Читать книгу "NOFX: ванна с гепатитом и другие истории"

100
Мэлвин

Мы играли на телешоу у Конана в перерыве гастролей Warped Tour, когда Майк и я убивались кусковым кокаином размером с бейсбольные мячи. Я оставался трезвым в течение двух дней, чтобы быть в наилучшей форме для записи в эфире, но я так плотно до этого закладывал, что отходняк вдарил только через два дня. У меня было неприятное похмелье и головная боль, которая достигла своего пика как раз перед нашим живым телевыступлением.

В студии было очень холодно из-за того, что в помещении требовалось сбалансировать жар от огней софитов, и меня трясло: трясло, потому что было холодно, трясло, потому что у меня был отходняк от недельных беспробудных гуляний, и трясло, потому что я адски нервничал из-за нашего первого выступления на сетевом телевидении. Перед тем как Конан объявил нас, я был на грани нервного срыва. До выхода на сцену я попросил у Майка валиум, но его действие еще не началось. Я начал играть «Franco Un-American» слишком быстро, но не понимал этого, пока не вступил Смэлли, который, я подумал, замедляет темп, и мне показалось, что мы начинаем лажать. Я пытался сосредоточиться на своих неподконтрольных нервах за счет прыжков на низкие подиумы, которые выполняли роль сцены, но каждый раз, когда я приземлялся, раздавалось громкое «БУХ», будто я весил тысячу фунтов. Вы можете услышать это отчетливо на видеозаписи.

Я не замечал ни камер, ни Конана, ни аудитории, ни еще чего-нибудь до тех пор, пока все не закончилось. Я хотел бы получить еще один шанс сыграть на этом шоу, чтобы как-то компенсировать наше небрежное исполнение, но почему-то нас больше туда не зовут.

101
Майк

Меня никогда ничего не сподвигало на то, чтобы заиметь ребенка, но Дункан из группы SNUFF /Реальное Убийство Жертвы/ сказал мне, что это любовь, которую я никогда не смогу понять, если не попробую. Он сказал, что ты можешь любить свою семью, обожать свою жену, ты можешь души не чаять в своих друзьях, но ничего не может сравниться с любовью к своим собственным детям. Эта штука звучала так, что мне нельзя этого было пропустить, и когда я наконец-то испытал это, то обнаружил, что Дункан говорил абсолютную правду.

Конечно, он забыл упомянуть, что сильная, большая любовь – это только часть уравнения. Такая же сильная и большая паника охватывает тебя, когда собака кусает череп твоего ребенка! И такое же сильное и большое отвращение ты испытываешь, когда тебе нужно выгрести говно из ее влагалища во время смены пеленок. И он, безусловно, не упомянул о сильной и большой рвоте на вашей одежде. На вашей кровати. И когда она попадает прямо в рот вашей супруге… Но должен сказать, что оно стоит того!

Моя дочь Дарла родилась в 2004 году и была названа в честь моего любимого персонажа – девочки из комедийных короткометражек The Little Rascals. Когда мы впервые принесли ее домой, она засыпала только на моей груди, и это – неописуемое ощущение! Когда Дарла росла, у меня было бесчисленное количество незабываемых моментов радости, чего бы у меня не было в противном случае. Все эти пьяные ночи в туре отдыхают по сравнению с улыбкой на лице Дарлы, когда после четырех дней взаимных расстройств при попытках с моей стороны научить ее ездить на велосипеде она наконец-то села и покатилась.

То, что я рос с живущим вне дома папой, заставило меня очень серьезно и осмысленно относиться к тому, что значит качественно и с пользой провести драгоценное время с ребенком. Даже если я далеко на гастролях и это – существенный отрезок времени в год, я звоню и болтаю по видеосвязи, когда это возможно. А когда я дома – это «Время Дарлы и Папы». Я никогда не плюхаю ее перед телевизором; мы делаем всякую хуйню вместе. Мы идем в походы, и она бесстрашно поднимает с земли банановых слизняков и саламандр. Я никогда не думал, что я могу трезвым полететь в Лас-Вегас. Но вот в один прекрасный день я пытаюсь засунуть пятнадцать штук мягких игрушек (которые Дарла выиграла в парке развлечений Circus Circus) в багажный отсек над головой, на борту самолета во время обратного рейса домой.

