Читать книгу "NOFX: ванна с гепатитом и другие истории"

78
Мэлвин

Я соблазнялся предложением Hollywood Records. Я сидел рядом с Майком в то время, как их ответственные лица вешали нам лапшу на уши, рассказывая о радиоэфирах и саундтреках к фильмам. Это звучало так, как будто мы были готовы к реальному прорыву! Однако Майк разоблачил их: когда он перефразировал их слова, все это звучало не так уж хорошо.

Если бы всем рулил я, то в тот первый ужин я бы с ручкой в руке перепрыгнул через этот стол переговоров, скорее всего купившись на то, что они продавали. К счастью, у моих товарищей по группе оказался более устойчивый иммунитет к этой хуйне. Даже Хефе, который пришел из мира мейнстрима, понимал, что внезапный всплеск популярности не всегда бывает хорошей штукой. Лучшей иллюстрацией был аргумент Майка о том, что все те группы, у которых было успешное видео прошлым летом на MTV, были напрочь забыты в этом году. Он небезосновательно боялся, что мы могли стать одной из таких групп. Мои иллюзии рассеивались.

Я никогда не испытывал каких-либо значительных мук ревности или сожаление в связи с нашим решением оставаться независимыми. Это, вероятно, главная причина, почему мы выстояли на протяжении всех этих лет. Единственное, на что было больно смотреть – так это на подъем Blink-182 /Миг-182/. Не потому, что у меня есть какие-либо проблемы с этими ребятами (на самом деле мы считаем их своими братанами), а потому, что они были единственной мейнстримовой панк-группой, которая, как казалось, непосредственно дерет наши фишки. Мы всегда были группой «с шутками». Rancid, Green Day и Offspring – все имели свои собственные амплуа. Мы же заняли монопольные позиции на рынке «непритязательного» юмора. То есть у нас – смешные песни. Стеб на сцене от Майка и Хефе. Я не знаю, было ли это сознательным плагиатом или просто нашим влиянием на них, но я наблюдал за тем, как Blink-182 копируют наш стиль и становятся очень популярными, и это было единственным, из-за чего я возмущался.

Справедливости ради надо отметить, что их звук более отполирован. И они более молодые и более симпатичные, чем мы. Если мы не собирались сами эксплуатировать наш звук на мэйджоре – этим бы стал заниматься кто-то другой, и это было бы лишь вопросом времени. Но когда они предложили нам миллион долларов, чтобы разогревать их в одном из их туров, мы испытали чувство самоудовлетворения, отказавшись от него. Наша гордость, вероятно, имеет свою цену… Мы просто еще не заламывали ее.

* * *

Поскольку наша популярность продолжала расти в середине 90-х годов, мы постоянно гастролировали. Мы исследовали новые территории, такие как Восточная Европа и Скандинавия. Мы ступили на новые континенты: Азию, Австралию и Южную Америку. Память об этих годах затерлась, потому что мы были, как собаки в упряжке, постоянно в движении. В результате этого наши живые выступления были слаженными и отточенными, но они начали ухудшаться через некоторое время, потому что команда стала выдыхаться, сама того не осознавая.

Неужели мы только что пиздец как облажались на песне, которую играли уже пятьдесят раз подряд только в этом туре? После таких лаж я разговаривал с Хефе, и мы оба понимали, что в какой-то момент мы отключаемся на сцене и потихоньку включается автопилот. Начинаешь думать о доме, о таком простом удовольствии, как просто сидеть на своем диване.

