Читать книгу "NOFX: ванна с гепатитом и другие истории"

84
Хефе

Все фестивали, на которых мы играли в 1995 году, были для нас историческими вехами, но наиболее значимым и волнительным событием был Reading Festival в Англии. Мало того, что здесь была наша самая большая аудитория и зарплата на тот момент, – это было престижем для группы. История этого фестиваля берет начало в 60-х, и в качестве хедлайнера на нем выступал почти каждый крупный рок-артист. Майку и Дейву Поллаку потребовалось много времени, чтобы провести переговоры таким образом, чтобы застолбить место для NOFX на основной сцене Reading, чего мы в результате и добились на наших собственных условиях.

Но за день до выхода на сцену нам пришлось отменить свое выступление.

NOFX находились за кулисами фестиваля Pukkelpop в Бельгии, когда Кортни Лав спотыкаясь вошла со своей свитой в палатку кейтеринга. Все повернули головы в ее сторону, наблюдая за тем, как прислуга пытается предотвратить ее физическое падение. Смэлли подошел поговорить с ней, так как они были друзьями еще с незапамятных времен. Все остальные из нас просто сидели, потрясенные этой трагической сценой.

Дело в том, что крушение поезда – это такая штука, что вы не можете не смотреть на это. Когда Кортни вышла на сцену, я был сбоку, Джей и Смэлли стояли внизу, между сценой и оградой. Я решил присоединиться к ним, чтобы получить более хорошую точку обзора.

Фестивальные сцены – огромные по размеру, эта запросто была 10–15 футов в высоту, может быть, еще выше. Когда я карабкался со сцены вниз, мое обручальное кольцо зацепилось за какой-то торчащий гвоздь. Я попытался прыгнуть на землю, но кожа на моем пальце разошлась, как банановая кожура. Если бы чувак из секьюрити не подпер мою жопу, мой палец просто бы вырвало. Кольцо соскользнуло с гвоздя, и я ударился о землю. Я посмотрел на руку и увидел, как на меня смотрит комок красно-пурпурного говяжьего фарша.

Секьюрити поспешно доставили меня к палатке медпомощи, и представитель команды медиков стал обследовать мою руку. Он говорил только по-бельгийски или на каком-то другом языке, так что кому-то нужно было это мне перевести: «Нам придется отрезать ваш палец».

Сотрудник медкоманды ущипнул за то, что осталось от моего пальца. Там, по-видимому, не было никаких признаков того, что кровь доходит до его кончика, так что я сел в машину скорой помощи и провел всю поездку в больницу в раздумьях, что им придется ампутировать часть моей руки, зажимающей лады. Все, над чем я работал всю свою жизнь, теперь болталось на нескольких обнаженных сухожилиях.

В больнице я спросил у врача, действительно ли я потеряю свой палец. Он засмеялся и сказал: «Нет, а кто сказал вам это?» Он сделал мне болеутоляющий укол, срезал содранную плоть и обернул мой палец в мультяшное количество марли. Мне требовалось время на заживление, но рука осталась в целости, и я вздохнул с самым большим облегчением за всю мою жизнь.

Майк был зол. Мы потеряли кучу денег из-за выхода из состава групп фестиваля в самую последнюю минуту. Но нам пришлось поехать на фестиваль все равно, так как домой мы улетали из Англии. Мы вышли на сцену к Pennywise, чтобы сыграть и спеть с ними версию «Kill All the White Man». Однако это был весь NOFX, которым попотчуют зрительскую аудиторию Reading в течение последующих семи лет.

И это могло быть последним разом, когда фанаты NOFX смогли бы увидеть игру Эль Хефе на гитаре. Я предпочитаю не слишком уж часто думать об этом.

