Читать книгу "NOFX: ванна с гепатитом и другие истории"

65
Хефе

В одном из моих первых интервью фэнзинам я снова был поставлен в тупик из-за вопроса о тех панк-группах, которые мне нравились, поэтому я сказал: «На самом деле мне нравится группа «Нирана».

– Вы имеете в виду «Нирвана»?

– Да, она.

Альбом Nevermind вышел вскоре после того, как я присоединился к NOFX, и мы на предельной громкости буквально заездили эту кассету в деке фургона, разъезжая по всей стране. Мы были в благоговейном трепете и изумлении: как с таким звуком было возможно добиться успеха в мейнстриме?

«Вы понимаете, что это значит? – сказал я. – Дверь открыта сейчас! Все, что нам теперь нужно, – это сделать запись, где круто строят гитары, и вокал, тогда мы сможем стать большой группой!»

Майк перевел в шутку мое предложение: «Этого никогда не произойдет. Я просто реалистично смотрю на вещи, чувак».

Я настаивал на том, что сможем, так что, когда мы вышли на запись The Longest Line, я сделал все возможное, чтобы мы звучали как профессионалы.

NOFX просто никогда не состраивали свои гитары раньше. Майк жаловался: «Мой бас часто не строит. Ничего невозможно поделать с этим». Я подтянул ключом гриф его гитары и поставил его на место, и вот – на тебе: его бас стал строить. Я показал ему и Мэлвину, как работает строй, и мы прописали все гитарные партии, которые нам были нужны.

Голос Майка был совершенно другой задачей! Я сидел у пульта, в то время как он был в студии вокала, пропевая заглавный трек, и я ему показывал, где нужно идти на повышение, а где – на понижение, проверяя все эти знания, полученные за годы обучения вокалу, на практике. Это был десятичасовой процесс, который выбил нас из колеи. В конце концов мне пришлось работать с продюсером над тем, чтобы при помощи компьютера склеить вокальные партии Майка вместе: иногда это было одно слово, а иногда – даже один слог за раз, так что Майк был поражен, когда мы создали иллюзию того, что он может петь.

Когда мы записывали песню «Kill All The White Man», я притащил свою старую трубу со времен моего джаз-бэнда средней школы. Я повез ее в свой первый тур с NOFX и дурачился с ней на сцене между песнями или на вечеринках в домах между напитками. Майк прикололся к трубе и захотел ее включить в состав наших инструментов. Это окупилось: песня «Kill All The White Man» стала хитом и получила эфир на радио.

…в Германии. Но это все равно считается!

66
Смэлли

Джей Уокер был одним из немногих из Дог Пэч Вайноуз, кто имел банковский счет, поэтому он разрешал ДиДжею использовать его для того, чтобы класть на него деньги и обналичивать чеки пособия для неимущих. Однажды, когда я был в отъезде на гастролях, Джей пошел снимать наличные деньги и обнаружил, что его счет пуст. Когда он опротестовал этот факт в банке, ему показали кадры наблюдения камеры над банкоматом, и там был ДиДжей, снимающий его бабло.

Там было, вероятно, только около 60 баксов, но это было как получить нож в спину от коллеги по банде. Такого рода предательство было недопустимо.

Под предлогом поездки на отдаленную вечеринку Джей, Марк Керри, а также некоторые другие Вайноуз уговорили ДиДжея сесть в машину и повезли его вверх по извилистым дорогам в район Голливудских холмов. ДиДжей понял, что что-то было неладно, когда автомобиль не остановился ни у одного магазина спиртных напитков по пути, а он был маленьким парнем, зажатым между двумя очень крупными чуваками команды ДПВ. Он спросил, куда они собирались, но все сидели с улыбками на лицах и говорили ему, чтобы он не переживал и что они уже на подъезде к месту вечеринки.

Потом они вытащили ДиДжея из машины в каком-то пустынном месте, методично сломали ему два пальца, отпиздили его и оставили умирать. Он должен был спускаться вниз по холмам милю или около того и приполз в чей-то дом просить помощи. Затем он провел неделю в больнице. Он больше не был Дог Пэч Вайноуз.