Мы не были неблагодарными за то, что имеем; мы просто немели от такого количества раздевалок, сцен, гостиниц, автобусов и самолетов. Я выражал негодование громя раздевалки, как правило инициируя одиночный бой пищевыми продуктами. Однажды ночью в Германии я бросил бутылку красного вина через всю комнату, просто чтобы посмотреть, как она разобьется. Я не был пьян, это было разрушение, совсем лишенное фантазии. А вдруг это будет интересным? Может быть, это нарушит ту рутину, в которой мы застряли? Но кроме разбрызганного пятна на стенах и потолке все осталось на своих местах…

Дейв Поллак повернулся ко мне и сказал: «Ты же знаешь, что тебе придется заплатить за это, да?» Я смущенно извинился. Мне стоило $500, чтобы эту комнату перекрасили. У нас была встреча группы, чтобы обсудить наше поведение в раздевалках и бессмысленный кавардак, который мы оставляли за собой. Позже я понял, что там не было никакого «мы»: встречу организовали, чтобы не смущать меня, ведь я был единственным, чье поведение требовало постановки на вид.

79
Смэлли

Я должен признать, что немного ревновал, когда посмотрел премьеру клипа Green Day на песню «Longview» по MTV в шоу 120 Minutes. И я уже ревновал вовсю, когда начали крутить «Basket Case» вскоре после этого. Ревность – это не совсем правильное слово, я был рад за них! Но я завидовал тому факту, что они писали такие удивительные песни. Некоторое время считалось немодным признавать, что тебе нравится Green Day, но когда вышел Dookie, прежде чем этот альбом стал мишенью для плевков со стороны «ох-какой-крутой панк-толпы», мы все были сильно потрясены тем, насколько он был хорош.

Nirvana зажгла фитиль, а Green Day были взрывом. Когда для NOFX открылись двери музыкальной индустрии после успеха Green Day, это были странные времена, и это сбивало с толку. Друзья, с которыми мы делили сцену, полы и фургоны; друзья, с которыми мы юзали наркотики и над которыми мы смеялись, а также кореша, которых мы чуть случайно не убили в нетрезвом состоянии за рулем, становились богатыми и известными. Или же, по крайней мере, они получали бесплатную еду от парней в пиджаках.

К счастью, у нас было достаточно здравого смысла, чтобы понять даже тогда, что мы не являемся коммерческой группой. Хефе был единственным из нас, кто действительно мог играть или хорошо петь, и никто из нас не выглядел хорошо (в особенности моя обезьянья морда). Припев каждой песни Offspring становился популярным афоризмом; но в нашей же самой популярной песне «Linoleum» припева НЕ БЫЛО. Если бы мы попытались играть роль группы с мэйджор-лейбла, это выглядело бы как подделка. Наши старые фанаты покинули бы нас, а новая публика, которую мы бы постарались привлечь, врубилась бы сразу, что их разводят.

За счет обозначения этой разграничительной линии мы приобрели еще большее доверие, чем ожидали. Тогда люди принимали музыку (особенно панк-музыку) очень близко к сердцу, и мы оказались вне поля язвительной и ожесточенной негативной ответной реакции, чему оказались подвержены подписавшие контракты группы. Вместо того чтобы опускаться от полных стадионов до пустых захолустных баров, мы ушли от клубов на полторы тысячи мест и пришли к ним же.

Где бы мы ни оказались: перед скандирующей стадионной толпой (а такого бы никогда не было) или играли бы на углу улицы за мелкую монету (что гораздо более вероятно), я бы все равно воспринимал свой каждый день как подарок. «Мэйджор-лейблы против Инди-лейблов» – это капитальная проблема! Без группы я бы, наверное, работал водопроводчиком. Или был мертвым. Независимо от того, в каком направлении мы двигались, команда оставалась в выигрыше, покуда мы были NOFX.

80
Хефе

Чувак, я присоединился к NOFX в правильное время. Каждый новый тур, с момента моего первого, становился все лучше и лучше, а после того, как вышел White Trash, я зарабатывал почти $100 000 в год. Я жил жизнью врача или юриста, но без необходимости носить костюм.

А потом я получил свой первый авансовый чек за Punk in Drublic: $240 000.

Ебать этих врачей!