85
Майк

Был момент, когда, по сравнению с другими членами NOFX, я был алкоголиком в меньшей степени. Я никогда не понимал, как парни в моей группе могли пить весь день и ночь, а потом чувствовать себя хорошо на следующее утро. Один или два раза в неделю я бухал до 4 или 5 утра, но чувствовал себя настолько разбитым на следующий день (а иногда даже и на третий день), что с горем пополам мог шевелиться. Потом я обнаружил маленькое чудо под названием «Викодин».

Когда мы разогревали группу Fishbone в Palladium в 1994 году, я подпрыгнул в воздухе, но, приземлившись, согнул свое колено в абсолютно противоположном направлении его хода. Я закончил сет в мучительной боли, с ногой на мониторе.

Я порвал переднюю крестообразную связку, что уже было достаточно плохо, но после операции, вместо того чтобы позволить моему колену зажить, я стал таскаться с ним в турне по всей Европе в течение шести недель. А когда вернулся домой, я не смог согнуть ногу, и им пришлось снова меня резать и сажать в машину, которая вращала мою ногу в медленном темпе велосипедной езды, без остановки, двадцать четыре часа в сутки, в течение недели. Я утолял боль (и развеивал одновременно скуку, сидя в одиночестве в больничной палате без кабельного телевидения), проглатывая по десять таблеток викодина в день. Я так кайфовал, что повысил кому-то зарплату на Fat Wreck Chords из моей палаты, но запамятовал об этом сразу после этого.

Ни вращающее устройство, закрепленное на моей ноге, ни катетер в моем хуе не беспокоили меня благодаря моему новому другу – Викодину. После того как мое колено зажило, мой новый друг и я продолжили исследовать наши дальнейшие взаимоотношения. Мы ходили вместе на концерты, мы вместе катались на сноуборде, мы вместе занимались сексом. Это не только помогало мне выносить более сильные нагрузки в спальне, но я заметил, что, например, от бухла перло также, но при меньших его дозах и, главное, без похмелья!

Такая смесь из разных видов топлива хорошо послужила мне, с точки зрения приятного времяпрепровождения без последствий… какое-то время.

86
Смэлли

Однажды утром проснувшись в Италии, я повернул шею, и вдруг раздался хруст. Я почувствовал, что частично парализован, но успел схватить телефон и вызвать врача в свой номер. Оказалось, что у меня был зажат нерв. Ничего страшного, конечно, за исключением того, что доктор прописал мне мышечные релаксанты.

В реабилитационном центре объясняли, что да, иногда мне нужно будет принимать лекарства. Но нужна дисциплина, чтобы принимать их в соответствии с указаниями и строго следовать предписаниям врача. Но вот я – один в гостиничном номере, держу мой потенциальный рецидив в руке.

Это как давать маленькому ребенку большую стеклянную банку, полную шоколадного драже M&M’s, и говорить: «Ты можешь съесть одну M&M’s сейчас, и ты можешь съесть еще одну через четыре часа. Ты не можешь съесть сразу горсть, ты не можешь есть одну каждые несколько минут, но мы оставляем тебя одного глазеть на банку». Теоретически ребенок может послушаться этих наставлений. Но эти четыре часа между каждым драже M&M’s будут для него бесчеловечными.

Это было тем испытанием, которое я не хотел проходить. Я был в постели, я смотрел на эти M&M’s в течение четырех дней подряд. Когда я взял одну по предписанию врача – вернулось старое чувство. И вскоре мои персональные ангел и дьявол сцепились в жестокой схватке.

Я не сдался, но испытания продолжались. В Германии мы играли концерт на открытом воздухе у черта на куличках. Наш автобус был припаркован в тупике, который можно было полноправно назвать «Героиновой аллеей». Никто этого не мог видеть, но мой наркоманский радар сходил с ума. По улице туда-сюда шныряли дилеры, в кустах поблизости кололись, люди прятали наркотики под нашим ебаным автобусом между куплей-продажей… Я задавался вопросом: «Почему мы не играли здесь два года назад?!»