Люди, которые работают на обыкновенных работах, вероятно, проводят несколько часов со своим ребенком каждый вечер перед сном, но, когда я не нахожусь в туре, я провожу с моей дочерью целые дни напролет в течение длительных промежутков времени. Так что если вы произведете подсчет, то я, вероятно, окажусь впереди вас по «качественному времени». И со мной веселее, чем с обыкновенным родителем: у меня есть синие волосы и татуировки. Друзья Дарлы меня спрашивают, почему я ношу лак для ногтей? «Потому что я – рок-звезда, и я делаю все, что захочу!» Когда у Дарлы в школе был день профориентации, то детям не слишком был интересен отец, который работает с программным обеспечением, или папа, который отвечает за дизайн предметов медицинского назначения. Но дети сидели с открытыми ртами, когда я появился с гитарой и сыграл им песню, которую я написал для них под названием «Я не хочу идти в школу». Есть фотка с того дня: Дарла смотрит, как ее батя лабает, а я просто падаю, когда вижу наполненные гордостью глаза дочери.

Она принесла в мою жизнь баланс. Одной из причин, почему Эрин и я захотели иметь ребенка, в первую очередь стало то, что мы поняли, что, наверное, зашли с нашим питьем и употреблением наркотиков слишком далеко. Кокаин больше не был тем наркотиком, который я юзал на гастролях, или тем, что мы оставляли на случай большой праздничной вечеринки; мы делали его уже вечером, в какие-то случайные дни у себя дома, или после того, как отужинали с друзьями.

Когда я рядом с Дарлой, я не хочу быть убитым. Я даже не хочу, что у меня было похмелье. Я хочу присутствовать. Я хочу испытывать этот момент сейчас и создавать все те будущие воспоминания, которые могу создать сейчас.

Даже несмотря на то, что я могу круто отрываться на гастролях или с друзьями, факт того, что я рядом с Дарлой, заставляет меня трезветь и находиться с ней в таком виде столько, сколько потребуется.

Но вначале я не врубался в эту часть расклада.

Эрин была трезвой в течение всего времени ее беременности и, по крайней мере, в течение года после этого; и я был трезв, когда был с ней рядом, потому что не имело смысла быть угондошенным, если она не собиралась веселиться вместе со мной. Но мне стало скучно. Мне нравится употреблять наркотики. У Эрин возникли некоторые проблемы со здоровьем, было несколько хирургических операций, и она начала принимать обезболивающие, поэтому, когда Дарла была совсем маленькой, наше общение прекратилось, но наше употребление наркотиков возросло, и ссоры участились.

Наши проблемы начались задолго до Дарлы, еще когда лейбл Fat Wreck Chords начинал становиться успешным. Деньги могут превратить вас в мудака. Вы ожидаете, что все будет по-вашему, но, когда этого не происходит, вы начинаете упорствовать и швырять деньги направо и налево, пока этого не произойдет. Чем больше было у нас денег, тем меньше хватало нашего терпения. И мы не просто жили вместе, мы ежедневно вместе работали, поэтому конфликты возникали не только из-за проблем личного характера, но и из-за бизнеса. В итоге мы начали ездить на работу на разных машинах.

Деньги, работа и употребление наркотиков были всего лишь верхушкой айсберга. Через какое-то время для всех вокруг нас стало очевидно, что наш брак в беде, но мы уже так долго были вместе, что не могли себе представить нас порознь. Дарла была идеальным способом отвлечься от решения реальных накапливающихся проблем. Так же как и телефонный звонок, когда мне сказали, что мой отец умер.

* * *

Epitaph должны были выплатить мне общую авансовую сумму в размере $360 000: за выступления и в качестве отчислений от продаж нашего альбома So Long and Thanks for All the Shoes. Я попросил объединить оба аванса в один чек, чтобы показать его своему отцу.

Зачем, черт возьми, мне нужно было это делать? Вроде я думал, что мне все равно, гордится ли мной мой отец или нет, но вот я лезу из кожи вон, чтобы доказать ему что-то. Я не знаю, почему это было так важно мне. Показать ему этот чек – вроде было как показать ему средний палец. Но, возможно, я был просто сыном, которому требовалось одобрение его отца.

