–XIV вв. Алан Дейермонд объясняет столь небольшое количество рукописных свидетельств тем, что в Испании подобные тексты записывались лишь для использования в представлениях перед публикой, в отличие, например, от французских текстов, которые переписывались для хранения в библиотеках или для знатных ценителей[987]987
   Deyermond 1999: 68.


[Закрыть].

Несмотря ни на что, существование этих эпических поэм и их приблизительное содержание возможно выявить с помощью косвенных источников, особенно – пересказов и ссылок на них в более ранних хрониках. Можно сказать, что, так же как хронисты короля Альфонсо Х использовали легендарные повествования, чтобы влить их содержание в историописание, современные историки и филологи пользуются историческими материалами чтобы восстановить утраченные эпические поэмы. Так, например, в «Истории Испании» мы сталкиваемся со ссылкой на эпический источник (algunos dizen en sus cantares et em sus fablas de gesta[988]988
   Fernández-Ordóñez 1989: 145.


[Закрыть]) в момент, когда речь идет о Бернардо дель Карпио. Самым известным примером подобного восстановления, является утраченная «Поэма о семи инфантах де Лара», 550 строк которой были восстановлены Рамоном Менендесем Пидалем[989]989
   Menéndez Pidal 1971: 37–72.


[Закрыть] с помощью хроник, написанных в XIII–XIV вв.[990]990
   Deyermond 1999: 70.


[Закрыть] В то же время, важно как можно точнее определять источники эпического материала, который, по словам Хулио Эскалона[991]991
   Escalona Monge 2012: 175–188.


[Закрыть], является частью стратегии политической легитимации применительно к более ранним историческим периодам. Кроме того, изменения во время переноса изложения содержания эпических памятников из одной хроники в другую, помогают определить трансформацию поведенческих моделей, вводимых Альфонсо Х.

Ниже мы поговорим о трех эпических персонажах, чьи жизнеописания стали частью «Истории Испании»: Бернардо дель Карпио, подвиги которого эпос относит к периоду конца VIII – начала IX вв., к временам правления королей Альфонсо II и Альфонсо III. Фернан Гонсалес, живший в середине Х в., являлся современником четырех леонских королей – Рамиро II, Ордоньо III, Ордоньо IV и Санчо I. Что же касается Родриго Диаса де Вивар, то в XI в. он служил Фернандо I и двум его сыновьям – Санчо II и Альфонсо VI.

Известно, что возникновение в Испании легенды о Бернардо дель Карпио было тесно связано с распространением каролингского эпоса на Пиренейском полуострове: этот эпос проник за Пиренеи вместе с клюнийским духовенством и бургундской знатью в эпоху Григорианской реформы. По словам Франсиско Баутиста, Карл Великий впервые упоминается в испанской хронике около 1118 г., в «Силосской истории» (Historia Silense), написанной в Леоне. Ее текст указывает на тот факт, что хронист ранее уже был знаком как с «Жизнью Карла Великого» (Vita Caroli), так и с «Анналами королевства франков» (Annales regni Francorum), принадлежавших перу Эйнхарда[992]992
   Bautista 2011: 70.


[Закрыть]. Все указывает на то, что франкский эпос проник за Пиренеи во время похода на Барбастро (часто называемого «крестовым» в испанской историографии) и получил распространение во времена правления Альфонсо VI, чей политический и матримониальный альянс с Бургундским герцогством, а также религиозный с Клюнийским аббатством, привлекли на Пиренейский полуостров переселенцев-«франков».

Возникновение легенды о Бернардо относится именно к этому периоду. Хотя впервые мы можем увидеть ее во «Всемирной хронике» Луки Туйского, написанной в ХIII в. Начиная с ХIII в. хроники, написанные как Лукой Туйским, так и Родриго Хименесом де Рада, включили в свое повествование рассказ об испанской кампании Карла Великого, связав с ним легенду о Бернардо. В «Истории Испании» Альфонсо X Карл Великий появляется в Испании на четырнадцатом году правления Альфонсо II, соответствующем 797 г. от Р. Х.: «El rrey Carlos otrosy… vino com gran hueste et çerco esta çibdat de Barçelona. Et despeus dexo el y su hueste et tornose para Françia» [Кроме того, король Карл … явился с большим войском и осадил город Барселона. А затем оставил там свое войско и вернулся во Францию][993]993
   EE (Pelayo-Ordoño II). cap. 53.