Кроме того, примерно в это время Майк стал сильно увлекаться таблетками. Он нагло закидывал их в рот прямо передо мной и всегда был разговорчив в отношении систематизации их употребления со вчерашнего дня, если находил уши, на которые он мог присесть. На самом деле не думаю, что кто-то может быть в состоянии понять бывшего наркомана, если он сам не бывший наркоман, так что я не думаю, что Майк понимал, какому стрессу он подвергает меня. В глазах группы трезвость выглядела просто: «не употребляй – и все». Я знал, что не смогу контролировать других и что должен буду сам находить способы, чтобы справляться со своими некомфортными ситуациями. Но когда люди садились в автобус, чтобы продавать или обмениваться колесами прямо перед моим носом, – я должен был провести где-то черту.

Я попросил Майка, чтобы он не светил передо мной наркотиками, и он послушался – до какой-то степени. Наш звукач Кент был повышен в должности до менеджера, поэтому я попросил его, чтобы он от моего имени переговорил с группой на этот счет, потому что я ненавижу быть брюзгой и обламывать людей, когда они веселятся. Группа попыталась быть вежливой, но они не были обязаны быть трезвыми, как я. Неизбежно были моменты, когда я был окружен бухлом и колесами – и был искушаем.

Но я никогда не колебался. И у меня не было срывов. Но стресс и обида от искушения к искушению медленно накапливались.

К 96-му году использование колес Майком стало плохо отражаться на наших концертах. Мы гастролировали по Италии c the Vandals, и Майк назвал со сцены толпу «мексами» и «колхозом». Он попытался быть саркастичным, смелым и провокационным, но таблетки и вино облажали его тон и подачу, так что толпу это просто обломало, и меня тоже. Слишком часто он стал переходить грань между смешным пьяницей и агрессивным мудаком. Я отвел его в сторону после шоу и сказал: «Ты не можешь так оскорблять людей, это ни хуя не круто». Не помню, что он ответил. Я просто знаю, что это так и не разрешило нашей проблемы.

Я пытался объяснить ему, что он был на пути к наркомании, но он вежливо отмазывался от моих предупреждений. Он просто продолжал закидываться валиумом и викодином, как будто он был ребенком с большой банкой M&M’s.

87
Майк

Середина и конец 90-х годов были очень добры к нам. Эрин и я купили кондоминиум и руководили Fat Wreck Chords из офиса на верхнем этаже в то время, как товар складировался в нашем гараже. Благодаря внезапной популярности панка все ранние подписанты лейбла: Lagwagon, Propagandhi, No Use For A Name, Strung Out, Face to Face, Good Riddance – продавались с самого начала десятками тысяч пластинок прямо с момента их выхода. К 96-му году мы купили дом, перевезли лейбл в офис, в центр Сан-Франциско, и использовали наш новый гараж для S&M – секс-темницы.

Запись I Heard They Suck Live.

фото © Лиза Джонсон

У большинства групп есть такой момент, когда они подписывают сумасшедший контракт или их сингл достигает вершины хит-парадов, и вдруг они начинают купаться в деньгах и не знают, что с ними делать. Но в случае с NOFX и Fat Wreck Chords их дела просто постепенно шли лучше из года в год, пока в один прекрасный день мы не посмотрели вокруг и не поняли, что мы являемся собственниками домов и членами жилищных ассоциаций районов.

В 95-м году Fat Wreck Chords выпустил свой первый концертный альбом NOFX I Heard They Suck Live. Мы записали его в Лос-Анджелесе в клубе Roxy. Они хотели выставить нам счет в $1500 за использование названия клуба на альбоме, но это показалось нам дорого, поэтому мы решили, что просто подождем двадцать лет, а потом, между прочим, укажем это в нашей книге.