Чек произвел на него впечатление. Сначала он подумал, что это подделка. После того как он увидел, что я стал финансово успешным, он немного открылся. Но в основном мы говорили о таких вещах, как его инвестиции в акции рынка, также он иногда давал мне связанные с бизнесом советы. Мы поддерживали связь в течение многих лет и никогда не прекращали этого делать, однако никогда не были близки. Не то чтобы он не пытался быть ближе, но его попытки делать это всегда смотрелись мучительно неловкими и неестественными. Однажды я поехал к нему, когда он жил в Палм-Спрингс, и он приехал в аэропорт в майке NOFX, с шипованными браслетами и с крашеными оранжевыми волосами. Он принес с собой экземпляр местной газеты, в которой разместил свою небольшую заказную статью на одной из последних страниц о том, что Фэт Майк из NOFX приезжает в Палм-Спрингс с визитом. Я видел, что ему не все равно, но я не знал, как отреагировать на такой странный жест, а он не знал, как выстраивать общение каким-либо другим способом.

Раз или два раза в год я прилетал для игры с ним в гольф в Палм-Спрингс, но однажды я пригласил его поиграть в гольф на курорт Пеббл-Бич. Он прекрасно знал, что для того, чтобы получить стартовое игровое время на этом поле, нужно ждать месяцев восемь, это – гольф-Мекка, и я думал, что это будет особым удовольствием для нас обоих. Но он просто сказал: «О нет, спасибо». Даже не задумываясь об этом. Это – было больно. Он не возражал, чтоб я приезжал к нему в гости, но, так же как и когда я был ребенком, у него не было реального интереса делать все от него зависящее, чтобы проводить время со мной. Эта брешь так и оставалась открытой.

В течение многих лет у моего отца возникали связанные со стрессом приступы астмы. Он шел к врачу, его пичкали лекарствами, и приступы на некоторое время прекращались. Затем они начинались снова и цикл повторялся. За все это время врачи долго не замечали, что у него также был диабет. Деменция стала тем симптомом, который в конце концов указал на это. Он мог рассказать какую-то смешную историю, а потом рассказать точь-в-точь ту же историю снова через десять минут. А потом еще раз – через десять минут. А потом снова – десять минут спустя. Но к тому времени, как врачи поняли это, уже ничего невозможно было поделать.

Шли годы, и ему становилось хуже, его друзья потихоньку перестали тусоваться с ним, потому что его повторяемость в действиях и забывчивость стали некомфортными. Однажды мне позвонила его жена и сказала: «Он действительно болен, ты должен быть здесь››. Я прилетел к нему. Дома его подключили к разным устройствам, и он изо всех сил пытался выжить. Его память почти отказала ему, но он вспомнил, что я – его сын. Врачи сказали, что ему оставалось всего несколько месяцев, так что я поблагодарил его за то, что он – мой папа, и я сказал ему, что люблю его.

А он сказал: «Не знаю, был ли я хорошим отцом».

Я ему сказал: «Все было отлично».

Я не хотел, чтобы он чувствовал, что все – его освободили от обязательств и его пронесло, но я также не хотел и обременять его тем, насколько был на него обижен.

Меня так воспитали – не врать. Но он заслуживал того, чтобы уйти спокойно.

Но он не ушел спокойно. Он жил еще в течение долгого времени после этого, и каждую неделю я получал от него звонки. Он не помнил о наших предыдущих разговорах и говорил мне то же самое:

«Не знаю, был ли я хорошим отцом».

И мне приходилось повторять свои прощальные слова и свой заготовленный ответ: «Все было отлично».

Это всегда выводило меня из строя. Каждый раз я плакал и злился. В конце концов я сказал его жене, чтобы она прекратила мне звонить. Это было слишком удручающим: продолжать переживать финал в разговорах с отцом снова и снова. Это никак не помогало нам. Она настаивала, но я сказал ей: «Он не был мне хорошим отцом. Он наверняка не стал бы вам говорить об этом, но он почти никогда не хотел действительно меня видеть. Я не хочу с ним встречаться только из-за того, что он болен».

Она наконец сказала: «Я понимаю».

Она позвонила мне через несколько месяцев, чтобы сказать мне, что мой отец упал в душе и расшибся. Через несколько дней я получил от нее еще один звонок и она сказала, что он умер.

