Читать книгу "NOFX: ванна с гепатитом и другие истории"

107
Мэлвин

В середине 90-х, примерно в то время, когда закрывалось мое кафе, я наконец-то открылся моей маме и рассказал ей о том, как наш сосед домогался до меня. Я ходил на приемы к терапевту и практиковался в том, как открывать свои чувства и заглядывать внутрь себя. Однажды моя мама и я тусовались у меня дома, и вдруг ни с того ни с сего она извинилась передо мной за то, что была столь строгой, когда я был ребенком. Она сказала, что по мелочам придиралась ко мне, и призналась, что чувствует себя виноватой за то, что создавала слишком много правил и границ. Я, конечно, простил ее. А потом, как только она поделилась своим тяжелым бременем, решил поделиться своим.

Она не знала, как воспринимать мои слова. Как и любой родитель, она была в шоке и опечалена. Я смягчил удар, напомнив ей, что уже прошел через это, что теперь все в порядке и я окружен хорошими людьми и что я работаю над этим. Это заставило ее почувствовать себя немного лучше.

Вскоре после нашего обсуждения моя мама была госпитализирована с синдромом склеивания тромбоцитов; это расстройство вызывает более быстрое, чем необходимо, свертывание крови. Она пережила остановку сердца и должна была пройти переливание крови; мама успешно справилась с этой процедурой, и ее состояние можно было контролировать при помощи лекарств. Несколько лет спустя, когда я услышал слово «химиотерапия», я предположил, что склеивающиеся тромбоциты шалят снова, и много не думал об этом.

Я женился летом 2007 года, моя мама танцевала и была здоровой на свадьбе. Но менее чем через год я оказался тем, кто отвозил ее на сеансы химиотерапии. Я предположил, что это был просто новый метод лечения ее старых болячек. Можно подумать, что в какой-то момент должно было бы всплыть слово «лейкоз». Это – тяжелое слово, со зловещими последствиями. Но моя мама предпочитала страдать в безмолвии; она не хотела, чтобы мы создавали вокруг нее суету.

Мои родители должны были рассказать мне, что происходит, и я должен был высказать свои страхи и опасения. Но вместо этого мы продолжали общаться как всегда, беседуя о практичных вещах и каких-то мелочах, никогда не вникая в суть глубже поверхности, чтоб затронуть хоть какие-то эмоции.

Когда я вернулся в Лос-Анджелес через несколько месяцев, я обнаружил мою маму истощенной и на больничной койке. Она была бледной и лысой от химиотерапии, но самой душераздирающей вещью было видеть то, насколько исчерпаны были ее силы. Она всегда была очень общительной, но теперь всякий раз, когда кто-то приходил в гости, она быстро утомлялась от усилий говорить. Теперь мне не нужно было слышать слово «лейкоз» – я видел его прямо перед собой.

Через пару недель врачи решили, что ее можно отправить домой, с тем условием, что она сможет использовать надлежащее медицинское оборудование и у нее будет надзор. Не думаю, что я был настолько наивен, чтобы поверить, что ей действительно будет лучше; но я также еще не осознавал, что эта выписка означала – ее дни сочтены. Моя мама остро ощущала финал. Теща навестила ее в больнице и рассказала мне позже, что тогда мать объявила ей: «Теперь ты должна быть бабушкой за нас двоих».

Мы расчистили гостиную в доме моих родителей и поместили больничную кровать рядом с телевизором. Сюда регулярно приходила медсестра и давала нам указания, какие лекарства и когда давать моей маме, а также по какому номеру звонить в случае необходимости. Я просыпался утром и готовил для нас обоих чай, и мы начинали беседовать.

Но она никогда не говорила мне таких тяжелых для восприятия вещей, как моей теще. Полагаю, что она не хотела обременять меня, но мы также никогда не говорили и о тех вещах, о которых, вероятно, стоило бы разговаривать. Это был наш последний шанс наконец-то сказать друг другу «до свидания», и мы оба упустили его. Большинство людей не являются счастливчиками в этом смысле – иметь такого рода предупреждение перед уходом из жизни родителя. Это был наш шанс, наконец-то открыться друг перед другом, чтобы положить конец этому проклятию, этому связанному с эмоциями молчанию, которое мы хранили всю нашу жизнь. Но мы просто болтали о погоде и о том, как она спала ночью, и отхлебывали чай. Это – горькая правда: словоохотливый человек не обязательно является информативным и коммуникативным.