[Закрыть].

В следующей главе читатель знакомится с Бернардо, который вводится в хронику как один из важнейших персонажей в истории Астурийского королевства, поскольку его рождение вписывается в события мирового масштаба: «Andados quinze años del rreynado del rrey don Alfonso el Casto, que fue en la era de ochoçientos et treynta et dos años, quando andaua el año de la Encarnaçion en syeteçientos et nouenta et quatro, et el del inperyo de Costantin en syete, el rrey don Alfonso auia vna hermana que dizian doña Ximena» [По прошествии четырнадцати лет правления Альфонсо Целомудренного, который был 832 годом эры, когда от Рождества Христова шел 694 год, и шестой год правления императора Константина, у короля Альфонсо была сестра по имени Химена][994]994
   EE (Pelayo-Ordoño II). cap. 54.


[Закрыть].

Приступая, таким образом, к пятьдесят четвертой главе, хронист, вводит Бернардо в мировую историю, начиная повествование с самого его рождения. На четырнадцатом году правления короля Альфонсо, на исторической сцене появляется племянник короля, не упоминаемый до этого момента в тексте. Бернардо возникает в повествовании уже взрослым человеком, но хронист возвращается в прошлое, чтобы поведать неизвестную доныне историю его рождения. Читатель узнает, что Бернардо является плодом запретной любви, рожденным пусть и в браке, но в тайном, «воровским образом» (a furto)[995]995
   «…Casó se aquella su hermana a furto del con el conde Sandyaz de Saldaña…» (EE (Pelayo-Ordoño II). cap. 54).


[Закрыть]. Несмотря на столь позднее введение в историю, повествование о рождении племянника короля изобилует подробностями, приводимыми для того, чтобы не допустить сомнений в правдивости написанного. Хроника называет имена отца Бернардо – Сандиаса Салданьи, матери – доньи Химены, сестры короля Альфонсо, обоих графов, которые по приказу разгневанного короля отправились за Сандиасом Салданьей, женившемся без разрешения монарха – граф Ориосгодос и граф Таблат. События так же привязываются к пространству и времени: упоминается о кортесах, созванных в Леоне, во время которых отец Бернардо был схвачен и заточен в замок Луна.

По просьбе неудачливого мужа доны Химены, который признал свою ошибку и принял свою судьбу, Альфонсо забрал своего племянника и воспитал его как родного сына: «Et depues desto enbyo por Bernaldo a Esturias, donde lo criauan, et crióle el muy bien et viciosamente, et amaualo tanto ccamno sy fuese su fijo, por que el non auie fijo ninguno. Bernaldo, pues que fue ya grande mançebo, salió mucho esforzado de gran coraçon et de bueen seso. E era muy fermoso de cuerpo et de cara, et de muy buen engenio, et daua muy buenos consejos en que quier que menester era. Et era de muy buen donayre et de buena palabra, et pagauanse del todos los omnes que le veyan con todas las buenas maneras que auia. Era muy buen caualgador et alançador de tablado et tenie byen armas» [А после этого он послал за Бернардо в Астурию, где тот воспитывался, и вырастил его, воспитывая лично, и любил его так, как родного сына, поскольку не было у него сыновей. Бернардо же, уже будучи взрослым юношей, был наделен добрым сердцем и острым умом. И был он весьма красив лицом и телом, и весьма находчив, и давал добрые советы всем, кто в этом нуждался. И обладал он находчивостью и совершенством речи, и нравился он всем, кто с ним встречался, своими хорошими манерами. Он был добрый всадник и стрелок по мишеням и в совершенстве владел оружием][996]996
   EE (Pelayo-Ordoño II). cap. 54.


[Закрыть].

Бернардо, которого нам описывает хронист, предстает уже взрослым мужчиной, наделенным как красотой, так и умом и военными талантами. После рассказа о его рождении рассказчик упоминает и опровергает другую версию оного, в котором наш герой описывается как племянник Карла Великого[997]997
   «Algunos dizen en sus cantares de gesta que fue este Bemaldo fijo de doña Trabor hermana de Calros el Grande rrey de Francia., e que vino aquella doña Trabor en rromeria a Santiago, et que, de su tornada, que la conbydo el conde San Dyaz de Saldaña, et que la leuo consigo para su lugar ouoalli con ella su fabla et ella entregóse en quanto el quiso, et que ouo estonces este fijo della. Et el rrey don Alfonso que le rresibio por fijo, que non auie fijo ninguno que fincase por señor del rreyno depues de su muerte, esto non podrie ser. Et por esto, non son de creer todas las cosas que los omnes dicen en sus cantares» (EE (Pelayo-Ordoño II). cap. 54).


