Читать книгу "NOFX: ванна с гепатитом и другие истории"

54
Хефе

– Держи птичку! – перевела моя мама.

– Что происходит?

– Она хочет, чтобы ты держал птичку.

Дама протянула мне огромную курицу. Она отдала несколько коротких приказов на испанском языке, и моя мама перевела еще раз: – Теперь держи ее!

– Хорошо, держу!

Я держал птицу крепко. Моя мама улыбнулась. Дама схватила шею птицы и вдруг – ВЖИК!! Она отрезала ей голову.

«АААААА!» – я отпустил почти мертвую птицу, тело пошло беспорядочно носиться и летать, с бьющей повсюду кровью. Моя мама истерично засмеялась.

Еще одна классическая поездка семьи Абейта в Мексику.

Каждый год или около того моя семья набивалась в машину и отправлялась из Сакраменто, штат Калифорния, в Эль-Пасо, штат Техас, чтобы посетить бабушку и дедушку. Это поездка в двенадцать сотен миль, и кажется, что она в двенадцать раз дольше, когда тебе двенадцать. Несколько раз мы проезжали дополнительные двенадцать часов до небольшой деревни недалеко от Сакатекас, в Мексике, чтобы посетить друзей моей тети.

Сакатекас был маленьким, пыльным городом, на вид такой, как вы видели в старых вестернах. Некоторые дети могут мечтать о такой жизни, как у ковбоев, но я быстро понял, что она не настолько гламурна, насколько ее представляют в кино. Мы останавливались в глинобитных хижинах, без водопровода. Мы купались в местном водоеме, в то время как женщины стирали белье там же. Туалет был сортиром деревенского типа с деревянной скамьей внутри, с вырезанным внутри ее отверстием. Вы делали свое дело под жужжание окружающих вас мух и вытирали свою жопу старыми газетами. Там было особенно неприятно, когда вся моя семья заболевала диареей из-за местной питьевой воды. Жителям села нужно было съездить на лошади и повозке в город, чтобы привезти врача, который воткнул иглу в мой зад с отпечатками газетной бумаги.

Курятина не была нашей единственной пищей. Как-то моя мама потянула меня из дома, приговаривая: «Ты должен пойти и посмотреть на это», и мы все собрались вокруг мужчин, которые привели корову в центр села и связали ей вместе ноги. Один из местных жителей передал своему старшему сыну длинный нож, как будто это была какая-то церемония. Сын подошел к корове и вскрыл ей горло. Город ликовал, пока корова дергала ногами и мычала и, наконец, не вырубилась. Они варили кровь на открытом огне и давали ее пить всем молодым мальчикам села. Я думаю, это должно было им помочь стать мужчинами. Они предложили это и мне, но я сказал: «Да ну, к черту – нет».

В другой раз еще труднее было наблюдать, как они убивают свинью, потому что каждое утро я проходил мимо ее загона и приветствовал ее дружественным: «Эй, свинья!» И бросал горсть кукурузы. В один прекрасный день она оказалась там же – со вздернутыми вверх ногами, визжа и борясь, пока ее вскрывали. Это был ужасный, отчаянный, пронзительный визг, она знала, что скоро умрет. Когда она перестала двигаться, то они использовали паяльную лампу, чтобы сжечь ее щетину и снять верхний слой кожи, а затем они жарили эту кожу в масле в огромной железной сковороде. Я был в ужасе от всего этого процесса. Но должен признать: на вкус она была довольно хороша.

Поездка была не такой уж плохой. Я стрелял из рогатки вместе с моими кузенами в то время, как мы наблюдали за пасущимся скотом, там же я впервые прокатился на лошади. Они даже показывали вечером кино, когда некоторые из ребят приносили небольшой 8-миллиметровый проектор и показывали мексиканский фильм про ковбоев. Они подавали пунш в маленьких пластиковых пакетах для бутербродов с соломинками, торчащими из них, и вместо попкорна мы ели поджаренные семена тыквы, подаваемые в конусах газеты. Это было не тем, к чему я привык, но это было весело.

Тем не менее, когда я стал старше, я отказался туда ехать. В шестнадцать лет я был уже слишком крут для того, чтобы какать, сидя на деревянной скамье. Но я согласился на поездку в Эль-Пасо после того, как мне обещали за дневной переезд через границу в Хуарес вознаграждение: акустическую гитару ручной работы. К этому моменту я уже играл на гитаре в течение года или двух, и у меня уже начало получаться довольно хорошо, но все, что у меня было, – это потрепанная, покрытая паутиной, непонятной фирмы электрическая гитара моего брата, я же хотел свой собственный инструмент.