В сентябре 2008-го у NOFX было забукировано выступление в городе Финиксе. Какой-то фестиваль под эгидой радиостанции с группами Pennywise и Rise Against /Восстань Против/. Я не очень-то хотел ехать, но это было большое шоу, и было слишком поздно его отменять. Группа наверняка предложила бы мне остаться дома, если бы я был достаточно коммуникативным и способным донести то, что мне нужно было объяснить, поделиться тем, через что я проходил на тот момент, но вы уже знаете, как это у нас водится… План состоял в том, чтобы вылететь, отыграть и улететь обратно домой рано утром следующего дня. То есть я бы отсутствовал только в течение двенадцати часов, и это не казалось чем-то особенным.

Я вылетел, отыграл концерт и заснул. Я проснулся с десятком пропущенных звонков от моего отца… Я так больше и не увидел мою маму снова.

Когда я выходил на сцену в Финиксе, то думал: «Следующая песня – для моей мамы». Кажется, что я должен бы очень мало помнить об этом шоу – слишком уж сильно все закружилось и завертелось в моей голове. Но, как это ни странно, мои воспоминания о гримерке в передвижном домике на колесах, о той огромной открытой сцене, о заходе солнца были гораздо более яркими, чем большинство моих других воспоминаний из гастрольной жизни. Я не думаю, что слишком распространялся о подробностях жизни моей мамы в разговорах с парнями из NOFX. Я все еще не был действительно готовым к тому, что она скоро умрет.

Я приехал домой, в гостиной была пустая больничная кровать. Мои родители уже позаботились обо всем, что касалось места ее захоронения, поэтому все, что оставалось моей сестре, отцу и мне, – это окончательно переговорить с сотрудниками кладбища и утрясти детали. Мы выбрали надгробие и надпись, я делал все возможное, чтобы составить отцу компанию (в то же время не упоминая с ним в разговорах наше общее горе или даже такую простую вещь, что мы оба скорбим о ее утрате. Что же, черт возьми, не так в нашей семье?).

Горечь утраты не улеглась в голове, пока не началась панихида. Это был прекрасный, идеальный, солнечный день в Лос-Анджелесе. Мы были в кругу любящих и поддерживающих нас друзей и близких. Повсюду летали бабочки. Спокойствие и умиротворенность притупляли ощущение мрачности и угрюмости. Предполагалось, что мы были там, чтобы поместить урну с ее прахом в землю, но весь этот день был настолько размыт в моем сознании, что я даже не помню, произошло это или нет.

То, что я действительно запомнил, – это момент, когда стащили брезент с приготовленного места для захоронения урны. Как только появился край вырытой в земле ямки – из нее выскочил маленький коричневый кролик с белыми ногами и сиганул в кусты. Некоторые из присутствовавших ахнули, а некоторые, расслабившись, неловко засмеялись.

А друг моей мамы Волтер сказал: «Это – Илейн, вон прямо там». Я сорвался и навзрыд заплакал.

Я не знаю, что было в этих словах, – но после бесконечных больниц и долгой болезни, шести пропущенных вызовов, пустой больничной койки и ямки в земле – мою плотину наконец-то прорвало. Я безутешно рыдал, осознавая, что все то, что я так безрассудно отрицал, стало реальностью. Моя мама умерла.

* * *

Мой старший сын Эли пришел в этот мир через два года после того, как ушла моя мать, а младший – Кэспиан – родился несколько лет спустя после этого. Не проходит и недели без того, чтобы кто-то из них не сделал какой-то милой или глупой шалости или же не выдумал чего-то такого, что заставляет меня жалеть о том, что я не могу поделиться этим с мамой. Они даже напоминают мне о ней своими чертами лица – например, характерный подбородок Кэспиана. Или тем, как Эли показывает свои нижние зубы, когда он делает смешные рожицы на камеру, так же как имела обыкновение делать моя мама.

Я изо всех сил старался заблокировать память о матери в этой больничной койке. Я долго смотрел на ее старые фотографии, чтобы напомнить себе о том, когда она была активной и здоровой. У меня много ее фотографий на стене в нашем доме, и я ловлю себя на мысли, что я все время с ними разговариваю. Я обращаюсь к ней за советом, я изливаю досаду в отношении воспитания детей… Грустно думать о том, что сейчас у меня более глубокие разговоры с ее фотографиями, нежели чем с ней, когда она была рядом. Но ей до сих пор удается придавать мне сил.