Несмотря на то что продалось больше экземпляров Punk in Drublic, I Heard They Suck Live был нашим первым альбомом, попавшим в Топ 200 журнала Billboard (№ 198, но это все равно считается), и это была самая большая пластинка на лейбле в то время. И хотя большинство наших поклонников ненавидело наш последующий альбом Heavy Petting Zoo, он все равно попал в чарты и дошел до максимального 63-го места. Он известен тем, что с самого начала стал нашим самым продаваемым альбомом, с наихудшими рецензиями со времен Liberal Animation.

Мы встречаем много Ho’s в туре.

Нехватка хитов в Heavy Petting Zoo была восполнена оформлением альбома: на компакт-дисках и в кассетных версиях был изображен фермер, стимулирующий рукой половые органы овцы, а на виниле – этот же фермер и овца занимаются взаимным оральным сексом. По крайней мере, один магазин пластинок во Франции был закрыт из-за размещения такого нашего рекламного плаката. А в Германии вышел судебный приказ, не позволяющий магазинам размещать изображения с этого альбома, потому что, видите ли, порнографические изображения зоофилии являются там незаконными (причудливое порно незаконно в Германии? С каких-то это пор?!). Полагаю, что вы – ненастоящая панк-группа, если правительственная организация никогда не подвергала цензуре оформление вашего альбома.

Примерно в то же время жилищная ассоциация заметила, что мы удалили одну из наших дверей гаража для сооружения S&M темницы, и они запретили нам это дело, потому что наш самострой не соответствовал строительным нормам и правилам. Когда мы переехали в новый район в более хороший дом, мы все равно соорудили темницу в секретной комнате внутри дома.

88
Хефе

В 1996 году я жил в Маккинливилле, едва заметной точке на карте в пяти часах езды на север от Сан-Франциско. Там было тихо и красиво, и чрезвычайно дешево. После выхода Heavy Petting Zoo у меня стало больше денег, чем я мог потратить, поэтому созрела идея реализовать одну мечту, которая была у меня на протяжении всей жизни, а именно – открыть ночной клуб «Хефе».

Майк пытался отговорить меня от этого. Он не делал ехидных замечаний и не вел себя покровительственно; казалось, он был искренне обеспокоен тем, что я потеряю деньги. Он был особенно обеспокоен моей идеей покупки здания для размещения клуба, но я пошел на компромисс и сказал, что вместо этого буду его арендовать. На что Майк сказал: «Хорошо, это – лучше. Ты все равно потеряешь деньги, просто не так много».

Мне очень не нравится, что он получает удовлетворение оттого, что я признаю это, но – он оказался прав.

Я нашел здание в соседнем городе Юрика с населением всего лишь около пятидесяти тысяч человек, но который был идеальным местом для остановки гастролирующей группы на полпути между Орегоном и Сан-Франциско. Мы принимали у себя группы разных жанров: наше расписание было эклектично, как старая фонотека моей мамы. В моем автомобиле Chevrolet 47-го года я разъезжал по городу с таким корифеем джаза, как Мейнард Фергюсон, я отвозил группу Sugarhill Gang, чтобы поесть в сетевой ресторан «Денни’з», мне было в высшей степени отрадно пить пиво в моем баре в то время, когда группа Foghat играла «Slow Ride» в моем ночном клубе.

Я играл песни Foghat, подыгрывая записям с Джоном Кэгни, когда только учился играть на гитаре, и теперь они были здесь, в клубе, который я построил в результате своей карьеры гитариста: со времен Jack Attack был пройден долгий путь.

В то время как я витал в облаках, в этом месте все обдирали меня как липку. Охранники бесплатно впускали своих друзей и выпивали во время работы. Промоутеры прикарманивали деньги, вырученные с продажи билетов на входе. А звукач даже скрутил ебаные кнопки с микшерного пульта!