ДиДжей был надломлен, и здесь я не имею в виду его сломанные ребра. Он был чувствительным пареньком и, казалось, наконец-то нашел город и тусовку, где он чувствовал, что это – его. Но теперь он был изгнан из этого сообщества и был один. Так ДиДжей побрел из Лос-Анджелеса по своей одинокой и отчаянной наркоманской дороге. Он не объявлялся в течение многих лет. ДиДжей не был плохим человеком; он просто был наркоманом. Хорошие люди не кидают своих друзей, а наркоманы – да. Некоторое время я убеждал и себя, что я – неплохой человек: «Это не я. Я не хочу быть рабом этой хуйни. Я не тот, кто я есть».

Но мне становилось все труднее игнорировать истину. Я не был хорошим человеком; я был наркоманом. Эта борьба выжимала мои эмоции, я был как под прессом. Я мог смотреть телевизор, видя рекламу, где показывали фиктивную счастливую семью, где держались за руки и улыбались с надеждой, что придет новый день, – и я заливался слезами. Я сразу накручивал себя, и мой мозг придумывал витиеватый монолог жалости к себе:

«Чем стала моя жизнь? Я не могу выйти из этой тюрьмы. Я хочу быть похожим на этих людей, но вместо этого я – охуевший персонаж. Я же хороший человек! Но я не могу слезть с этого наркотика!»

Это происходило ежедневно. Это не обязательно была какая-нибудь сопливая реклама. Я терял самообладание, когда смотрел Олимпиаду, или бесконтрольно плакал навзрыд при просмотре сериала Little House on the Prarie: «Посмотрите на этих людей, как они живут! Вот что я хочу. Я не хочу жить так, как сейчас! Но я не знаю, как выйти из этого состояния. Вот так я и умру – один и в ломках».

У моего тела также лопалось терпение. После ночной попойки с Вайноуз я пришел домой и приготовил свой регулярный укол на сон грядущий. Как обычно, под рукой я держал и укол на «пробуждение» (немного героина откладывалось в сторонку, чтобы первым делом поутру справиться с неизбежной ломкой), но, будучи в пьяном состоянии, я подумал: «Хуй с ним» – и смешал свое «пробуждение» с обычной дозой. Я надавил на поршень и – на полпути штока вниз – отключился.

Я проснулся через восемь часов, лежа на полу, баян торчал в моей руке. Я передознулся, и мое тело выключилось. Шприц был наполовину полон крови. Я не могу объяснить, почему не умер. По всем правилам, моя история должна была закончиться прямо тогда.

Только много лет спустя я оценил, насколько близко я тогда подошел к своей могиле. В тот момент я просто злился. Моя кровь коагулировала в шприце и сделала оставшуюся половину дозы густой и липкой. Я не радовался, что сумел выжить в ту ночь. Я злился из-за того, что впустую потратил половину укола.

* * *

Мы гастролировали по Европе в поддержку The Longest Line, и опять у меня была абстиненция после очередной бессонной ночи. Мы были в каком-то говняном отеле во Франкфурте, но я знал, что железнодорожная станция рядом (в Европе барыги всегда болтаются на вокзалах). Я спустился в наш фургон и вытащил чемоданчик со всеми нашими гастрольными деньгами. Я вынул сорок баксов.

Даже после того, как прошли все эти годы, я никогда не говорил группе об этом. Вот вам мое признание: я должен группе сорок долларов по сей день. Майк, Мэлвин, Хефе: парни, я обещаю расплатиться с вами.

Я ходил по улицам, пока не нашел двух чуваков-турок, которые также, очевидно, всю ночь не спали. На ломаном английском языке мы провели переговоры о том, чтобы раздобыть героина. Один из парней подорвался и скрылся из вида. Я не дал ему деньги, по крайней мере, в этом отношении моя смекалка работала хорошо. Но потом появилась полиция.

Я полагал, что мы отправляемся в тюрьму, но они просто грузили нас в течение двадцати минут, а потом отпустили. Мы снова пересеклись с отсутствующим турком, и он передал мне пакетик, ради которого я был готов умереть. Я спросил у этих чуваков, где могу раздобыть иглы. Они махнули рукой в неопределенном направлении и смылись.