Наш финансовый успех приходил к нам настолько постепенно, что мы сначала на самом деле не врубались в это, но Punk in Drublic был, несомненно, новым уровнем. Мы были хедлайнерами на площадке Hollywood Palladium, и когда мы подъехали, очередь заворачивалась вокруг квартала. Все наши носы прижались к окнам автобуса, когда мы смотрели, не веря своим глазам, на четыре тысячи молодых людей, одетых в майки NOFX.

Та же сцена повторялась в течение следующего года по всем Штатам и Европе. Каждый раз все билеты были распроданы, и мы стали выступать на фестивалях на одной сцене с большими мейнстримовыми артистами: Бек, Нил Янг, Smashing Pumpkins, Radiohead, Боб Дилан, Foo Fighters… Я тусовался с Крисом Корнеллом из Soundgarden и Шенноном Хуном из Blind Melon[53]53
  Это было только за месяц или два, прежде чем Шеннон был найден мертвым от передозировки в его гастрольном автобусе. В тот день, что я провел с ним, он с гордостью говорил о том, что он в завязке с выпивкой и наркотиками. Как жаль! – он был классным парнем.


[Закрыть] весь день на одном фесте, и я поздоровался с Тори Эймос за кулисами на другом. (Всем в NOFX была до пизды музыка Тори, но я очень уважаю ее тонкое музыкальное понимание и профессиональные вокальные способности.)

Когда пришло Рождество 1995-го, моя семья не понимала, что стряслось. У меня большая семья, все обычно достают записки с именами родственников из шляпы и покупают подарок для того человека, чье имя им выпало, но я купил подарки для всех. Мы поехали с отцом в магазин, я купил ему огромный телевизор, развлекательный центр и акустическую систему с объемным звуком, загрузив полный фургон подарками для моего брата, сестры, для всех родственников и их детей. Я раздал тысячи долларов в качестве рождественских угощений. Я был мексиканским Санта-Клаусом.

Я купил дом и женился на своей девушке. Я был успешным за пределами всего того, о чем когда-либо мечтал, когда впервые ставил мелками метки на грифе гитары моего брата. NOFX пошли наистраннейшим путем. Мы играли на тех же фестивалях и в тех же местах, что и все эти прилизанные MTV и крупными лейблами артисты, с той лишь разницей, что мы не были ни на крупном лейбле, ни на MTV.

Когда Майк усаживал всех нас, чтобы обсудить все эти получаемые нами сумасшедшие предложения, его точка зрения была такой: мы могли мало что получить или все потерять. Я брал на себя роль оппонента в ходе таких дискуссий, озвучивая вслух, не упускали ли мы того, что имели Green Day, Rancid и Offspring, будучи в одной лодке, и не нужно ли нам в нее запрыгнуть… В конечном счете я голосовал вместе со всеми за то, чтобы оставаться независимыми.

Работая с Марком Керри, я увидел скверную сторону крупных лейблов. Может быть, мы могли бы заработать еще на несколько долларов больше, может быть, мы смогли бы разогревать Кита Ричардса, возможно, мы бы останавливались в еще лучших отелях. Но у нас была свобода! Я ничего не знал о панк-лейблах до того, как присоединился к NOFX, но разницу увидел сразу. Нам не нужно было танцевать для пиджаков или подчиняться чьим-то приказам. Мы делали все, что мы хотели, и мы еще каким-то образом зарабатывали те же суммы денег, как и те, кто должны были копить по копейке и кланяться в ноги всем подряд. Это был легкий выбор: идти на поводу пустых обещаний или быть свободным.

И, конечно, недовольство панков отразилось на всех, кто подписал контракт с мэйджор-лейблом или подчинился MTV. Тур-автобус Rancid был изрисован аэрозольной краской и забросан бутылками разгневанными панками в то время, как мы высоко держали наши головы.

Но опять же, Rancid и Offspring стали платиновыми, а у нас было только золото. А Green Day в результате начали играть на стадионах. Blink-182 возглавили Reading Festival (мы были перед ними) в 2010 году и заработали что-то около полумиллиона долларов…

Мой Бог…

А ЧТО СДЕЛАЛИ МЫ???