[Закрыть]. Последующие главы не упоминают о нем: их содержание составляют не менее, а то и более важные события. Так, следующая глава воспроизводит период кровавой борьбы за престол между императрицей Ириной и ее сыном Константином в истории Византии, затем хронист возвращается к завоеванию Барселоны Карлом Великим, которая вскоре вновь оказывается в руках у мусульман и, к его коронации, императором. Интересно, что факт передачи Карлу императорской короны интерпретируется рассказчиком не как награда за военные или управленческие заслуги императора, но как следствие некомпетентности и неспособности Ирины править Ромейской империей. Таким образом, коронация в Риме описана как передача власти от аморального монарха к тому, кто достоин править[998]998
   «… En el diez et ochauo año (de reinado de Alfonso II) enbyo el papa Leo por Carlos rrey de Françia et alçolo enperador de Alemana con consejo et consintimiento de los rromanos, ca se tinien los rromanos por desonrrados de los aseñorear muger que tan mal fechofiziera en cegar a su fijo el enperador Costantin. Por ende loauan ellos mucho los fechos del enperador Carlos, e dizien que meresçie bien ser enperador» (EE (Pelayo-Ordoño II). cap. 54).


[Закрыть].

Отойдя от имперской тематики, «История Испании» возвращается на Пиренейский полуостров, обращаясь к событиям в Кордовском халифате, где на тот период разгорелся конфликт между Хишамом I и его братьями. Таким образом, «История Испании», в отличие от более ранних хроник, вводит легенду о Бернардо, чье реальное существование довольно сомнительно, не просто в историю Кастилии и Леона, а в мировую историю, описание которой было так важно для Альфонсо Х.

Известно, что исторический период, во время которого произошли события, связанные с Бернардо, весьма слабо документирован. Испанские хроники, предшествующие хронике Луки Туйского, в которых описываются события IX в., ограничиваются лишь перечислением наиболее значимых религиозных событий (чудес и строительства храмов), военных побед и поражений. К тому же все наиболее ранние исторические факты часто переписывались в более поздней хронике без комментариев и без дополнений. Таким образом, первое упоминание о царствовании Альфонсо II относится к «Хронике Альфонсо III», которая позиционировалась как продолжение «Истории королей готов…» Исидора Севильского и приписывалась самому Альфонсо III. Вместе c «Альбельдской хроникой», также написанной в конце IX в., эти две хроники как источники хронологически наиболее близки к событиям, о которых идет речь, и ни один из них не упоминает о Бернардо дель Карпио.

Очевидно, что последний – лишь один из тех легендарных персонажей, чье существование до сих пор не было подтверждено ни одним историческим документом. В 2007 г. Висенте Гонсалес Гарсия издал книгу «Бернардо дель Карпио и битва в Ронсевальском ущелье»[999]999
   González García 2007.


[Закрыть], в которой защищает историчность персонажа. Книга обобщила материалы исследований автора, проведенных еще в 1970‑х гг., в которых использованы археологические данные. Но, с нашей точки зрения, археологические находки, такие как захоронение доньи Химены, возможной сестры Альфонсо II и матери Бернардо, раскопки замка Луна, в котором был заточен отец Бернардо, и другие аргументы автора не дают достаточных доказательств историчности персонажа. В то же время, в контексте настоящей работы, самым важным является то, что слушатели или читатели «Истории Испании» не ставили под сомнение факт существования Бернардо так же, как и существование Сида или Фернана Гонсалеса. Подобно последним, Бернардо представал перед аудиторией хроники как фигура, конфликтующая с королевской властью, с одной стороны, и как пример храбрости и стойкости характера, с другой.