Я пошел по дороге, как они показали, и зашел в туннель метро, оказавшись в фильме Night of the Living Dead. Там было семь или восемь бомжей с отъехавшей от крэка крышей, они были рассредоточены вдоль небольшого сырого туннеля и стояли, прислонившись к его стенам. Серьезно: они, блядь, выглядели как зомби, с белесой кожей инопланетного цвета и какой-то белой липкой слизью, капающей из их ртов. Они были самыми отвратительными нариками на крэке, которых я когда-либо видел, но я был уже на пути к своей дозе. Я похлопал по плечу парня с вьющимися рыжими волосами и сделал все возможное, чтобы правильно произнести по-немецки слово «шприц».

Они все повернулись и пошли на меня. Они, видимо, хотели схватить меня за горло и ограбить меня, но были настолько упороты, что постоянно спотыкались и вяло цеплялись за мою одежду. Я отпрянул назад и побежал. Двое из них преследовали меня некоторое время, пока я не потерял их из вида.

Я вернулся в свой гостиничный номер и подумал: «Пошли все на хуй, я просто занюхаю весь этот стафф». Чуть не попавший под арест, после ночи ломок и борьбы с зомби, я заебался.

Но когда я открыл пакетик, меня не встретил этот знакомый сладкий запах. Я опустил палец внутрь пакетика и вблизи осмотрел порошок в первый раз.

Они продали мне пакетик, полный хлебных крошек.

* * *

Конечно, были и более хорошие воспоминания от этого тура. С большим количеством зрителей пришли и большие выплаты зарплаты, и как-то ночью, после очередного шоу, Дейв Поллак пришел к нам и объявил, что мы только что, в первый раз в нашей жизни, заработали $10 000 за один концерт. Мы были в баре, и мы купили напитки для всей их толпы. Я встал на стойку, вывернул наизнанку карманы своих штанов и вытащил свой хуй, и проделал то, что я называю «танцем слона»[45]45
  Джей и я использовали много приемов для развлечения публики, используя пенис и мошонку, в том числе это были: «Бэтмен» (когда я растягивал кожу мошонки между пальцами руки и трепал ее края, имитируя частые взмахи крыльями летучей мыши), «Батут» (когда я растягивал кожу мошонки и делал отскоки от нее своим членом), «Космические Яйца Инопланетян» (когда я клал свои яйца на фонарик и пропускал свет через полупрозрачную кожу мошонки), а также «Цветок» (который всегда был гвоздем программы, вызывал продолжительные аплодисменты, а затем – овацию, грозящую сорвать хронометраж остальной части программы: я «сажал семя»: захватывал основание моего члена одной рукой, а другой рукой – вдавливал верхнюю часть пениса, заворачивая его. Затем я «хоронил семя», натянув мошонку на завернутый пенис. Потом я «поливал семя», плюя на него. А затем я отпускал мошонку и говорил зрителям: «Смотрите, как волшебный цветок расцветает», – и пенис медленно, естественным образом развертывался обратно). Попробуйте это проделать у себя дома!


[Закрыть]. Мы пили стопками текилу и восхищались тому, как мы умудрились всех наебать на десять кусков.

Позже, той ночью мы шли к машине, я схватил Хефе и сказал: «Иди сюда, мой маленький толстый мексикашка!» – и начал его мутузить, как всегда. Мы катались по улице, как вдруг подъехали полицейские и осветили нас фарами. Это был второй раз в туре, когда я избежал немецкой тюрьмы[46]46
  В том же туре Джей выпил тонну «Егермейстера» после того, как съел кучу арахиса, и его рвало арахисовым маслом, а я насрал в раковину в туалете вестибюля отеля, потому что Дейв Поллак занимал кабинку. Вот это было время!


[Закрыть]. К концу гастролей я слез с героина, освободившись от его физической зависимости, но как только я оказался дома – я тут же вставился. Мы сделали по $10 000 на нос – это было чистой прибылью от тура, так что я просто брал стопку разношерстной иностранной валюты и нес ее в обменник, в центр нашего города; ежедневно я вынимал из общей заработанной суммы по 60 или 70 долларов, вероятно, не хотел обменивать все сразу, потому что решил, что, если у меня есть такая котлета налика, я могу использовать ее, чтобы мутить себе герыч в любой момент. В конечном итоге я просадил на него половину всей суммы, так что все, что я сделал за счет этого: наебал сам себя из-за разницы курсов.