Моя первая свадьба.

Я и Тори Эймос.

81
Смэлли

В младших классах средней школы я тусовался в доме друга, когда он вдруг вытащил откуда-то винтовку 22-го калибра и, блядь, ради шутки приложил ее к моей голове. Он быстро перевел ствол и выстрелил в дерево за окном. Когда у меня еще звенело в ушах, он приложил теплый ствол обратно к моему черепу.

Ход спускового крючка винтовки имеет менее половины дюйма до выстрела. Так что я думаю, справедливо сказать, что я был в полудюйме от того, чтобы в тот день мне вышибли мозги. После этого случая мой друг и я больше особо не тусовались.

Почти двадцать лет спустя NOFX играли в Праге. После шоу, около 2 часов ночи мы шли рядом со Староместской площадью в компании нашей подруги Кэрол. Двое парней, идущих в противоположном направлении, вдруг бульдозером протаранили нашу группу. Я услышал сзади вопль Хефе: «Джей! Нас грабят!»

Я инстинктивно выхватил один из таких огромных зонтов из стола ближайшего кафе. (На самом деле я смутно мыслил в тот момент; я просто не хотел, чтобы нас грабанули.) Пока я пытался справиться с моим неразумным выбором оружия, один из парней подошел прямо ко мне, вытащил револьвер, сунул его в мою грудь и взвел курок. Я бросил зонт.

Когда я услышал щелчок затвора, на меня нашло странное спокойствие. Это не было паникой; это было смирением с судьбой. Все затихло и перешло в замедленное движение. Мой мозг очень практично рассудил: «Сейчас в тебя выстрелят в Праге, – без какого-либо намека на страх или беспокойство. – «Хорошо. Это – конец».

Я постоял так в течение нескольких секунд, но ничего не произошло. Я сделал шаг назад и развернулся. Теперь я чувствовал пистолет в области спины. Мой мозг пришел к новому, столь же спокойному выводу: «Хорошо, этот парень – коп. Собирайся в тюрьму, в Праге».

Кэрол спокойно сказала: «Просто идем»; и мы послушались ее совета. Темп моей походки ускорился, давление пистолета в области спины ослабло. Через несколько секунд мы пустились прочь и обежали вокруг квартала. Когда мы развернулись, чтобы посмотреть, преследуют ли нас эти парни, – их не было.

Независимо от того, насколько успешными были NOFX, независимо от того, насколько я старался находиться на верном пути, независимо от того, насколько безопасным и надежным воспринималось свое будущее, я знал, что все мы, в любой момент, лишь в полудюйме от потери всего.

82
Мэлвин

Несмотря на то что я вырос в соперничестве с бандитами, скинхедами и наркоманами панк-сцены Лос-Анджелеса и несмотря на то что NOFX с тех пор путешествовали по некоторым не заслуживающим доверия частям третьего мира вопреки инструкциям Госдепартамента в отношении визитов, одно из самых запоминающихся ограблений нашей компании произошло в Амстердаме. Вы никогда не узнаете, где столкнетесь с неприятностями, и вы, конечно, не будете ожидать, что найдете их в городе, где у самого подлого отморозка будут красивые прямые зубы и безупречно выглаженная рубашка с застегнутыми пуговицами на воротнике.

Тогда Нидерланды либо выиграли у Ирландии, либо просто проиграли Бразилии в Кубке мира; поэтому каждый шел тусоваться на улицу, и каждый был пьян. Лимо (наш ответственный за мониторы, музыкант на клавишных, а также незаменимый человек, когда требовались его мускулы) и я шли по городу с нашими девушками. Было уже поздно, но мы прогулочным шагом шли дальше, удаляясь от оживленного уличного движения. Впереди нас была группа из восьми парней, которые просто тусовались и стояли кругом, они громко базарили.