Как-то я составлял смету по закупке камер слежения, и продавец указал на то, что раковина за стойкой бара была полна одноцентовых монет. Он объяснил, что один из моих барменов подворовывает и обводит меня вокруг пальца при помощи известного мошеннического трюка: он наливает клиенту напиток, но не проводит его через кассу, а просто забирает деньги клиента и бросает пенни в раковину. В конце смены бармен подсчитывает количество одноцентовок, понимает, какое количество нала не отражено в бухгалтерских книгах, и прикарманивает эту разницу, а по чекам – все сходится!

На концертах было битком. С очередями вокруг квартала, но я все равно не зарабатывал никаких денег. Мне угрожал иском какой-то мудак, который утверждал, что его избили секьюрити. Я подловил его частного детектива у клуба, который вел съемку из автомобиля. Владелец другого ночного клуба в городе установил камеры, направленные на мое здание, и вызывал к нам полицию каждый раз, когда видел что-то, что могло бы трактоваться им как проблема. Тот же парень распространил петицию, чтобы нас закрыли, и он был также в тесных отношениях с кем-то из Комитета по контролю над оборотом алкоголя, так что они постоянно доебывались до меня. В конце концов они нашли несовершеннолетнюю девочку, которая просочилась в клуб с поддельным документом, удостоверяющим ее личность, и мы приступили к борьбе за сохранение нашей лицензии на торговлю алкоголем.

Разные вещи легко выходили из-под контроля, потому что я всегда был в отъезде на гастролях. Я зарядил хип-хоп-дискотеку – один раз в неделю, а это сложная для раскрутки штука: ты должен адски продвигать это дело, чтобы сарафанное радио работало как следует. Некоторые из моих сотрудников ненавидели хип-хоп, и когда я был в отъезде, они просто не открывали клуб в тот вечер. Они просто сидели в баре и выпивали со своими друзьями или приглашали играть группы, выступления которых я не санкционировал, таким образом, вся проделанная работа по рекламе спускалась в унитаз. Я бы сменил менеджмент, но в таком городе, как Юрика, вариантов немного. Я размещал объявление о том, что ищу администратора для ночного клуба, а получал парня, который управлял местным рестораном «Денни’з».

Но карма всегда находит тебя. Группа Suicidal Tendencies как-то играла вечером в клубе, я был на гастролях и получил звонок от младшего брата Майка Мьюира, который сказал, что мой менеджер пытается взять процент с их продажи мерча (у меня всегда была политика не выставлять счет группам за торговлю мерчем). Также, по словам брата Майка Мьюира, менеджер отказал им во всем, что было указано в райдере группы, и вместо этого им дали просто пиццу. Вероятно, можно было как-то разрядить ситуацию, но меня окончательно достало то, что все пытаются меня отыметь. Злорадно потирая руки, я сообщил брату Майка, что менеджер просто пытается их кинуть…

Есть небольшое количество групп, с которыми вам действительно не стоит связываться. Одна из них – Suicidal Tendencies. Позже я слышал, что Майк Мьюир взял менеджера за горло и прижал его к стене. Тот пытался взывать к секьюрити, но они не спешили, а затем вежливо попросили Майка при первой возможности поставить менеджера обратно на место.

Одно из немногих успешных мероприятий в ночном клубе «Хефе» – еженедельная гей-дискотека. Один из местных радио диджеев был геем, и он помогал мне продвигать это мероприятие, поэтому я отправился в соседний кампус колледжа в Редвудзе и связался с их организацией по защите прав геев «Gay Straight Alliance». В таком маленьком городке, как Юрика, не так много вариантов ночных гей-клубов, поэтому народ обратил внимание. Даже местные новости приезжали, чтобы сделать репортаж о гей-диско.

Фэт Майк шутил несколько раз: «Ну что, Хефе, это была твоя мечта? Открыть ночной гей-клуб?» Но я с гордостью занимался его продвижением! Это были не просто какие-то там танцы в ночное время, это было безопасным пристанищем для многих людей, которые в противном случае оказывались в стране гопников. Рядом с клубом меня оттягивали в сторону и чистосердечно благодарили: «Спасибо, что ты делаешь это для нас».

