Читать книгу "NOFX: ванна с гепатитом и другие истории"

103
Хефе

Майк до сих пор не верит мне, когда я ему говорю, что он снял штаны, наклонился и шлепнул себя по жопе перед толпой в Ворчестере. Но он это сделал! Мы плохо играли во всем этом туре, но в Ворчестере я наблюдал, как люди выходили из зала. Все, что происходило после первых четырех песен, становилось стыдобой и тотальным нарушением душевного равновесия для всех нас.

Смэлли расхаживал в раздевалке, готовый убивать всех без разбора.

«Блядь, мне так хочется ему ебнуть!»

Я пытался его успокоить: «Чувак, иди просто в свою комнату. Я знаю, тебя это бесит, и ты имеешь на это полное право…»

Я сказал техникам, чтобы они держали дверь и не пускали Майка. Я знал, что если они сейчас встретятся – это превратится в ядерную катастрофу. У Смэлли шел пар из ушей, а Майк был под коксом и пьян, и у него кипела кровь тоже. Не могло быть и речи о каком-то спокойном разговоре с обеих сторон.

– Я, блядь, готов уйти из группы.

Он не шутил. После того как Смэлли выбежал из помещения, мы все задались вопросом, что нам принесет утро. Техники пытались говорить с Майком, но он был пьяным, воинствующим и непримиримым. Мы, честно говоря, совсем не были уверены в том, а не стало ли только что отыгранное шоу последним для NOFX…

Смэлли раньше предупреждал Майка, что тот становится наркоманом, еще перед тем, как на горизонте появился кокаин. Мы были в Европе с the Vandals, и каждую ночь Майк проглатывал свой валиум и запивал его игристым «Ламбруско» просто для того, чтобы найти в себе силы выйти на сцену. Майк даже озвучивал вслух, что он не может больше играть трезвым и что он вынужден выпивать и глотать колеса только для того, чтобы ему стало весело. Смэлли терпеливо объяснял, что вино и таблетки в конечном итоге доведут до чего-то худшего. Он не предполагал, что Майк в результате сможет стать героиновым наркоманом, но у него было достаточно опыта в вопросах наркозависимости, чтобы распознать такие симптомы. Майк думал, что Смэлли слишком близко к сердцу воспринимает все. Я же провел достаточно времени в компаниях с наркоманами, чтобы понимать, что это не так.

После краткого «вмешательства друзей», вызванного шоу в Ворчестере, Майк и Смэлли урегулировали свои разногласия и нашли способ уважать личное пространство друг друга, но Майк все равно не мог играть трезвым. Я не говорю, что такого не бывало. Я видел, как это могло происходить: ну, может, день-два, там, сям. Но тогда нам всем во всеуслышание объявлялось: «Слушай, смотри, я только что отыграл это шоу трезвым. Эй! Всем, всем! Я трезвый сегодня. Видели? Трезвый!» Если тебе нужно что-то транслировать в эфир, это только лишь означает, что ты пытаешься доказать, что у тебя нет проблем.

А если вы постоянно пытаетесь доказать, что у вас нет проблемы, она у вас есть.

104
Майк

Брайан Бэйкер был частью той группы, которая придумала термин «стрейт-эдж», как условное обозначение человека, который не пьет или не употребляет наркотики. В наши дни он любит отметить этот факт прямо перед тем, как занюхает линию кокса (и когда он это делает – это смешно каждый раз!). Когда Bad Religion и NOFX выступали в паре на Warped Tour в разное время, Брайан всегда был моим напарником по вечеринкам и употреблению пилюль/выпивки/кокса.

Если я находился где-то на гастролях и ни свет ни заря просыпался с оторванной башней, я часто в пьяном состоянии набирал номер Брайана, потому что, скорее всего, он тоже уже не спал и его крышак тоже лежал рядом.

Поэтому, когда в 2006 году Брайан Бэйкер подошел ко мне после шоу в Вашингтоне, в округе Колумбия, и сказал: «Чувак, тебе нужно малость притормозить», я понял, что я пересек границу.