Иногда я чувствую вину за то, что был не в состоянии ее спасти. С тех пор я начитался про диеты и питание, и, возможно, если бы я сказал ей, чтобы она прекратила есть сахар или кофеин, или еще чего-нибудь, может быть, это так или иначе изменило бы что-то. Но кто знает, повлияло бы это вообще на что-нибудь? Существенно помогло бы взять и открыть ей душу. Сказать, что мне не все равно. Поблагодарить за то, что она передала мне свой творческий дух. Поблагодарить ее за то, что она научила меня тому, что никогда не поздно узнать что-то новое. Поблагодарить ее за все.

Я воспринимал как само собой разумеющееся, что она будет всегда рядом. Но, возможно, не каждый разговор с моей мамой нужно было насыщать эмоциями и признательностью, и тяжелыми откровениями о прошлом. Она была со мной. Она была частью моей жизни, а я был частью ее. Я знал, что меня любят, и она знала, что ее любят в ответ.

Может быть, это все, что имеет смысл.

Илейн Мэлвин.

Хефе, папа и Генри.

Майк и мама.

Хефе и мама.

108
Смэлли

До того как я исцелился от наркозависимости, я жил в Северном Голливуде в притоне торчков под названием «Земля Радости». Название не может быть более обманчивым. Самым запоминающимся событием этого места было, когда куча FFF-гангстеров объявилась на одну из наших вечеринок с бочонками пива и начала «20 на 20» потасовку с какими-то чуваками из другой банды. Я был на площадке заезда в гараж и наблюдал, как разворачивались события. Мой друг Крис пошел в схватку один на один с каким-то огромным FFF-чуваком, но Крис пропал из моего поля зрения, когда я услышал отчетливый звук перезаряжаемого помпового ружья у меня за спиной.

FFF-парень, который держал его в руках, крикнул: «Ну что, кому захуячить?!» – и половина толпы бросилась врассыпную. Потом появился с десяток полицейских машин, и остальная часть участников вечеринки свалила. В то время как копы обыскивали меня, я заметил лужу крови и комок волос Криса, оставшийся на дороге.

В 1992 году, когда я вернулся домой из нашего европейского турне, я получил письмо из районного департамента полиции Ван-Найс. Одна из соседок по дому в «Земле Радости», Карина, позаимствовала в мое отсутствие мою машину и использовала ее в вооруженном ограблении винного магазина, затем разбила ее о телефонный столб и скрылась с места происшествия. Благодаря моим штампам о пересечении границы в паспорте я смог доказать, что в то время меня в стране не было.

Когда Карина попала в тюрьму за грабеж, она была беременна и во время своей отсидки родила ребенка с героиновой зависимостью. Ее бывший бойфренд Дак (еще один из моих других соседей-нариков) получил опеку над ребенком. Вокруг Дака всегда была такая немного опасная аура, он не производил впечатления того, кому можно доверять, но в целом был забавным парнем и хорошим другом. В один прекрасный день я взял экземпляр L. A. Weekly и увидел его – он смотрел на меня с обложки журнала. Заголовок гласил: «Лицо зла». Он подвергал своего бедного сына регулярному, невыразимому физическому насилию. Когда ребенку было чуть более двух лет, Дак забил его до смерти.

Его дело было настолько шокирующим, что привело к тому, что были пересмотрены законы штата в отношении опеки детей. Законодатели Калифорнии выучили свой урок, который был очевиден изначально: наркоманы и дети – несовместимы.

* * *

В 2000 году я женился на даме, которую знал всего лишь четыре месяца. В порыве страстей мы рванули расписываться в Вегас, и я подумал, что нашел «ту самую», однако в конечном итоге в 2010 году мы развелись. Оглядываясь назад, я понимаю, что тревожные сигналы начали громко раздаваться сразу после нашего тайного побега и бракосочетания, когда я впервые мельком увидел ее реальную расширенную семью. Все они были охуевшими в той или иной форме: одуревшими от наркотиков, в запустении, грязи и убожестве, еле выживающими на пособиях программы «Дополнительного дохода по социальному обеспечению»… – тотально ебнутые раздолбаи.