Десять тысяч долларов было больше любой суммы, которую я когда-либо зарабатывал или же когда-либо планировал заработать. И половина этих денег ушла прямиком в мои вены.

67
Майк

В 1992 году Fat Wreck Chords – лейбл, которым Эрин и я руководили из гостиной нашей квартиры, – выпустил The Longest Line и подписал контракт с группой Lagwagon /Запаздывающая Повозка/, чтобы издать их дебютный альбом. В том же году Эрин и я поженились, а NOFX наняли канадца – вспыльчивого маразматика по имени Кент – в качестве нашего звукорежиссера. (Он и по сей день наш звукач, но со временем в круг его обязанностей стали входить функции Менеджера / Букинг-агента / Партнера по гольфу / Гриль-мастера.)

Слева направо: Кент, Лимо, Джей и Крис Шифлетт.

1992-й был также тем годом, когда я был в шоке, узнав, что NOFX заработали $10 000 прибыли после нашего европейского турне. Каждый! Все последующие туры до сего момента получались стабильно лучше, но казалось, что в тот раз мы перескочили ход событий на шаг или два вперед. После того как празднования поутихли, я понял, что эти деньги пришли с прилагаемым проклятием.

Еще в 1988 году Смэлли переехал в подвал дома, который Эрин и я арендовали с шестью другими людьми. Он и его подруга запирались там, чтобы в течение нескольких недель просто трахаться и ширяться. Наши соседи по дому через некоторое время стали возмущаться, а я больше не мог оправдывать поведение Смэлли. В один прекрасный день, когда Эрин и меня не было дома, они выбросили все его вещи на крыльцо. С тех пор его наркопривычка становилась только хуже.

Тем не менее я не мог найти оснований, чтобы сказать ему, что надо завязывать с наркотиками. Он никогда не пропускал репетиции. Он прекрасно играл во время записи. Он ни разу не проебал ни одного концерта (за исключением одного раза в Ирландии). Он всегда ставил группу во главу угла. Мэлвин и Стив курили траву и забывали свои партии песен. И это – было проблемой. Дейв Касиллас продал свое оборудование для того, чтобы вырубить деньги на кокаин, вот это – было проблемой. Все в группе сидели на том или ином наркотике (за исключением меня, конечно). То, что наркотик, который выбрал Смэлли, был менее социально приемлемым, еще не означало, что я имел право говорить ему, как ему нужно жить. Он делал свою работу, и он делал ее хорошо.

Наркопривычка Смэлли могла бы сохраняться на незначительном уровне за счет мелких краж книг, скудных доходов от группы и неполного рабочего дня в L. A. Weekly, но если вы отдаете в руки наркомана 10 тысяч – он серьезно раскумарится. Раскумарится так, как в фильме Basketball Diaries, и дороги назад не будет.

Когда мы вернулись из Европы и стали репетировать, подготавливая к выпуску наш следующий альбом, я отвел Смэлли в сторону и сказал, что ему нужно бросить юзать героин. Я сказал ему, что мы не хотим его выгонять, но, если он не пойдет в реабилитационный центр, мы попросим Бомбера из RKL сыграть на барабанах на нашем новом альбоме. Он не сопротивлялся. Он понимал, что находится в беспомощном состоянии, и ему не нравилась перспектива своего будущего. Одно дело – быть униженным, что твоей фотографии нет на первой 7-дюймовке; и совсем другое – быть замененным на другого барабанщика во время записи нового альбома теперь, когда мы дошли до нового уровня. Группа была единственной вещью, которую он воспринимал всерьез. На его глаза наворачивались слезы от мысли, что он мог потерять группу. Мои глаза были на мокром месте от одной мысли потерять его.

В то время Смэлли ночевал на полу у своего друга, он пошел в клозет, чтобы достать свою сумку. Он вручил мне кучу игл и немного героина: «Хорошо. Давай сделаем это. Вот – возьми». Я гордился тем, что он доверился мне, и с облегчением увидел, что он действительно предан излечению от наркозависимости.

Через две минуты он сказал: «Подожди» – и вытащил еще несколько игл и еще героин.