Я дал серьезный «задний ход» с бухлом и наркотой после того, как родилась Дарла, но всякий раз, когда был в туре, я чувствовал, что срываюсь с поводка, так что я жрал алкоголь и наркоту, чтобы компенсировать свою трезвость дома. Я также, вероятно, сильно прикладывался к бутылке и предавался наркозабвению, чтобы пытаться обуздать все те чувства, которые у меня возникали в связи болезнью моего отца, не говоря уже о медленном распаде моего брака. Моя гастрольная рутина из выпивки и наркотиков срабатывала в девяти из десяти раз, но это, однако, очень тонкий химический эксперимент, склонный к тому, чтобы давать сбои при, например, отсутствии обеда, что позволяет большему количеству алкоголя попасть в организм; или когда ты вывихнул лодыжку, и это вынудит тебя принять дополнительные одну-две таблетки… Рано или поздно мне было суждено сделать ошибку во всей этой математике.

Каждую ночь в нашем туре по США в 2006 году я смешивал от 10 до 20 миллиграммов валиума с четырьмя или пятью мартини и перестал ужинать перед шоу. Где-то в середине нашего сета в Вашингтоне, в округе Колумбия, я решил, что это была бы хорошая идея – разбить один из моих стаканов с мартини себе об голову. А потом я подумал, что еще лучше идея – это нарезать несколько линий кокса на моем усилителе и вынюхать их вместе с Мэлвином прямо перед толпой, вместо того чтобы сделать это за кулисами.

Последняя идея не понравилась Смэлли. Он был в ярости, и у него на это было полное право. Он ценил свою трезвость и прикладывал все усилия, чтобы сохранять ее, в то время как остальная часть группы тусовалась рядом с ним как ни в чем не бывало. К этому моменту он научился избегать наших предконцертных разминок и наших послеконцертных вечеринок, но вот я пихаю это ему прямо в лицо, когда он не может от этого убежать. После двадцати двух лет в группе мы собирались впервые устроить реальные разборки.

Когда я сошел со сцены, он сказал: «Блядь, не подходи ко мне» – и исчез. Я не видел его в течение последующих трех дней, кроме того, когда мы были на сцене вместе.

Выпивка и таблетки заставляли меня забыться, и я не обращал ни на что внимание, так или иначе. Когда мы оказались в Ворчестере через три дня после округа Колумбия, я выкатился из моей автобусной койки в пижаме и, не удосужившись переодеться, пошел в соседний бар. Я загрузился алкоголем по полной и пошел из бара прямо на наше шоу, где я ужасно сыграл в перерывах между моим непрекращающимся и несмешным лепетом. Ближе к концу сета я оступился на передней части сцены и упал на заграждение, смягчив удар своим лицом и поставив рубец на руке. Толпа подумала, что это забавно, но на самом деле это было ни хуя не так: это было страшно.

Техперсонал вытащил меня на сцену, и мы попытались прохилять еще с двумя песнями, но этого, как ни странно, не произошло, они были ничем не лучше, чем две предыдущие. Мэлвин закрыл шоу аккордеонным соло из нашей песни «Theme From a NOFX Album», но я не хотел уходить со сцены. Джею и техникам пришлось подсечь меня на сцене и стаскивать с нее, но я не хотел покидать вечеринку спокойно! Я хватался за провода и мониторы, брыкался и извивался всю дорогу.

Для меня это не было самым дном. Но позже, в ту ночь я был на приеме во время своего первого «вмешательства друзей».

Когда к некоторым людям применяют «оперативные меры» и «вмешательство», они пытаются отнекиваться, вырываться, перекладывать вину на других или обижаться. К этому моменту я уже знал, что веду себя как мудак, поэтому сразу же извинился и сказал Смэлли, что он прав, что злится на меня. Никто не требовал, чтобы я уходил в реабилитационный центр или резко завязывал, они просто хотели, чтобы я мог управлять собой более ответственно, и это, казалось, было разумным запросом с их стороны. Я согласился откорректировать свой химический эксперимент за счет урезания своей предконцертной валиумной дозировки напополам, уравновешивания употребления еды/выпивки и небольшого разбавления моих напитков. Мы также учредили систему наказаний и вознаграждений: если я слишком много лажал на сцене – Джей конфисковывал мой напиток. Если я играл три песни без ошибок, я мог взять его обратно. И мы также решили, что начиная с этого момента у нас будет за кулисами две гримерки: «трезвая» и отдельная – «для вечеринок», так, чтобы Смэлли мог расслабиться, а мы могли бы веселиться и чтобы не было никакого стресса или чувства вины у какой-либо из сторон.