Я перенес поездку в автомобиле и время в семейном кругу в Эль-Пасо и наконец добрался до уличного рынка в Хуаресе. Десятки гитар свисали со стеллажей, и гитарный мастер шлифовал корпус своего последнего творения. Я взял со стеллажа классическую блондинку, но когда мы вернулись в дом бабушки и дедушки, то я обнаружил, что колки было почти невозможно повернуть.

Когда мой дед увидел гитару, его глаза загорелись. Он попытался заговорить со мной о ней, но он не говорил по-английски. Мои тетки перевели мне, что он тоже хочет сыграть на гитаре. Я показал, какая у колков проблема, вследствие чего он повел меня за дом, в свою мастерскую, и смазал их там для меня. Когда мы вернулись внутрь, он настроил гитару и сыграл нежную, традиционную мексиканскую песню. Я и понятия не имел, что он знал, как играть. И только когда мы вернулись в Сакраменто, моя мама показала мне выцветшую, черно-белую фотографию его старинной группы, где он держит контрабас. Должно быть, это было давно, когда он в последний раз держал инструмент, но дед не растерял своего мастерства.

Когда раздалась последняя нота его песни, он протянул мне гитару и выжидающе посмотрел. Я принял его вызов и заиграл наиболее впечатляюще звучащую мелодию, которую на тот момент знал – «Foolin» группы Def Leppard.

Когда я закончил, он впечатленно засмеялся. Дом был полон болтающих и перекрикивающих друг друга людей, но нам удалось ухватить этот интимный момент сближения и общения при помощи музыки, несмотря на языковой барьер.

Мой дед умер прежде, чем мы были в состоянии опять предпринять другую поездку на юг, чтобы повидаться с ним. Игра на гитаре вместе с ним определенно была моментом, который связывал нас, но я также помню, как он собирал вокруг себя детей, и мои тетки переводили, когда он рассказывал о своих похождениях с Панчо Вильей во время мексиканской революции.

Я не помню хорошо всех деталей, но люди Панчо Вильи въехали в деревню моего деда и сказали ему: «Поезжай с нами или умри». Моя мама рассказала мне, что, когда она была маленькой девочкой, мой дед привез ее на место перестрелки, которая произошла в момент захвата города людьми Вильи. Мой дед водил пальцами по пулевым отверстиям стен одного из зданий на городской площади и вспоминал тот бой.

В моей маме – кровь гордых предков. Она выросла в Эль-Пасо в эпоху, когда ей не разрешали сидеть в передней части автобуса и пить воду из тех же фонтанчиков, что и белые люди. Во время ее школьных лет кто-то украл что-то в ее классе, в связи с чем учитель выстроил всех мексиканских детей и линейкой отшлепал их, в то же время сердито ворча о том, что они все грязные и их нужно отмыть при помощи шланга.

Так что, когда моя мама стала старше, она больше ни хуя не терпела ни от кого оскорбления и унижения. Однажды моя старшая сестра вернулась домой из гимназии, плача из-за того, что несколько девушек избили ее. Моя мама пошла в гараж, схватила невъебенных размеров гаечный ключ и сказала: «Пойдем». Они ушли. Я был очень молод в то время и слишком напуган, чтобы расспросить о подробностях, когда они вернулись.

Ебать мозги нашей семье было нельзя. Мать выросла в гетто Эль-Пасо, и семья – это все, что у нее было. Если до одного из ее братьев или сестер кто-то доебывался, все остальные находились до поры до времени в резерве. У нее было восемь братьев и сестер, и это была банда по умолчанию.

Когда моим теткам было по сорок, трое из них жили вместе в доме. Однажды кто-то вломился к ним через окно в то время, как они спали. Вместо того чтобы скрываться под кроватью или звонить по телефону 911, они встретили грабителя с тем оружием, которое смогли раздобыть на кухне. Вор отстаивал свои позиции, не боясь трех мексиканских дев в ночных халатах. Одна из них попыталась схватить его, но он двинул ей в лицо.

Это было еще большей ошибкой, чем его приход в гости.

Моя старшая тетя сказала: «Что, будешь доебываться до моей семьи?!» – и ударила его вилкой для барбекю, как ножом, в то время как другая моя тетя пиздила его по голове сковородкой. Они вместе набросились на него с кулаками, били его ногами и чем попало на кухне, бедняга уже не мог отражать все удары сразу. Вор стал молить о пощаде, улепетывая обратно в окно. Моя старшая тетя напоследок еще раз использовала барбекю-вилку, насадив на нее его жопу, как на вертел.