68
Смэлли

Майк сказал: «Давай так: либо наркотики, либо группа. Твой выбор». Я знал, что он не блефует. В прошлом группа подталкивала меня к тому, чтобы излечиться от наркозависимости, но теперь в голосе Майка слышалось только одно: на этот раз они действительно были готовы отпустить меня.

Никто не хочет быть торчком или алкашом, но большинство из зависимых не реагируют правильно на оперативные меры и вмешательство друзей с целью проведения профилактических бесед. Они всячески уклоняются, отрицают и изворачиваются, не признавая своей вины. Но тогда я сразу сказал: «Хорошо». У меня не было никакой возможной аргументации в свою пользу. Я был пиздец как несчастен. Мои друзья погибали. Моя семья была закрыта для меня. Каждый раз, когда я думал, что уже достиг дна, я продолжал опускаться все ниже. Единственное, что у меня оставалось, – это NOFX. Это был мой последний плацдарм действительности. Это было единственным, что делало меня счастливым или придавало мне какое-то чувство гордости. Без этого у меня не было своего лица. Не было души. Не было имени… В результате я бы умер без крова, в холоде, в одиночестве.

Я упал на хате одного из моих друганов в Сан-Франциско, когда Майк обличил меня и потребовал, чтобы я отрекся от всех моих наркотиков, игл и приборов. У меня было два чека – два воздушных шарика в моем кармане. Я вытащил их и дал один Майку, но спрятал в руке другой. В момент, когда он на меня не смотрел, я сунул его в рот и удерживал его под моим языком.

У нас был долгий разговор. Мы оба плакали. Это был один из самых тяжелых моментов моей жизни. Но в ту же минуту, как он вышел за дверь, голос сразу зашептал: «Он не собирается ездить с героином и иглами. Он выбросит их где-то поблизости. Иди и найди их… иди и найди их… иди и найди их…» Я нырял в каждый мусорный контейнер на протяжении нескольких кварталов. Я не смог их найти. Но я нарыл где-то шприц и вколол половину воздушного шарика, оставшегося у меня. Майк настоял на том, чтобы я ночевал у него до конца репетиций перед записью, чтобы он мог присматривать за мной. Я осторожно раскрошил небольшой оставшийся кусочек героина и кололся им за спиной Майка в течение последующих нескольких дней.

Как только я прибыл в Лос-Анджелес на запись White Trash, Two Heebs and a Bean, я отправился в метадоновую клинику и приступил к лечению. Я позвонил моей маме и сказал ей, что я наконец готов излечиться, она поддержала меня, и было очевидно, что она почувствовала облегчение. В перерывах между дублями в студии я катался с ней и Хефе по Лос-Анджелесу в поисках подходящего реабцентра. Первый «врач», с которым я встретился, был «специалистом по зависимостям» по имени Доктор Том, который вручил мне гору таблеток: «Валиум», «Клонопин» и нелегальный полусинтетический опиоид под названием «Бупренекс», который вводится для снятия симптомов абстиненции от опиатов (но вызывает сильное привыкание сам по себе). Ничего себе! Я пытаюсь бежать от наркотиков, а «доктор» все настойчивее их втюхивает мне, покруче любого дилера.

Мы посетили множество других реабилитационных центров, но все они казались такими клиническими и холодными. Я чувствовал, как будто подбираю собственную психушку. У большинства более хороших клиник был длинный список ожидания, или они брали в первую очередь пациентов со страховкой. А все, что было у меня, – это $5000, оставшиеся от успешного европейского турне, чего было абсолютно недостаточно, чтобы проскочить без очереди.

Таблетки «Валиума» и «Клонопина» от Доктора Тома держали меня на плаву достаточно долго, чтобы завершить запись White Trash. Участники группы сделали большие глаза, когда увидели, что я заглатываю таблетки, но я убедил их, что это специальное лекарство, чтобы помочь мне слезть. Меня все еще перло, так как я нашел лазейку: если это прописал врач, значит, это – абсолютно круто и полезно, если я буду делать инъекцию «Бупренекса» в живот пару раз в день. Более чем вероятно, что, если бы я придерживался такого поведения и полагался на таких шарлатанов, как Доктор Том, чтобы справиться с моей зависимостью, я бы никогда не сделал этого. Но в последний день записи я получил звонок от парня по имени Бадди Арнольд. Из всех случаев, когда мне везло за мою жизнь, его телефонный звонок, возможно, был самым крупным везением.