Однажды я вошел в банк, и мой знакомый кассир сказал: «Эй, я бы хотел вас искренне поблагодарить за то, что вы делаете. У нас на самом деле не так много что есть. Спасибо за вашу поддержку». На столе была фотография его семьи: жены и детей. Я не знаю, были ли там бороды, или, может, эта фотка была подделкой, или еще что. Но я просто знал, что наш клуб позволяет ему быть самим собой в городе, где ему в противном случае пришлось бы скрываться.

Несмотря на поглаживания по головке от гей-сообщества, к концу первого года я перестал быть собственником этого клуба. Единственная проблема была в подписанном мной двухлетнем договоре аренды, так что я находился все это время в кошмаре, теряя деньги направо и налево.

Когда срок аренды наконец истек, персонал устроил огромную прощальную вечеринку. На следующее утро я обнаружил, что они залили все вокруг пожарными гидрантами. Везде был мусор, были украдены вещи; это была в точности та разруха, которую мне стоило ожидать. Я продал все, что мог: звуковую систему, освещение, холодильную камеру; и попытался компенсировать все свои потери каждым разрешенным налоговым вычетом, которым я мог воспользоваться. Когда все было сказано и сделано, я потерял где-то около $150 000.

К чести Майка, он ни разу мне не сказал: «Я же говорил тебе». Но, по сути, он все-таки говорил мне об этом.

89
Мэлвин

Так случилось, что в моей голове появился голосок, он всегда нашептывал: «Ты не заслуживаешь того, чтобы зарабатывать так много денег». Я не знаю, откуда он взялся, но, по мере того как мой образ жизни заметно изменился, голосок, похоже, угнездился на длительный срок пребывания.

Я был счастлив. Я жил мечтой музыканта: деньги в банке, на подходе наши следующие гастроли, и все – на наших условиях. Но по какой-то причине я не мог удержаться, чтобы не раздать наличные деньги, которые безостановочно наполняли мои карманы. Я шел в бары и оставлял там не вписывающиеся ни в какие рамки чаевые. Со мной жил сосед – бесплатно. А когда приятель моего друга попытался освободиться от неприбыльного кафе, я его купил у него. Прикольное место.

Майк пытался отговорить меня от этого. Но я не понимал, как это может не оправдать надежд. Кафе занимало пару витрин на Мелроуз Авеню, недалеко от магазина одежды «Фред Сигал». Люди просто приходят и заказывают себе кофе. Казалось, что здесь сложного?..

Едва высохли чернила на контракте по аренде, как я стал ясно представлять, почему Майк был настолько пессимистичен и почему предыдущие владельцы хотели настолько отчаянно оттуда бежать. Ничто не соответствовало здесь строительным нормам и правилам: они незаконно снесли стену между двумя фасадами; санитарный инспектор из департамента здравоохранения требовал заменить края всей плитки, чтобы мы могли должным образом мыть пол шваброй; нам был нужен дополнительный туалет из-за нашей вместимости по количеству сидячих мест; у холодильников отсутствовали прокладки. Я должен был нарушить условия аренды и вырезать отверстие в крыше, чтобы установить больший колпак вытяжки печи для пожарной безопасности…

Каждый раз, когда туда заходил санинспектор, или уполномоченный пожарной охраны, или владелец недвижимости, мне нужно было потратить несколько тысяч только для того, чтобы это место держалось на ногах. В течение первых нескольких месяцев на оборудование и строительство ушло более пятидесяти тысяч баксов. Но вскоре кафе Spun Melvin’s было открыто для осуществления прямой деятельности.

Spun Melvin’s.