NOFX были в середине гастролей в ходе Warped Tour 2006 года, так что лететь домой на похороны – означало бы ряд отмененных шоу. Большинство друзей моего отца жили в других городах, поэтому мы решили отложить похороны на несколько недель, чтобы позволить всем организовать свои поездки. В июле Warped Tour проходил через Фресно. Если уж и нужно было пропустить выступление в каком-то городе из-за похорон, то я был счастлив, по крайней мере, что у меня есть оправдание сделать это здесь.

Перед похоронами я пил и нюхал кокаин всю ночь. Наш гастрольный автобус высадил меня перед синагогой, и я вывалился в помятом костюме, может быть, после часа сна. Моя сводная сестра Дженнифер поздоровалась со мной. Ей, наверное, было интересно, почему я был похож на более пьяную версию Джона Белуши. Она также выросла дистанционно от нашего отца, но она и я оставались в контакте на протяжении многих лет. Мы наблюдали, как все друзья нашего папы вставали и произносили речи о том, каким он был прекрасным парнем, каким он был щедрым, каким он был хорошим другом… Мы оба были в слезах. Друзья нашего папы думали, что мы плачем, потому что наш отец был большой утратой для нас. Но это было не так: мы плакали, потому что никогда не знали того парня, о котором все говорили.

Я не хотел произносить речей на похоронах моего отца. Эрин предложила мне что-нибудь подготовить, потому что я не имел ни малейшего представления, как будет складываться день. Я планировал сказать, что я любил своего отца и что хотел бы знать его лучше при жизни, но это было все, что мог придумать, что было бы честным и добрым. В конце службы его жена начала упрашивать меня что-нибудь сказать, но я продолжал отмазываться. Председательствующий на похоронах раввин в своем выступлении сказал: «Пол был отцом и отличным игроком в гольф», поэтому, когда я наконец внял просьбам его жены что-нибудь сказать, я встал и произнес: «Во-первых, мой отец был хуевым игроком в гольф». Это вызвало легкий смешок его друзей. А затем я сказал, что и планировал: «Я любил своего отца. Я бы хотел знать его лучше при жизни».

И вернулся на свое место.

Дарле еще не исполнилось и двух, когда умер мой отец. Я как-то вывозил ее в Палм-Спрингс на встречу с ним, но она ничего не помнит о нем сейчас. А его деменция, вероятно, стерла любую память, какая могла бы быть о внучке.

В конце концов, я не думаю, что знал своего отца лучше, чем Дарла.

102
Смэлли

Майк держал свою голову в относительном порядке во время кампании PunkVoter, потому что он знал, что его политические убеждения были под микроскопом, и он хотел выглядеть на все сто. И во время беременности Эрин, и в первые годы Дарлы он держался хорошо.

Проблема, может, заключалась в том, что он держался дома, но требовалось высвобождение, так что Майк начинал отрываться на полную катушку – до полнейшего самоуничижения, – когда мы снова отправлялись в турне.

В начале 2006 года на протяжении нашего тура через всю страну с группой the Loved Ones /Возлюбленные/ Майк все время повторял: «Нет больше Дарби Крэша, нет больше Сида Вишеса». Он почему-то чувствовал, что обязан подхватить знамя Панк-Рок Наркош и вывести свой алкоголизм и наркоманию на следующий уровень. Он все больше опускался, но не знаю, использовал ли он это как отмаз или все же пытался создать себе новый имидж, но скажу точно: он больше не был Веселым Пьяницей на Вечеринке – он становился развалиной.

Я всегда знал, что Майк непредсказуем. Перед каждым шоу, прямо с самого начала, с того самого первого выступления в клубе Cathay, я всегда частично задавался вопросом: «Итак, что нас ждет сегодня вечером?», потому что в некоторые вечера Майк зажигал и блистал бриллиантом, а в другие – был мрачнее черной ночи. В зависимости от его настроения и принятых внутрь веществ он мог либо продолжать что-то раздраженно мямлить, а потом гневно отвратить толпу, убив ее настрой и разрушив таким образом всю динамику шоу, или же – остроумно и удачно шутить в точку, а потом так мастерски вонзить подряд пару песен, что все просто не могли этим насытиться.

В туре с the Loved Ones он был мрачнее ночи почти каждый вечер. Он лажал, бегал в сторону от сцены, чтобы переговорить с друзьями в середине сета, и был совсем не смешным. Считается, что, если ты – панк, тебе должно быть похуй. Ну, а мне – не похуй. Я хочу, чтобы мы славились плотностью звука и были прикольной смешной группой, а не замызганным сборищем похуистической алкоты. Мне казалось, что Майк пытался нарочно саботировать наши шоу. Он пытался донести месседж, что, мол: «Джи Джи Аллина больше нет», но на самом деле просто нивелировал все то, чего было так трудно достичь и над чем мы так много и тяжело работали.