Брэтт Гуревич не продюсировал нашу запись, но мы записывались в его студии, туда он приходил потусоваться, и я рассказал ему о своей миссии – излечиться и быть в адеквате. Брэтт уже сталкивался с этим в своей жизни, поэтому он сделал несколько телефонных звонков от моего имени (даже без каких-либо просьб с моей стороны). Именно из-за его усилий я получил звонок от Бадди, который представился как основатель группы под названием ППМ /Программа помощи музыкантам/. Бадди был джазовым саксофонистом, в свое время играя с такими людьми, как Бадди Рич и Томми Дорси, но после его собственной борьбы с наркоманией и пары попаданий в тюрьму он оставил музыку и основал ППМ, чтобы помогать другим музыкантам с их проблемами злоупотребления запрещенными веществами. Он знал, что я искал реабилитационный центр, и сказал: «У меня есть место для тебя, но ты должен поехать туда прямо сейчас. Ты должен там быть завтра утром».

Я буквально только что закончил последний день нашей записи, и мне некуда было больше приткнуться. Мы никогда не были с Бадди знакомы, но, используя свои знакомства и связи ради меня, он заполучил для меня место в реабилитационном учреждении. Если бы он позвонил мне неделей раньше, я бы отшил его, потому что на тот момент Майк еще не предъявил мне ультиматум, и мы были в середине процесса записи. Если бы он позвонил мне неделю спустя, меня, возможно, уже выгнали бы из группы. Я не хочу звучать как эти ебаные хиппи, но действительно казалось, что Вселенная пытается мне что-то сказать.

* * *

Реабилитационный центр назывался Де Рэнч, и он находился примерно в двух часах езды от Лос-Анджелеса посреди города под названием Дезерт-Хот-Спрингс. Поездив по всем реабцентрам в Лос-Анджелесе, я ожидал увидеть место с белыми халатами и навесными дощечками с зажимами для бумаги у кроватей и легко поддающимися для мытья плиточными полами; но так как Дезерт-Хот-Спрингс был известен еще и как курортное место, я подумал, что, может, я увижу в этом месте также и массажные столы, и джакузи, а также грили для приготовления собственного омлета. Но Де Рэнч не был и ни тем, и ни другим.

Мой друг Линн Стрейт на тот момент был «в завязках» уже в течение года и хотел помочь мне с этим процессом, так что он заехал за мной и отвез меня в пустыню. Мы съехали с шоссе, черт знает где, и поползли по длинной, усыпанной гравием дороге, которая привела нас к трем заурядным, типовой сборки домам. В одном из них были небольшой офис и кафетерий, а два других были бараками: один – для ломок, другой – для лечения и встреч. Вокруг ничего не было на мили. У меня было сорок баксов в кармане, если бы я был в каком-нибудь другом городе в Америке, я бы тут же развернулся и пошел разруливать для себя стафф. Но мы были далеко в глубине пустыни, по меньшей мере в десяти милях ходьбы по калифорнийской августовской жаре от чего-либо, что могло напоминать цивилизацию. Поэтому я никуда не собирался.

Когда мы ехали по длинному подъездному пути, я дал себе обещание. Я хотел покончить с этим, чего бы это ни стоило. Всю свою жизнь я никогда ничего не доводил до конца. Я любил проволочки. Я был клоуном. Но теперь я хотел все делать по плану. Это была двухмесячная программа, и я собирался делать все, что мне скажут. Даже если бы в результате я вмазался сразу после того, как вышел, по крайней мере, я знал, что сделал все то, что должен был сделать. Знал, по крайней мере, что сдержал слово, данное самому себе.

Меня обыскали на предмет контрабанды, измерили показатели жизнедеятельности и оставили в маленькой комнате с двумя кроватями и соседом по комнате по имени Майк. Сначала я был напуган. Там расхаживали все эти чуваки, которые явно были только что из тюрьмы. С моими длинными дредами и тощим телосложением я чувствовал себя не в своей тарелке.