фото © Лиза Джонсон

Для того чтобы обойти проблему незаконно снесенной стены, я отгородил часть кафе, построил сцену и назвал это сценическим местом для выступлений, что с технической точки зрения делало это пространство отдельным бизнесом. Мое видение развития этого начинания заключалось в том, чтобы там проходили какие-нибудь крутые акустические шоу, но в большинстве случаев это было провалом. Самым запоминающимся шоу было, когда фронтмен Fishbone Анджело Мур пришел, чтобы выступить с художественной декламацией – устным словом. Он разглагольствовал и фонтанировал импровизированной тарабарщиной, перемежая это диссонирующими саксофонными соло. Я думаю, там было восемнадцать человек. Я дал ему восемьдесят баксов.

Первоначально я думал, что место будет работать само по себе, но я был неправ. Я нанял моего друга Дерека в качестве менеджера и моего освобожденного от уплаты аренды соседа по квартире Шона – в качестве повара. Они не то чтобы были абсолютно неквалифицированными для своих рабочих мест, нет. Но, если бы я был их боссом-мудаком, а не их братаном и, может быть, если бы чаще говорил Дереку, что требуется взимать с клиентов больше за бутерброды, может, тогда бы мы и получили прибыль; или, может быть, мне нужно было говорить Шону, чтобы он использовал меньше яиц в его омлетах, чтобы мы могли держать расходы на должном уровне. И там была еще куча таких неприятных мелочей. Например, я замечал перегоревшую лампочку в кафе перед отъездом в тур, а приехав домой через шесть недель, видел, что она до сих пор не заменена. Я никогда не хотел призывать своих друзей к ответу за их недостатки, и даже если бы я и хотел делать это – мне не хватало необходимых для этого навыков общения. Я не знаю, почему не мог просто попросить их заменить эту ебучую лампочку. Или почему просто не заменил ее сам?

Если бы я подумал хотя бы пять минут, прежде чем сделать эту покупку, может быть, тогда бы понял, что я и понятия не имею, как вообще вести дела в кафе. Не говоря уже о том, как вести дела, находясь вдали, на гастролях, в течение нескольких месяцев подряд. На протяжении трех лет – в течение всего срока моей аренды – каждый месяц я вкладывал в это дело две или три тысячи долларов только для того, чтобы держать двери открытыми и начислять заработную плату. Но поверх этого была и трата нервов. В тот момент, когда я просыпался каждое утро, все бремя того, с чем я должен был иметь дело в кафе, наваливалось на меня и расплющивало кувалдой. Чувство мучительного беспокойства разрасталось в глубинах моего живота. А моя неспособность общаться с людьми делала все еще хуже, по мере того как росло напряжение и я старался развеять стресс по ночам. Всего лишь пять минут на то, чтобы раскинуть мозгами, спасли бы меня от трех лет моральных и психических страданий.

фото © Лиза Джонсон

Когда пришло время, чтобы продлить договор аренды, я побежал, как спасавшаяся с тонущего корабля крыса. Я был на гастролях, когда позвонил Дереку и сказал ему, чтобы он продавал все оборудование и закрывал это место. И, конечно же, это тоже не могло пройти гладко. Оборудование продалось за гораздо меньшую цену, чем оно стоило, хозяин помещения обнаружил проделанную в потолке дыру и удержал мой депозит. Это был облом за обломом, но к тому времени, как я прибыл домой из тура, все закончилось: «Больше туда ни ногой!» Я старался изо всех сил избежать произведения подсчетов, сколько денег утекло сквозь пальцы, но, вероятно, в течение трех лет в Spun Melvin’s было вгрохано более $180 000.

Это было комедией ошибок, но не очень смешной. Дорогой комедией ошибок! И дорогим уроком того, что нужно более открыто и с легкостью выражать свое мнение, уметь руководить людьми. Когда я оглядываюсь назад на весь этот опыт, я понимаю, что держать свои проблемы при себе – это еще полбеды. В конечном счете все это позволило мне выйти на новый уровень и стать более устремленным, я понял, что не могу больше позволять себе вылетать в трубу, проваливаясь с треском.