В свое следующее появление в хронике Бернардо уже находится в оппозиции королю. Он предстает как лидер группы аристократов, восставших против решения Альфонсо II передать правление Леонским королевством Карлу Великому, по причине отсутствия наследников у короля Леона. Аристократы, возглавляемые Бернардо, угрожают Альфонсо II изгнать его из королевства в том случае, если он передаст правление чужеземцу. Когда Карл, оскорбленный подобным отношением астурийцев, переходит Пиренеи и вторгается в Испанию, Бернардо встает во главе астурийской знати присоединяясь со своим христианским войском к отрядам правителя Сарагосы, выступая на одной стороне с мусульманами против франкских завоевателей.

Таким образом, со стороны политий Пиренейского полуострова формируется два блока: один под предводительством Альфонсо II, который вынужден пойти на уступки своему окружению, и второй, к которому и присоединился Бернардо, под предводительством короля Сарагосы, известного нам по «Песни о Роланде»[1000]1000
   Появление в хронике этого персонажа явно указывает на использование в «Истории Испании» французской эпики, учитывая, что ни в каких других испанских хрониках Марсилий, король Сарагосы, не фигурирует.


[Закрыть]. Войско Карла также было разделено: часть находилась под предводительством самого Карла[1001]1001
   «…et el fue se por unval que oyendía es llamado el ual de Carlos» (EE (Pelayo-Ordoño II). cap. 54).


[Закрыть], а другая была оставлена в тылу и под командованием Роланда переходила через Ронсевальское ущелье, в котором и приняла бой с испанцами, стянувшими туда оба свои войска. Конец этой битвы известен нам по «Песни о Роланде», но обратите внимание как искусно кастильский рассказчик исказил знаменитую франкскую легенду: читая «Историю Испании», мы видим в этих событиях не войну с неверными маврами и даже не военные подвиги астурийцев, а в первую очередь то, что земля, территория, naturalеza, ставится хроникой превыше всех остальных связей, как вассальных – восстание против Альфонсо, который предает испанскую землю иностранцу, так и религиозных, ставя рядом христиан и мусульман против опасности из-за Пиренеев[1002]1002
   Более подробно о легенде о Бернардо дель Карпио и траектории каролингской эпики в испанской хронистике можно прочесть в нашей статье см.: Pisnitchenko 2020.


[Закрыть].

В том что касается Фернана Гонсалеса, то источники, в которых фигурирует кастильский граф, сохранились и дошли до нас в куда большем количестве, нежели относящиеся к какому-либо другому индивиду того времени. Так, диплом из Карденьи от 1 мая 932 г. бесспорно подтверждает, что Фернан Гонсалес являлся на тот момент кастильским графом. В то же время текст дошедшей до нас «Поэмы о Фернане Гонсалесе» (Poema de Fernan Gonzalez) был записан около 1250 г., во время правления Фернандо III, короля, при котором Леон и Кастилия стали единым королевством.

Однако по словам Алана Дейермонда, текст дошедшей до нас «Поэмы о Фернане Гонсалесе» был создан на базе другого, более раннего эпического произведения. Составленная в монастыре Св. Петра в Арлансе в рамках традиции «ученого искусства» (mester de clerecía), поэма, явно должна была способствовать привлечению в монастырь пилигримов, делая акцент на связи монастыря с легендарным кастильским графом. Дейермонд подчеркивает, что «Поэма о Фернане Гонсалесе» содержит куда меньше былинного материала, чем существует среди источников, дошедших до наших дней, а также указывает, что многие фрагменты, представленные в хрониках и романсеро XIV в., отождествленные по своей структуре с эпическим материалом, никак не могли быть заимствованы из поэмы, написанной монахами из Сан-Педро. Впрочем, это никак не влияет на тот факт, что поэма пронизана кастильским патриотизмом, сквозь призму которого идея независимости Кастилии отождествляется с Реконкистой.

Хроника, по времени создания наиболее близкая к периоду жизни Фернана Гонсалеса, была написана в конце Х в. епископом Сампиро. Впрочем, как уже было сказано, наша задача состоит не в исследовании и жизнеописании Фернана Гонсалеса (тем более, что эта работа уже не раз проделана испанскими историками[1003]1003
   García González 2008; Martínez Díez 2005; Fernández Gallardo 2009.


[Закрыть]), а в разборе текста «Истории Испании», в которой не только прослеживаются довольно сумбурные отношения между Фернаном и Леонским королевством, но и представляется возможность проанализировать восприятие этих событий хронистом XIII в. Надо сказать, что это восприятие довольно сильно отличается от интерпретаций тех же событий хронистами, писавшими до первого объединения Леона и Кастилии под властью Фернандо I, от которого в последствии пошли как кастильские, так и леонские короли.