С тех пор это хорошо работало и ограждало нашу группу от ссор, более или менее. Были, конечно, и другие ночи, когда я заходил слишком далеко, и были другие «оперативные меры» и «вмешательства друзей». Вы же знаете: я – волевой.

105
Хефе

Моя мама всегда была воином. Она не позволяла своему диабету развиваться в течение многих десятилетий, но к своим 70 годам она ослепла на один глаз и ходила на диализные процедуры три раза в неделю. Когда я женился на Джен, врачи сказали, что наше первое с ней Рождество будет для моей мамы последним, так что Джен решила отпраздновать Рождество с моей семьей в Сакраменто. Мы праздновали Последнее Рождество моей мамы по крайней мере шесть или семь раз после этого. Как я и говорил: она была воином.

На протяжении многих лет моя мать сталкивалась с бесчисленными проблемами, но в итоге она прожила счастливую и продуктивную жизнь. Она воспитала детей, сформировала любящую семью и оставила наследство в форме медицинской клиники, которую сама же и основала. Она получила возможность увидеть, как я превратил свою мечту в реальность: играю музыку и зарабатываю себе этим на жизнь, и она получила возможность встретиться с ее внуком, прежде чем ушла в иной мир. Мама любила говорить, что мой успех – это «жемчужина в ее короне». Я знал, что она гордилась мной, и она знала, что я любил ее. Мне было грустно, когда она умерла, но, по крайней мере, я смирился с этим, когда это произошло.

Однако я не был готов к смерти моего брата перед ее смертью.

Однажды я смотрел телевизор, и какой-то доктор из Беркли рассказывал о поствоенном синдроме участников действий в Персидском заливе и как какие-то ученые обнаружили опасную реакцию, которая может происходить между стандартной таблеткой, выдававшейся американским солдатам, чтобы те могли противостоять нервно-паралитическому газу, и ДЭТА – диэтилтолуамидом – основным химикатом в составе большинства спреев против насекомых. В армии мой старший брат Генри был сержантом и отслужил в обеих войнах Персидского залива, так что я сразу позвонил ему, чтобы спросить, принимал ли он какие-либо таблетки от нервно-паралитического газа во время его дислокации. Он сказал, что да. Я спросил его, использовал ли он спрей против комаров во время своей службы. Конечно, использовал. Он также подписал какой-то отказ от своих прав, что не позволяло ему подать в суд на правительство, если эти таблетки от нервно-паралитического газа имели бы какие-то опасные побочные эффекты.

Больше я не слышал по телевидению об этом поствоенном синдроме, но это было незадолго до того, как некоторые ребята из команды Генри по Персидскому заливу стали заболевать и умирать. Правительство обвинило Саддама Хусейна и настаивало на том, что он использовал химические вещества, чтобы травить наши войска. Правительство также настаивало на том, чтобы солдаты избегали гражданских врачей и рассказывали о своих медицинских проблемах только в больницах, обслуживающих ветеранов.

Я только приземлился в Германии, чтобы начать европейское турне, когда мне позвонила Джен, чтобы сказать мне, что моему брату был поставлен диагноз «рак ротовой полости». Он перенес операцию, и ему удалили часть языка, и мы уж подумали, что он в безопасности, как восемь или девять месяцев спустя рак вернулся с удвоенной силой и змеей прошел под челюстью прямиком в шею. Врачи пытались помочь, но ничего другого сделать было уже нельзя. Мой брат начал медленно увядать.

Невозможно сказать наверняка, имел ли рак Генри что-либо общее с таблетками или ДЭТА или еще с чем-то, чем армия или Саддам загрязняли воздух, или же это просто был переизбыток нездоровой пищи. Но что-то сильно подкосило моего брата, и это было самой уродливой и самой злой штукой, которую я когда-либо видел.