Когда я был ребенком, моя мама была сторонником строгой дисциплины в нашем семействе. Традиционный ремень признавался в силе, оказывая поддержку нашему дому, а я всегда навлекал его гнев! В один прекрасный день почтальон остановился у дома нашего соседа, я побежал к его грузовику, залез в него и украл какую-то вещь почтовой кареты. Почтальон увидел меня, как я вбегал в дом, и постучал в нашу дверь. Он и моя мама нашли меня за гаражом, где я пытался спрятаться. ШЛЕП! – в ход пошел ремень. «Ты – не воруй!» – ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП!

Лицо почтальона исказилось сначала от гнева, а потом – от ужаса. «О боже! Пожалуйста, в этом нет необходимости!» ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП! «О, мне так тебя жаль, паренек!» Похоже, он был намного больше травмирован этим опытом, нежели чем я.

В большинстве семей, когда ребенок делает что-то неправильно, это выглядит так: «Ну, подожди! Скоро отец вернется домой!» В нашей же семье для меня это было: «О, слава богу, папа здесь, чтобы спасти мою жизнь!» Мой папа был спокойным чуваком. Должно быть, он испытал такой же жестокий расизм, будучи подростком в Эль-Пасо, но я никогда не слышал ни одной из его историй. Мой дед устроил его на работу на железной дороге, чтобы удержать его от влияния улицы, а после того, как мои родители поженились и переехали в Сакраменто, он работал слесарем в службе почтово-посылочных перевозок. Батя дослужился до главного механика местного автопарка и рвал жопу изо всех сил, чтобы прокормить нашу семью, состоящую из старшего брата, старших сестер, младшей сестры и меня.

Полноценной работой моей мамы было ее пятеро детей, но, когда наступало лето, она шла работать на сбор помидоров. Она выходила из дома в пять часов утра, когда было еще темно, а затем потела под жарким калифорнийским солнцем до тех пор, пока мой отец не забирал ее на машине после работы. Я помню, как ехал с ним забирать ее, видел поля, видел машины, большую конвейерную ленту и полностью изможденное лицо моей мамы.

Она так работала не потому, что мы нищенствовали; нет, она это делала, чтобы накопить достаточно денег, чтобы получить образование в Государственном университете Сакраменто. В результате она получила степень магистра в области работы в социальной сфере, основала поликлинику для семей с низким уровнем дохода и стала ее руководителем.

И все это время она боролась с диабетом.

Я не знаю, как она пережила все эти долгие годы в полях с помидорами, когда ей нужно была делать ежедневные инъекции инсулина. Симптомы иногда были настолько интенсивны, что она падала в обморок. Она научила меня, что такое много и тяжело работать и что значит дисциплина. Она показала мне, что мечты становятся реальностью только тогда, когда ты посвятишь достаточно времени своему Делу, вкалывая, как ебанутый. И если я хочу чего-то от этой жизни, то никто не собирается мне принести это на блюдечке.

А я хотел добиться успеха как музыкант.

* * *

Моя мама не могла позволить себе няню или гувернантку, и из всех пяти детей я был самым большим нарушителем спокойствия. Если она мне говорила: «Не трогай этого», можно было гарантировать, что, когда она поворачивалась спиной, я тут же прикоснусь к этому. Я не мог сидеть на месте, средство для лечения синдрома дефицита внимания и гиперактивности «Адерал» на тот момент еще не было изобретено, так что единственным способом, к которому прибегала моя мама, чтобы держать меня подальше от неприятностей, были пластинки.

Наш проигрыватель отнюдь не пылился где-то в дальнем углу дома; напротив – он был помещен в массивный, статный шкаф и правил всей гостиной комнатой. Если я носился с жужжанием по всему дому на полной скорости, моя мама ставила пластинку Джина Винсента, я останавливался как вкопанный, чтобы впитать эти звуки. Многие другие родители использовали телевизор в качестве няни; моя же мама использовала музыку. Она высвобождала таким образом себе время на мытье посуды или стирку белья, в полной уверенности, что я намертво приклеен к проигрывателю. Но если она проверяла меня через секунду после того, как заканчивалась последняя песня, то в доме уже что-то сломалось или покрылось липкими отпечатками пальцев.

Каждая песня каждого альбома завораживала меня, а моя мама была открыта ко всему, и у нее был очень эклектичный вкус. Калипсо, рок-н-ролл, классический, мариачи… Я поглощал все.