Первая неделя была детоксикацией. Без лекарств, со сжатыми до белизны кулаками: у людей были судороги, их рвало на себя… «Бупренекс» и метадон помогли мне вывести большую часть наркоты из моего организма, но все равно я провел несколько ночей первой недели без сна и в блевотине.

После того как ты прошел детокс, все происходит по расписанию. В 5.30 утра кто-то уже стучит кулаком в твою дверь – это сигнал подъема. В 6 часов утра – утренняя встреча и медитации: «Сегодня мы будем работать над этим, будьте благодарны тому, что вы – здесь, могло было быть и хуже», какие-то молитвы и пр. Ты наблюдаешь, как солнце встает над пустыней, а затем идешь половину мили пешком, чтобы разогнать кровь, потом – завтрак. После этого – час-полтора интенсивного физического труда. Полешь сорняки, передвигаешь груды камней, разгребаешь гравий. Зачем нужно передвигать камни? Не спрашивай. Иногда у тебя есть работа, и ты ее просто делаешь.

Тяжелый труд был на удивление моим любимым занятием в течение дня. Хотя это и было рано утром, и стояла стоградусная жара, и, в конечном счете, это было бессмысленным занятием, все равно это было хорошим временем для размышлений: мой разум просто путешествовал в пространстве. Это помогало мне пробуждаться.

Одну неделю ты передвигал камни. На следующей ты был одним из ответственных за кухню. В третью неделю ты чистил унитазы. Чем бы это ни было, ты просто делал это и не задавал вопросов. Ты не был достоин лучшего. Ты жил сам по себе, и чем ты занимался? Ты кололся наркотой. Так что, может быть, пришло время, чтобы послушать, что хотят тебе сказать другие, и, блядь, вести себя поскромнее. Это не было хуйней Бетти Форд. Это было не для голливудских дебютантов, вышедших на поруки. Это было правдой-маткой.

В 10 часов утра была терапия. Люди говорили о своих родителях, проблемах и о причинах своих пристрастий. Когда терапевт обращался ко мне и спрашивал, как я себя чувствую, я говорил: «Хорошо». Он спрашивал, что происходило со мной в тот день, и я отвечал: «Ничего. Все в порядке». Я не пытался быть непокорным и дерзким. Мне просто не хватало взгляда со стороны, чтобы признать свои собственные проблемы.

«Хорошо, то есть вы говорите мне, что кололись наркотиками в течение восьми лет, болтались с бездомными, и у вас все в порядке?»

В какой-то день терапевт отвел меня в сторону и сказал: «Слушай, чувак. Ты настолько охуел, что ты даже не понимаешь этого. Ты скомкал все свои эмоции и запихнул их так глубоко внутрь, что не можешь смотреть правде в глаза. Ты так не справишься».

Я был окружен условно-досрочно освобожденными преступниками и людьми с такими наркотическими проблемами, что мне и не снилось, но оказалось, что с эмоциональной точки зрения я был таким же охуевшим, как и любой из них. Потребовались годы, прежде чем я смог реально проработать свои вопросы в отношении моей самооценки, моей нужды в одобрении, моих отношений с отцом. По крайней мере, я пытался делать все возможное, чтобы сдвинуть все это с места в те утренние сеансы групповой терапии каждый день. Тогда я дал себе обещание, что наконец-то попробую это сделать.

После терапии были ежедневные занятия на разные темы о том, что наркотики делают с вашим телом и мозгом. Потом обед. После еще чтение и занятия, еще терапия и ужин в 5 часов вечера, далее с 8:30 до 10 свободное время, а потом гас свет. Это продолжалось по расписанию, изо дня в день.

Время от времени они разбавляли монотонность рутины (и таким образом награждали нас за хорошее поведение) игрой в софтбол в парке или поездкой на просмотр фильма. Как-то нас повезли в кинотеатр, чтобы посмотреть Encino Man с Поули Шором – однозначно худший, по мнению обозревателей, фильм за 1992 год. В любой другой день я бы предпочел пулю в лоб вместо этого фильма, но после нескольких недель надломленного состояния, как физически, так и морально, для меня это был самый пиздатый и уморительный фильм, который я когда-либо смотрел.