В кратчайший срок Генри превратился из рельефного военного здоровяка в немощного и худого, как спичка, дохлика. В течение нескольких месяцев после его диагноза он испытывал постоянную, мучительную боль и был прикован к инвалидной коляске. Его челюсть и шея распухли настолько, что он едва мог говорить. И он был чувствителен к громким звукам. Он был патриотом, поэтому Четвертое июля было его любимым праздником. Наша семья собиралась на вечеринку в его доме; когда приходило время для фейерверков, его вывозили на коляске наружу. Он не мог терпеть долго шум, и его увозили обратно в спальню, зная, что это, вероятно, был последний фейерверк, который он когда-либо увидит.

Свои последние дни Генри провел в больнице, с постоянными уколами морфина, чтобы облегчить его боль. Когда я пришел к нему, он был в отключке, но, когда услышал мой голос, поднял голову и открыл глаза. Медсестры сказали мне, что он не двигался так активно с тех пор, как его туда положили. Мы должны были шептать ему на ухо, чтобы он мог нас слышать. Генри не мог говорить, но мог общаться немного за счет кивка. Я сказал ему, что я и все остальные члены нашей семьи поможем ему, чем сможем. Он оставлял четверых детей. Я говорил ему, чтоб он не волновался и что мы позаботимся о них. Он кивал, давая знать, что понимает.

Мне позвонили через несколько дней. Джен пришла домой и обнаружила меня сидящим у фортепьяно, в слезах.

Все это было еще более трагичным и из-за того, что моя мать потеряла своего сына менее чем за год до ее собственной смерти. Если жизнь была бы справедливой штукой, по крайней мере, уж последовательность этих событий могла бы быть иной. Но опять же, если жизнь была бы таковой – и моя мама, и мой брат были бы еще здесь.

106
Майк

В один прекрасный день я проводил экскурсию по своему дому, показывая жилище моей маме и ее семидесятилетнему другу, в то время как мастер по ремонту чинил мой телевизор. Каким-то образом он нажал кнопку, из-за которой включился DVD-плеер, и вывел на экран кадры одной из серий моей обширной видеотеки с причудливым сексом. На экране телевизора была привязанная к потолку девушка, которую до полусмерти избивала кнутом другая девушка. Моя мама застыла на месте и стала смотреть. Учитывая, что это был самый неприятный момент в моей жизни, мой голос был на удивление спокойным, когда я сказал: «Чувак, ты можешь это выключить?» Мастер посмотрел на экран и сказал: «Ах, черт возьми!» – и, провозившись с пультом, выключил телевизор.

Моя мама и я никогда не говорили об этом происшествии, это произошло только годы спустя, когда она собиралась умереть.

Рак, к сожалению, был генетическим заболеванием в семье моей мамы. Ее мать и бабушка – обе умерли от рака яичников, поэтому, когда ей было около пятидесяти лет, врачи сказали, что необходимо сделать гистерэктомию, потому что это – наследственное заболевание, и что она находится под риском развития карциномы. Каждые несколько недель я докучал мою маму: «Нам нужно назначить дату твоей операции», и каждый раз она находила отговорку, почему это нужно отложить. У нее никогда не было операций раньше, и она была просто напугана. После двух лет нытья у меня больше не было необходимости пилить ее. Она позвонила мне и сказала, что ей поставлен тот диагноз, которого мы опасались больше всего.

Я был зол. Я был очень зол! Это происходит так часто в этой жизни: ты говоришь кому-то, что ему нужно делать, снова и снова, и он этого не делает. А потом ты видишь, как он поплатился из-за последствий. Ты никого не можешь заставить что-то сделать, независимо от того, насколько это может помочь. Это одна из наиболее разочаровывающих вещей в мире, а ты, как правило, просто вздыхаешь и забываешь об этом. Но на сей раз все было слишком серьезным, чтобы сбрасывать это со счетов.