В четвертом классе нас собрали в школьном кафетерии, где один за другим мы подходили к странному человеку с его странной машиной и садились перед ним. Машина издавала сигнал, и мы должны были поднимать палец вверх или вниз, в зависимости от того, какой был звук: высокий или низкий. Мы прислушивались к целому ряду бибиканий и бубуканий на различных частотах, и казалось, что это какая-то бесцельно легкая задача. Но это оказалось тестом: те дети, которые могли наилучшим образом отличать тональность, приглашались для участия в школьный оркестр. После того как я отточил свой слух перед проигрывателем дома, не составило труда пройти несложный тест с триумфом.

Учительница по музыке спросила у меня, на каком инструменте я хотел бы играть, и я выбрал трубу, потому что это то, что я слышал в мариачи-альбомах на виниле моей мамы. Но у школы не было в достаточном количестве труб для выдачи взаймы, а мои родители не могли себе позволить ни арендовать, ни купить инструмент, так что учитель сказала, что я могу играть вместо трубы на флейте.

Но я все равно не стал играть в оркестре в том году.

Когда я был в пятом классе, мои родители накопили достаточно денег, чтобы арендовать мне трубу в музыкальном магазине Кляйна на 47-й улице, и даже прежде, чем я взял свой первый урок, я попытался подыгрывать записям мамы. Я быстро обучался, а перейдя в старшие классы средней школы, уже играл школьные концерты. В старших классах я вписал в свое резюме игру в оркестре и в джаз-бэнде. Летом я присоединялся к элитному корпусу Фрилансеров Сакраменто по игре на барабанах и горне, а затем продолжил изучать мастерство игры на трубе в течение всей учебы в колледже. Поэтому к тому времени, когда мне исполнилось шестнадцать, и я раскопал видавшую виды, покрытую паутиной, без определенной марки электрогитару в задней части шкафа моего брата, я уже имел хорошо развитый слух и мог читать ноты.

Если бы я знал, что это был за бренд гитары! Инструмент смутно напоминал мне Fender Jazzmaster, он был золотистого цвета и с тремя своеобразными плоскими тумблерами. На гитаре не было струны, так что я отнес ее к Кляйну.

– Мне нужно купить струну.

– Вы имеете в виду: струны?

– Нет, мне нужна одна.

Служащий предложил мне купить целую упаковку струн, что звучало как надувательство. Но как только он заменил все струны, почистил и настроил гитару, я должен был признать, что она звучала гораздо лучше.

Опять же, прежде чем приступать к каким-либо урокам, я подсел к проигрывателю пластинок. Я сделал отметины на грифе гитары разными цветами восковых мелков так, чтобы я знал, какие ноты играть, в каком порядке, и в какой песне. После нескольких советов друзей и нескольких уроков у Кляйна я более не нуждался в мелках.

* * *

Мой друг Пол Питерсон помог мне узнать немного больше о гитаре, я начал устраивать джем-сейшены с ним и моим другом Джоном Кэгни. Мы изучили первую половину песни «Purple Haze» и первую половину «Dazed and Confused» и решили, что мы – группа. Мы назвали себя Jack Attack. Я думаю, что это было неиспользованным названием, которое отвергла группа старшего брата Пола. Никого из нас не звали Джеком. Я думаю, что это была ссылка на Джека Дэниелса. Атака Джека Дэниелса.

Jack Attack сыграли только один концерт – во время дня открытых дверей в нашей гимназии. Это был один из тех вечеров, когда родители приходят, чтобы посетить школу и повстречаться с учителями, и директор школы милостиво согласился позволить нам обеспечить людям развлечение. Из-за занавеса многоцелевого актового зала мы услышали приветственную речь директора к собравшимся родителям и затем – заключительное: «Хорошо, а теперь мы сделаем перерыв и пройдем в классы». Прошло пять или десять минут, а потом он сказал: «Хорошо, а теперь мы представляем Jack Attack». Занавес открылся, и мы увидели пустой зрительный зал. Родители разошлись. Может быть, семь или восемь наших друзей остались в ожидании увидеть нас. Довольно хитрый ход со стороны директора.

Мы отыграли первую половину «Purple Haze» и первую половину «Dazed and Confused» и устроили джем, пока не устали и не решили остановиться. Мы отыграли весь набор песен (если это можно было так назвать), сидя в креслах с опущенными вниз головами. Так мы репетировали и так мы играли! Наши друзья в аудитории думали, что это было лучшее, что они когда-либо видели, но, к сожалению, легенда Jack Attack вскоре умерла.