Вскоре какой-то человек на велосипеде остановился на миг, чтобы переговорить с этими людьми, прежде чем продолжить свой путь по направлению к нам. Когда велосипедист проезжал мимо, он сказал: «Выберите другой путь». Я подумал, что он просил нас перейти на другую сторону дороги, чтобы он мог проехать, но уже задним числом понимаю, что он предупреждал нас о какой-то опасности.

Смех восьми голландских парней становился все громче по мере нашего приближения. Они были явно пьяны, но, опять же, как бояться таких красиво отутюженных рубашек на пуговицах?

По мере того как мы пересекали их дорогу, один из голландцев, указывая на другого чувака в их компании, резко вытянул руку, и она оказалась прямо перед моим лицом. Я потянул свою девушку назад и осторожно оттолкнул руку этого парня от себя. Мы продолжили идти, и когда были в пятнадцати футах от них, подруга Лимо сказала: «Они идут за нами».

Мы повернулись, а эти парни бросились бежать к нам и оказались рядом, прежде чем я успел среагировать. Один из них схватил меня за плечи и, брызгая слюной и маниакально смеясь, что-то выпалил на голландском. Кто-то перевел: «Он говорит, что собирается бросить вас в канал!»

Тут же вспомнились мои тансудо-тренировки в возрасте десяти лет, я сбросил его руки с моих плеч, схватил его красиво наглаженную рубашку с пуговицами, резко стянул ее вниз по его рукам (все пуговицы разом отскочили) и оттолкнул его. Другой парень лягнул Лимо сзади. Позже я узнал, что один из этих парней сказал подруге Лимо: «А тебя мы изнасилуем». Лимо развернулся и нанес удар рукой одному из них. Не знаю, был ли это потенциальный насильник. Уклонившись от другого чувака, пытавшегося схватить меня, я заорал: «Бежим!»

Вчетвером мы неловко побежали вниз по мощеным улицам. Погоня голландцев продолжалась. Лимо споткнулся, упал и сразу получил несколько грубых кровоподтеков. Все было закрыто, укрыться было негде, но вот на следующем углу мы увидели ресторан, в котором все еще горел свет, и снаружи стояло несколько столов. Я схватил пустой стакан с одного из столов и швырнул его в наших преследователей. Не успел я промазать по цели, как схватил еще один стакан и, разбив его о край стола, превратил его в розочку. Человек в фартуке выскочил из ресторана и горестно заголосил: «Мои стаканы!»

Голландцы догнали нас, один из них схватил стол, как щит, и мы столкнулись лоб в лоб, как DIY-гладиаторы. Одна из девушек завизжала: «Они бьют нас! Пожалуйста, впустите!» Чувак в фартуке сменил тактику, втолкнул нас в дверь и остался снаружи, чтобы попытаться всех утихомирить и чтобы мы смогли перевести дыхание. Через некоторое время он вернулся и объяснил: «Футбольные хулиганы, знаете ли. Кубок мира. Оставайтесь пока здесь. Я им сказал, что буду звонить в полицию».

Мы поблагодарили его, а через некоторое время хорошо одетые хулиганы куда-то убрели. Мы позалипали в ресторане чуть больше, чтобы убедиться, что опасность миновала, и дать понизиться адреналину в крови. Я был готов убивать. Я собирался резать кому-то горло этим разбитым стаканом. Этот случай сделал меня еще большим параноиком в отношении того, что может случиться во время обыкновенной ходьбы по улице. Ох уж эта ебаная пьянь, эти безмозглые дураки с их ебаной футбольной хуйней! И это – в таком месте! Каналы Амстердама – как же все превратилось здесь в такую полную жопу?!

А человек в фартуке сказал нам: «Он разозлился, потому что ты ему порвал рубашку».

83
Смэлли

Я получил письмо по почте из Департамента исправительных учреждений округа Балтимор.

В обратном адресе значился Эрик Сандин.