Они попытались удалить матку после того, как был обнаружен рак, но он вернулся. Ей делали химиотерапию в течение шести месяцев после операции, но рак вернулся через полтора года. Еще операция и еще шесть месяцев химиотерапии – через год рак вернулся. Рак перешел на пищеварительный тракт, так что врачи стали резать заслонки, контролирующие ее кишечную перистальтику. После третьего цикла операций/химиотерапии врачи сказали, что следующий раунд будет означать, что потребуется установить калоприемник. Через шесть месяцев ебаный рак вернулся…

Когда вы проходите химиотерапию, вы чувствуете себя истощенным, и вас тошнит в течение нескольких дней подряд. Вас рвет, и вы не можете есть. У вас выпадают волосы, и ваши мышцы иссыхают. Затем последствия терапии уходят, и вы пару дней чувствуете себя нормально, что напоминает о том, как хорошо жить без боли. А потом наступает следующий цикл лечения, и вы повторно проходите через это еще раз. Это сущее наказание. После нескольких таких шестимесячных промежутков всего этого ебаного цикла и без света в конце тоннеля она намыкалась и сказала: «Все».

Она захотела прожить ее оставшиеся дни – сколько бы их там ни оставалось – как взрослая. Она отказалась от химиотерапии и калоприемника и выбрала жизнь. Она приходила на концерты NOFX, пила, курила марихуану, ебалась со своим бойфрендом и веселилась, как могла. Я часто навещал ее и хотел убедиться в том, что она проводит достаточно много времени с Дарлой.

Дарле было всего около трех лет, когда умирала моя мама, но у нее остались яркие воспоминания о своей бабушке. У мамы Эрин было в целом семь внуков, но Дарла была единственной внучкой моей матери, так что моя мама уделяла ей особое внимание.

Весной 2007 года Эрин, Дарла и я переехали в дом к моей маме в Лагуна-Бич, потому что стало ясно, что ее время подошло. Приходили ее друзья, приезжали мои кореша, ее парень был там, пляж был под боком; это был комфортный и приятный способ провести ее последние дни.

Через две недели мама стала быстро уходить. Она все еще была последовательной, но мышцы и органы сдавали, и это было видно всем, кто смотрел на нее. Как-то Дарла вошла в комнату и невинно спросила: «А что случилось с лицом бабушки?» Я сказал Эрин, что, вероятно, пришло время ей и Дарле сказать свои последние прощальные слова и направляться обратно домой.

Я остался в Лагуне, а через несколько дней моя мама попросила меня, чтобы я убил ее. Я тусовался с ней и с ее пятью друзьями, и она сказала, что она не хочет страдать в бессознательном состоянии в течение нескольких недель, если так сложится. «Я хочу, чтобы вы, ребята, прекратили все это». Никто не согласился этого делать, но я сказал, что сделаю. Она четко дала понять присутствовавшим в комнате, чтобы не было никаких недомолвок после факта: «Я даю разрешение Майклу на то, чтобы он убил меня. Я не смогу вам этого сказать после, поэтому говорю сейчас». Мы все все поняли, и через несколько дней стало понятно, что я должен сдержать свое слово.

В ту ночь, перед ее смертью, ее парень и я не спали всю ночь вместе с ней, мы пили виски «Джеймсон» и рассказывали истории. Она не могла больше говорить, но я рассказал ей каждую сумасшедшую историю, которую мог вспомнить. Каждую секс-историю, каждую историю про наркотики, про каждое преступление, которое я совершил в несовершеннолетнем возрасте, про каждую девушку, которую я тайком приводил в дом; все, что я описал в этой книге, и некоторые истории, которые никогда бы не посмел включить в эту книгу. Я напомнил ей о том разе, когда она застала меня с порнофильмом в DVD-плеере, и о том, когда она нашла хлыст в моем чемодане, и, наконец, объяснил, что запертая дверь в моем доме, о которой она всегда расспрашивала, ведет в полностью должным образом оборудованную S&M-темницу. Я давно так сильно и долго не смеялся, когда признавался во всех моих грехах! Мне удалось пробить отверстие в той туче, которая нависала над всеми нами, с тех пор как моя мама отказалась от химиотерапии. И у моей мамы была улыбка на лице все это время.