В течение первой недели после детокса я почувствовал, что меняюсь. Я настолько сильно хотел забыть свое прошлое, что принял решение отрезать дреды, которые буквально протащил вместе с собой через все это дерьмо. Мы были на одном из наших полуденных занятий, когда я принял это решение. Занятие все тянулось и никак не могло закончиться. Я все время повторял про себя: «Отрежу их на хуй, отрежу их на хуй…» Как только занятие закончилось, я схватил пару ножниц, пошел в свою комнату и начал резать. Я ни на секунду не хотел менять своего решения. Это нужно было завершить. С каждым отхваченным пучком моей голове становилось легче. Меня трясло, но я очищал себя от всего того дерьма, которое тянуло меня вниз. Я был ящерицей, сбрасывающей кожу и начинающей жить заново.

Когда я закончил, я выглядел как больной раком. Все было неравномерно и кусками выстрижено, но я выровнял стрижку машинкой, и мое преобразование было завершено[47]47
  Я сохранил свои дреды в пакете из гастронома. Они где-то до сих пор валяются. Они – символ и напоминание. И, наверное, ужасно воняют.


[Закрыть]. Я оставил позади свой имидж пати-панк-рокера, и я чувствовал себя свободным. Наконец-то я чувствовал себя охуительно, что я, блядь, свободен.

Когда меня принимали в Де Рэнч, мой вес был 127 фунтов. Когда я оттуда вышел, я весил 165. Это все равно еще худоба для роста в 6 футов и 1 дюйм, но это был гораздо более здоровый вес. Моя кожа также прошла путь – от зеленовато-серого цвета к загорелой и сгоревшей от всей этой работы во дворе. В сочетании со стрижкой «ежиком» я вышел из реабилитационного центра совершенно другим человеком.

Вечером, перед выпиской кого-либо из реабцентра, все садились в круг и по очереди прощались и желали удачи. Я до сих пор поддерживаю связь с некоторыми из тех людей, с которыми там познакомился. Майк, мой сосед по комнате, был, пожалуй, моим самым близким другом из реабилитантов. Мало того, что мы жили «в тесноте, да не в обиде», у нас были схожие взгляды на жизнь и чувство юмора. В конце очередного брутального дня мы лежали в постели и громко смеялись, чтобы снять напряжение. Мы пердели и смеялись, и пердели еще немного, и смеялись еще сильнее. Мы опирались на поддержку друг друга больше, чем кто-либо другой в тех бараках, и остались близки и по сей день. Я буду скучать по пердежу рядом с Майком. Наше прощание было слезливым.

В противоположность этому я всегда сталкивался лбом с парнем по имени Рон, который постоянно скулил и ставил под сомнение весь процесс. Он нарочно раздражал меня, пока я не стал угрожать надавать ему по жопе. Тогда он побежал к одному из консультантов и заложил меня, меня вызвали на ковер к директору. После того как все сидящие в круге сказали свои прощальные слова, я тоже сказал до свидания каждому из них, но призвал к ответу Рона. Я сказал ему, что он должен захлопнуть свое ебало и послушать хоть раз в своей жизни, что ему говорят. У меня не было всех ответов, но и у него тоже, и самое худшее, что ты можешь из себя строить в таком случае, – это всезнайку. Я не знаю, повлияли ли на него мои слова, но позже, когда я паковал свои вещи, я пробрался в общую комнату и поссал в бутылку Рона с его сладким напитком Gatorade, которую он хранил в холодильнике. Да, я был новым человеком, но я все еще оставался Братом Долбоебом.

Стереотипно развязный и женоподобный гей, которого мы прозвали Силли Билли, был последним, с кем мы прощались той ночью. Я предполагаю, что он выбрал себе стратегическое место в кругу для более комичного эффекта, потому что после двух десятков проникновенных прощаний Билли открыл свою речь: «Держись за свои сиськи, сладенький, я хочу кое-что сказать тебе!» Вся серьезность прощаний моментально растворилась. «Я наблюдал, как ты ходишь здесь… ммм-ммм-МММ-ммм!» И он щелкнул пальцами в воздухе, прервав свою речь. «Если ты КОГДА-НИБУДЬ решишь прийти ко мне, я буду…» Он посмотрел на меня таким взглядом, который говорил обо всех видах горячих сексуальных отношений. Я покраснел как свекла, и мы все пиздец как начали хохотать. Это было гораздо смешнее, чем Encino Man.