Письмо внутри было от ДиДжея. Его арестовали за хранение героина и приговорили к восемнадцати месяцам тюремного заключения. Он знал адрес моих родителей и каким-то образом убедил власти, что он – это я. Поэтому сейчас из-за ДиДжея у меня есть запись в тюремной регистрационной книге. Я заставил его позвонить адвокату и разобраться с этим делом годы спустя, однако его отпечатки пальцев все еще находятся на файле рядом с моим именем, как его псевдоним. Так что, если когда-нибудь будет выдан еще один ордер на его арест, он будет и на меня.

Получение письма от себя из тюрьмы было еще одним из многих навязчивых и неотступно преследующих в виде призрака напоминаний о той судьбе, которой мне едва удалось избежать.

Кортни Лав и я разошлись задолго до того, как я ушел в реабилитационный центр, но в 1993 году мы снова встретились на фестивале Bizarre в Германии. Это был первый крупный фестиваль, где когда-либо играли NOFX. По графику расписания выступлений мы должны были выйти на сцену в начале дня, но мы все равно уже смотрели на толпу размером около пятнадцати тысяч человек. Мы открывали свой сет песней «Sticking in my Eye», которая начинается с мягкого басового интро, а потом рывком набирает скоростные обороты при вступлении барабанов.

Прямо перед тем, как я собирался ударить своими палочками по крэш-тарелкам и официально отметить самое большое событие в нашей карьере, кто-то начал с жаром колотить меня по голове. Это пиздец как сбило меня с ритма и фактически пустило под откос всю композицию. Я повернулся и обнаружил Кортни, которая дурачилась, как дебилка, на моем помосте для ударных, радуясь своему старому другу.

После нашего сета мы обменялись последними новостями и она саркастически заныла о том, что Hole играли еще раньше, чем мы, в тот же день. Pearl Jam были очень популярны в то время, и она сказала: «Я не могу поверить, что я, ебеныть, разогреваю вас, ребята. А ведь один раз нас грели Pearl Jam».

Я поднял указательный палец, улыбнулся и произнес: «Один раз».

Наши жизни изменились коренным образом с тех пор, как мы впервые повстречались. Я слез с алкоголя и наркотиков, а она вышла замуж. Мы оба были на вершине мира. Но когда мы увидели друг друга через пару лет спустя, все кардинально изменилось снова.

Hole стали очень популярными, и на другом европейском фестивале мы в действительности разогревали Кортни. Самоубийство мужа, ее наркозависимость (наряду с последующими арестами и их освещением в бульварной прессе) сделали беднягу пустой оболочкой от человека. Я нашел ее за кулисами, со свисающей изо рта сигаретой, в окружении прислуги и помощников. Какое там теперь было «дурачение, как дебилка, на помосте для ударных» – она едва могла встать, чтобы обнять меня, когда я сказал ей: «Привет».

Она бросила распоряжение кому-то из ее окружения, чтоб привели ее дочку: «Дайте мне мою детку! Френсис, иди сюда, обними маму. Мамочка любит тебя». Она выглядела как какой-то гибрид из мемуаров Mommie Dearest и Мистера Бернса. Кортни обняла малышку на минуту, а затем передала ее обратно на руки няне, потом опять закурила и уставилась в пространство сквозь полузакрытые глаза.

Это разбило мне сердце. У нее было все, и у нее не было ничего одновременно. Мне стало грустно за Кортни, но я чувствовал себя еще хуже из-за ее маленькой дочки. Мы с Кортни не были самыми близкими людьми, но она была моим другом. Она была той, кто смеялся надо мной из-за того, что я такой плохой наркоман. Теперь она была просто каким-то призраком, напоминая мне о том, что могло бы произойти и со мной.

Я сказал: «Кортни, эй, просто хочу сказать, что я люблю тебя, и если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится, я здесь для тебя. Ты не обязательно должна быть такой». Я знал, что в таком ее состоянии это войдет в одно ухо, а вылетит – из другого или просто отскочит, как об стенку горох. Но я должен был сказать ей это. В ответ она пробормотала какие-то полубессознательные слова благодарности. Это был последний раз, когда мы говорили.