Тетя моей (теперь бывшей) жены была наркоманкой, ее муж был за решеткой. Я впервые встретил их дочь Джоуи, когда ей было всего три года. Она была красивой, невинной девочкой со спутанными коричнево-светлыми волосами, которую не купали и не кормили приличной едой кто знает, как долго. Ее грустные, карие глаза умоляли о помощи.

Я не хочу предлагать читателю слишком много подробностей об условиях, в которых жила Джоуи со своей мамой, но на предыдущих страницах этой книги я излагал подробно детали о некоторых паскудных и тошнотворных местах, где я прикладывал свою голову в мои героиновые годы. Теперь представьте, если бы со мной был малыш.

Теперь представьте, что это было в сто раз хуже, чем все то, что я описывал прежде.

Мое сердце разрывалось, когда я встретил Джоуи во второй раз, когда ей было пять лет, и обнаружил, что ее жилищные условия не улучшились. Через несколько лет ее мать была арестована за преступную небрежность и подвержение опасности здоровья ребенка. Нам позвонили из органов детской опеки и попечительства, и мы сразу же предложили ей место для жилья.

За ночь я превратился в отца. Это было не так, как я представлял, как это должно происходить, но быть отцом – это было тем, чего я хотел с детства. Мое собственное детство был настолько говняным, что я хотел показать кому-то реальную, безусловную любовь. Мой отец продемонстрировал мне, что НЕ НУЖНО делать. Я не мог дождаться того, чтобы превратить все эти негативные переживания в нечто позитивное.

Джоуи только исполнилось восемь лет, и я не знал, что делать в целом в этой ситуации. Она жила в палатках и под автострадами, она ночевала в мотелях с почасовой оплатой. Раньше ее передавали разным членам ее расширенной семьи, поэтому она думала, что и наш дом в Лонг-Бич будет еще одним временным жильем. Она была напуганной и молчаливой, независимо от всех заверений, что она наконец-то в безопасном месте. Джоуи пыталась общаться с другими детьми, но ее застенчивость и смущение заставляли ее дрожать и расстраиваться. Она едва умела читать, писать или даже правильно пользоваться вилкой и ножом.

Я дал обещание себе и, молча, ей. Я буду ее любить. Я буду ее защищать. Я буду давать ей каждую каплю необходимой эмоциональной поддержки, все то, чего я никогда не получал сам. Я собирался быть с ней на все 110 %. И если бы для этого действительно было необходимо бросить группу – я бы сделал это.

Через пару недель после ее переезда мы шли в сетевой универсам «Target». Когда она радуется, она начинает так смешно вприпрыжку скакать; и она стала это делать. Она подскочила ко мне сзади и впервые взяла меня за руку, и стала держаться за нее. И, бля, мое сердце растаяло. Это дало мне понять, что я – на правильном пути.

В течение последующих нескольких месяцев я наблюдал за этой травмированной душой, которая видела слишком много для своего возраста и которая становилась обыкновенным ребенком. Она каталась на велосипеде. Она играла с другими детьми. Получить мало-мальски нормальную жизнь – это все, что она хотела.

В октябре 2006 года она пошла в школу, ее определили в третий класс, но по математике и чтению она была на уровне ниже детского сада. У Джоуи отняли образование, но она была хваткой девчушкой. К июню она не только догнала своих одноклассников, но и превзошла их. В конце учебного года я надел галстук и пошел на банкет, где вручали награды; Джоуи была удостоена звания «Самого Воодушевляющего Ученика», а мэр Лонг-Бич вручил ей табличку от имени Объединенного школьного округа города.

Но, конечно, были и до сих пор есть препятствия. Джоуи была отвергнутой всю ее жизнь, куда бы она ни шла. Все, что ей давали, у нее отнимали, или это оставалось брошенным позади. Печаль и отчуждение могут иногда обескураживать.

К счастью, у нее есть тот, кто может ее понять: мой отец.