В «Хронике Сампиро» Фернан Госалес описывается как неверный и проблематичный вассал, находящийся в постоянных конфликтах как с королями Леона так и с наваррскими королями. Однако ввиду его военной и политической значимости, не говоря о влиянии, которым он пользуется в своих вассальных территориях, леонские короли не могут себе позволить открытые военные действия. В «Истории Испании» же стремление Фернана к независимости Кастилии неизменно интерпретируется как забота о кастильской земле и кастильском народе[1004]1004
   В «Истории Испании» Фернан Гонсалес неоднократно описывается как возмущенный тем, что вынужден быть связанным вассальной клятвой с леонским королем и в нескольких сюжетах просит Бога освободить его и его землю …desta premia (EE (Pelayo-Ordoño II). cap. 140).


[Закрыть]. Этот переход образа от неверного вассала к эпическому герою и основателю кастильской династии заслуживает внимания как для понимания некоторых аспектов политики Альфонсо Х, так и в качестве средства отражения политического превосходства Кастилии над Леоном в ХIII в.

Согласно «Истории Испании», Фернан Гонсалес стал графом во время правления Рамиро II, будучи выбранным народом Кастилии и утвержденным в последствии королем Леона. Повторяя информацию, предоставленную епископом Сампиро, хроника также повествует о восстании, которое кастильский граф поднял против леонского короля Рамиро. Однако хронисты круга Альфонсо Х смещают дату этого восстания на более ранний период, когда Фернан еще не был избран и утвержден графом Кастилии, причем Сампиро не намеками, а абсолютно явно настаивает на предательстве и нарушении вассальной клятвы[1005]1005
   Samp. Chron.: 328–329: «Hiis factis Fredenandus Gundissalvi et Didacus Munionis contra regem dominum Ranimirum tirannidem gesserunt, necnon et bellum paraverunt. Ille vero rex que erat prudens et fortis comprehendit eos, et unum in Legione, alterum in Gordone ferro vinctos carcere trusit. Multo quidem tempore transacto, iuramento regi dato exierunt de ergastulo. Tunc Ordonius filius regis sortitus est filiam Fredinandi in coniugio nominee Urracam…».


[Закрыть].

После смерти короля Рамиро Фернан Гонсалес стал одной из основных причин нестабильности леонского королевства. Даже будучи тестем короля Ордоньо III, женатого на его дочери Урраке, кастильский граф оказывает поддержку его брату Санчо, также претендующему на леонский престол. При помощи войск Фернана Санчо окружил Леон, но потерпел поражение и вернулся в Кастилию. Вновь он появился на политической арене Леона после смерти короля Ордоньо, действуя в этот раз против недавнего союзника – Санчо. Возглавляя группу местных аристократов, Фернан Гонсалес отдает леонский трон племяннику Рамиро II. Последний, в свою очередь, заняв трон под именем Ордоньо IV, описывается «Историей Испании» как правитель слабый и постоянно манипулируемый леонской знатью. Ордоньо IV женится на Урраке, дочери Фернана и вдове Ордоньо III. Впрочем, даже с помощью своего тестя он не сумел удержать престол и, изгнанный Санчо I, покинул Леон.

Правление Санчо I, в том что касается Фернана Гонсалеса, отмечено в «Истории Испании» двумя эпизодами, которые отсутствуют в хронике Сампиро – победами кастильского графа над Альмансором и получением Кастилией независимости. И если в настоящее время довольно сложно оценить правдивость легенды, повествующей о независимости кастильского графства, то жизнь и военные кампании Альмансора прослеживаются в самых разных источниках. И эти источники указывают на то, что Фернан Гонсалес никогда не участвовал, да и не мог участвовать в каком-либо военном конфликте с Альмансором, хотя бы потому, что всесильный визирь Кордовского халифата пришел к власти и возглавил военные действия против христиан через 10 лет после смерти Фернана. К тому же нельзя не упомянуть, что военные кампании Альмансора были настолько победоносными, что отвоевали часть территории Пиренейского полуострова, захваченной христианами за предшествующие сто лет. Вследствие мусульманских завоеваний Кастилия потеряла значимую часть своей территории, а Леон был вынужден выплатить контрибуции и содержать войска мавров, расположившиеся в самом городе.