На следующий день ей стало трудно дышать. Я решил дышать вместе с ней, чтобы понять, что она переживает. Я лежал в постели рядом с ней и пытался дышать так, чтобы мое дыхание соответствовало частоте ее вдохов и выдохов. Ее вдохи были короткими и резкими, а выдохи – долгими и медленными. Через минуту я уже не получал достаточного количества кислорода, и я понял, что она – тоже. Она перестала использовать подкачиваемый кислород, потому что думала, что уйдет так быстрее, но, по мере того как начали сдавать ее мышцы, она начала задыхаться. Врачи говорили, что ее нужно держать под седативными лекарствами и с подключенными к ней машинами и что в этом случае она ничего не будет чувствовать, но я видел, как она утопала. Я стал плакать. Я понимал, что настал этот момент. Я сказал, очень ясно: «Мама, не думаю, что ты получаешь достаточное количество воздуха. Ты хочешь, чтобы я убил тебя прямо сейчас?»

До этого момента она не двигалась и не говорила два или три дня, но тогда она собрала каждую каплю оставшихся сил. Ее тело рванулось вверх, и она с трудом вытолкнула из себя: «ттддДА!»

Я переговорил со своим другом-врачом, который сказал мне, чтобы я дал ей все таблетки, которые смогу найти. И что, мол, они и морфин, который уже к ней подключен, должны сработать. Я раздробил кучу таблеток и сварил с десяток уколов. Я не знал, что делаю, но позвонил подруге, которая была медсестрой, чтобы она помогла мне. Оборудование, которое вводило через капельницу морфин, было на замке и предназначено только для инъекций небольших доз, поэтому я вскрыл емкость и дал маме еще десять инъекций морфина.

Она не умерла.

Ее глаза были закрыты, и она издавала эти ужасные звуки удушья всю ночь и весь следующий день. Делать это было достаточно трудно, но не суметь это сделать – было бы еще хуже. Ее дыхание сильно замедлялось, и я думал: «Хорошо, это случится сейчас», но этого не происходило. Я позвонил своему знакомому врачу, как только забрезжил рассвет, и объяснил, что происходит. Он сказал, что, вероятно, ее печень все еще перерабатывала все, что в нее поступало, и поэтому ее сердце не останавливается.

Потребовалось тридцать шесть часов с той первой, так называемой смертельной инъекции, пока она наконец-то не отдала свою душу. Если мне нужно было бы сделать это снова, я бы просто удушил ее подушкой. Конечно, чтобы сделать это таким образом, было бы гораздо труднее набраться смелости, но такой способ сработал бы для нее в течение пяти минут. Вместо этого я ждал, пока она сделает свой последний вздох, а затем я просто положил подушку на ее лицо, просто чтоб прикрыть его. Она не выглядела безмятежно. Ее глаза и рот повисли наполовину открытыми. Это было не то лицо, которое я хотел бы запомнить.

Остальную часть дня я провел в работе с документами и телефонными звонками. Я не плакал, погружаясь в жалость к себе, я заботился только о делах. Приехали из больницы, чтобы забрать оборудование, и спросили, что случилось с мешком морфиновой капельницы. «Должно быть, разорвался или что-то в этом роде». Они не стали дополнительно о чем-то расспрашивать. Они понимали.

Теперь я официально стал сиротой. Даже несмотря на то, что это был один из самых печальных моментов моей жизни, я чувствовал гордость. Я был счастлив, что страдания моей мамы закончились, был счастлив, что получил возможность провести месяц в прощаниях и благодарности за то, что она меня воспитала. Немногие люди могут позволить себе такую роскошь. Немногим людям выпадает возможность сказать, что они на самом деле имеют в виду, когда это действительно имеет значение.

Если бы я был на смертном одре, а моя мать – у него, не знаю, какого рода истории она рассказала бы мне. Она всегда была откровенной со мной, иногда слишком откровенной. Как-то она встречалась с парнем и раздумывала, расставаться с ним или нет. И она сказала мне, своему сыну: «Я не знаю. У него такой огромный хуй – еле влезает».

А вы спрашиваете, откуда у меня такое чувство такта и обходительности.