Первые трещины в заскорузлом и огрубелом внешнем облике моего отца появились, когда он стал трезвенником. Они расползлись и углубились, когда я перестал что-либо употреблять; ну а когда мой отец познакомился с Джоуи, эти стены рассыпались в прах. С ним плохо обращались, его унижали и бросали. Он переезжал из дома в дом и жил на чемоданах. Джоуи и он были тождеством. Когда я рассказал ей о прошлом моего папы, это дало Джоуи возможность посмотреть на ее жизнь со стороны. Это указало ей на то, что она не одинока, и это их сильно сблизило. Это помогло ей понять, что даже если у нас не одна кровь – мы все равно семья.

Неожиданный поворот этой истории в том, что в то время, как мы все были заняты лечением Джоуи, она, в свою очередь, исцеляла нас. То, что она была всегда рядом, позволило моему отцу эмоционально раскрепоститься. Он видел в ней еще один шанс пережить свое второе счастливое детство и свой второй шанс быть готовым прийти на помощь родителем. Отец стал катать ее в своем старом автомобиле с форсированным мотором и оказывать такие знаки внимания, каких я никогда не видел, будучи ребенком. Моя мама всегда чувствовала себя виновной из-за того, что не могла постоять за меня, так что и она получила второй шанс на воспитание ребенка без такого безобразия на своем пути. Мои мать и отец – оба испытали чувство гордости, наблюдая за тем, как их облажавшийся сын становится ответственным и внимательным папой. Сейчас я часто чувствую нашу семейную близость за счет того, что могу соотнести свой опыт с их трудностями, могу учиться на их ошибках и могу получать от них комплименты относительно того, как я справляюсь со своими задачами родителя.

Джоуи стала ядром всего семейства Сандинов. Она уняла так много боли. Пару лет назад, когда печаль прошлого снова охватила ее, как это иногда бывает, мы стали плакать и обниматься, стараясь выговориться обо всем, что нас удручает, и тогда она спросила меня, почему я так много забочусь о ней.

Я сказал: «Я могу положительно влиять на тебя и делать тебе добро, но и ты делаешь это в ответ».

Она спросила: «Почему?»

Я сказал: «Ты дала мне цель. Я тебя бескорыстно люблю, моя цель – сделать твою жизнь как можно лучше. Ты даешь мне смысл жить на этой планете».

Все это – правда. Даже тяжелые времена, как родителю, мне по душе. Если бы для нас вдвоем наступили тяжелейшие из тяжелейших времен и ничего другого не было на всю оставшуюся жизнь, я бы по-прежнему чувствовал себя удовлетворенным. Если бы это было возможно, я бы вновь, в тысячный раз, изменил все свое дерьмовое детство только для того, чтобы знать еще больше из того, что мне нужно знать сейчас, чтобы сделать жизнь Джоуи счастливой. Я бы жертвовал своим собственным счастьем каждый раз. Только теперь я знаю, что такое истинное самопожертвование и великодушие.

В то же время мой папа до сих пор не приобрел навык в выражении своих чувств. Его сердце – определенно не на замке, и он может тепло относиться к людям и даже приобнять кого-нибудь в эти дни, но я до сих пор никогда не слышал, чтобы он говорил: «Я тебя люблю». Я знаю, он хочет это сказать; просто не может. Иногда, когда отец приходит в гости, я отвожу в сторону Джоуи и озорно ей шепчу: «Джоуи, иди скажи дедушке, что ты его любишь››.

Она сладко произнесет нараспев: «Я люблю тебя, дедушка!»

А он ворчливо захрюкает через плечо: «Да, да, да», или «Да, я слышу», или «Чо-нада от меня?»

Ну, возможно, когда-нибудь…

Не то чтобы я это говорил. Я тоже никогда не говорил своему отцу, что я его люблю. Но правда такова, что без него я бы не стал тем, кто я есть. Он научил меня музыке, он научил меня ценить результаты тяжелой работы. Возможно, когда я рос, наши дела не обстояли идеально, но теперь я понимаю, что наша общая ситуация была настолько же жесткой и сложной для нас обоих. У меня есть полное уважение к нему, и, принимая во внимание, как все в конечном итоге устаканилось, я должен только благодарить его за то, что все эти годы он проявлял такую стойкость и мужественность.

Конечно, на бумаге мне все это легче сказать, чем сказать ему это в лицо. Интересно, наберусь ли я когда-либо смелости, чтобы донести до него, как много он для меня значит. Ну, а пока ему придется прочитать эти слова впервые, в этой книге:

«Я люблю тебя, папа».

фото © Магдалена Возинска