* * *

Музыка была моей главной навязчивой идеей, но комедийное актерство тоже не оставалось далеко позади. Я разучивал записи Редда Фокса, Чича и Чонга, Ричарда Прайора и выступал с ними с Джоном Кэгни и его братом Эриком. Я смотрел мультфильмы с моими братьями и сестрами и подражал каждому персонажу, и заучивал сюжетные линии только что просмотренных сценок. Я смотрел the Three Stooges /Три Балбеса/ и подражал всем трем из них, манере их разговора друг с другом. Иногда мои братья и сестры смеялись, но иногда бросали на меня озадаченные взгляды, чем, казалось, они ставили под вопрос мои умственные способности. (Много лет спустя я видел такой же взгляд Фэт Майка, когда я озвучивал мультфильм в вокальной будке студии Westbeach.)

В старших классах средней школы я сблизился с шутом нашего класса по имени Марк Керри. Мы знали друг друга с детства, но только когда мы стали подростками, я понял, что у него такой же обширный репертуар мультяшных голосов, как и у меня. Я начинал сценку с Элмером Фаддом, а он заканчивал ее. Он мог дословно цитировать каждый фильм комик-группы «Монти Пайтон». Мы шли в музыкальный магазин, изучали продавцов и их клиентов, а затем возвращались домой и делали пародии на них. Мы быстро сдружились на почве нашей взаимной любви к искусству, музыке, мультфильмам и ювенальному юмору. Сила Чудо-Близнецов: активировать!

Марк и его друзья были намного лучше меня как музыканты, так что они с полным на то основанием просто рассмеялись мне в лицо, когда я их попросил, чтобы они поиграли со мной джем. Но я много практиковался, так что догнал их достаточно быстро. Мы назывались Crystal Sphere. Мы смешивали фанк и рок, и это было на самом деле не так уж плохо.

В течение года я работал по ночам в мастерской по изготовлению металлоконструкций, шлифовал сварные швы, шкурил и красил металлические дверные рамы для офисных зданий. Это позволило мне купить у Кляйна нефирменную, цвета «красного-яблока-в-карамели» Flying-V-образную гитару и усилитель Yamaha G5, с динамиком 10-го размера. Каждую ночь в мастерской по металлу мы слушали радиостанцию, где крутили классический рок, я сосредоточивал внимание на гитарных партиях и старался визуализировать ноты. Я услышал «Iron Man» и прокручивал главный рифф в своей голове снова и снова, пока не возвращался домой (около полуночи) и не мог сыграть его на гитаре. Я покупал альбомы Van Halen и ставил их на проигрыватель при 16 оборотах в минуту вместо традиционных 33,3, так что я мог разбирать соло-проигрыши на более низкой скорости и совершенствоваться в них. Я был одержим. Я играл в течение нескольких часов каждый день. Я тратил больше времени на гитару, чем на все остальное.

«Все остальное», конечно, включало и школьные занятия. Ближе к концу своего школьного выпуска я едва посещал занятия, а после того, как был отстранен от занятий на девять дней, вообще бросил школу всего за несколько недель до окончания.

Г-н Паркер, учитель музыки, позвонил мне домой и попросил меня, по крайней мере, остаться и доиграть нескольких последних запланированных концертов школьного джаз-бэнда. После того как я выполнил свое обязательство и сдал свою оркестровую униформу в последний раз, мистер Паркер разозлился на меня за то, что я бросаю школу, и закричал: «Ты никогда ничего не добьешься! Ты будешь бомжом!»

Я выпалил в обратку: «Я пойду в колледж, буду учиться музыке и стану успешным музыкантом!»

– Никогда у тебя не будет успеха!

Никто не воспринимал всерьез, когда я говорил, что хочу заниматься музыкой. Друзья и учителя в средней школе просто смеялись надо мной!

Они были правы в своем скепсисе. Если ты – молодой читатель, который думает о том, чтобы показать средний палец диплому средней школы и попытаться достичь чего-то как музыкант, я могу сказать вам прямо сейчас, что это – охуенно трудная дорога. Это игра в кости, в которой почти никогда ничего не выходит так, как вы надеетесь. Есть блестящие гитаристы с гораздо большим количеством талантов, которые продают свои компакт-диски на платформе метро прямо сейчас.

Но не позволяйте никому никогда говорить вам, что вы не можете что-то сделать. Вы можете сделать все, к чему приложите ваш разум… если будете готовы платить за это каждой каплей пота, которая у вас есть.

Но даже тогда достигнутый вами успех может не выглядеть как Тот Самый Успех, к которому вы стремились. Ну и черт с ним. Флаг вам в руки!