А кстати, вы знаете, почему нет более ни Дарби Крэша, ни Сида Вишеса, ни Джи Джи Аллина? Потому что все эти ублюдки мертвы – вот почему.

Вся эта хуйня разрасталась по мере того, как продолжался тур, и неизбежная расплата пришла в Вашингтоне, округе Колумбия. Во время шоу Майк нарезал две линии кокса прямо на усилителе, а потом он и Мэлвин вынюхали их прямо передо мной.

До этого момента я терпел их наркоманию с относительно небольшим количеством жалоб с моей стороны, но вынюхивать линию кокса прямо на сцене – было пощечиной. Это была глупая рок-старская эго-хуйня: «Посмотрите на меня! Я нюхаю кокаин!» И при всех наших дерзких и хитроумных текстах и развязной «только для взрослых» утонченности есть определенная грань ответственности за свои действия, которую вы, безусловно, пересекаете, если нюхаете кокаин перед молодой и впечатлительной толпой[61]61
  Да, возможно, я звучу как взрослый дядька, который говорит о «защите детей», но как я это вижу: если мы чувствуем себя достаточно ответственными для того, чтобы говорить людям, как им нужно голосовать, мы должны, вероятно, чувствовать такую же большую ответственность и за то, чтобы быть честными в отношении злоупотребления наркотиками. Я видел достаточно друзей, которые погибли от этого, чтобы понимать, насколько, блядь, впечатлительными могут быть молодые люди. Майк всегда утверждает, что наркотики хороши, если их употреблять умеренно, чтобы не заблудиться и не впасть в зависимость, но я могу вам сказать не понаслышке: наркомания – не вариант.


[Закрыть]. В основном я чувствовал, что ко мне относятся абсолютно неуважительно. Я уважал их пати-пространство на протяжении более десяти лет, и они не могли подождать еще две песни и понюхать стафф там, где я их не видел?

После окончания сета я вышел из клуба, чтобы сразу пойти к нашей гостинице. Я был готов взорваться! Мой гнев копился не только с самого начала этого тура, он копился с августа 1992 года. Выйдя из реабилитационного центра, я много и упорно трудился над тем, чтобы быть способным управлять своими эмоциями и держать себя в узде, и это было испытанием каждую ночь, когда мы играли. Этим чувакам было похую на мою трезвость или на то, через что я должен был проходить каждую ночь на гастролях, только чтобы держать себя в руках и не пробивать стены. После более двадцати лет совместной работы я был готов бросить NOFX. Ебать Майка! Ебать Мэлвина! Пошло все на хуй. Я был сгустком вулканической ярости.

Когда я вышел из клуба, какой-то фанат увидел меня и сказал: «Вы, блядь, – отстой».

Это не было дружеским критическим замечанием. Он искренне ощущал, что его наебали, и его точка зрения была полностью обоснована. Но он выбрал неправильное время, чтобы выразить ее.

«Что ты сказал, уебок?» Я больше не хотел идти в отель, я хотел урыть в землю этого щенка. Чувак собирался понести все бремя моего антагонизма, и моя ненависть принимала библейский размах.

«Вы, парни, – ебаный отстой. Я обломался. Идите вы на хуй, ребята».

«Я тоже, блядь, обломался, чувак! Хочешь, покажу, блядь, как я обломался?»

Я стоял в 10 футах от этого паренька, когда мой друг Шон вдруг впрыгнул между нами и удержал меня. Слава богу, что он это сделал, потому что такая агрессия против этого чувака могла бы быть моей самой большой ошибкой. Кто мог винить его за то, что он призывал нас к ответу за наше говняное шоу? Почему я был готов ударить парня, с которым был полностью согласен?

Шарики и ролики моего мозга вернулись в исходное положение, и я зашагал дальше к нашей гостинице. Я кипятился на эту тему всю ночь, позвонив друзьям за советами, и уже держал в голове придуманную аргументацию для Майка и Мэлвина. На гостиничном бланке «Холидей Инн» я написал письмо, адресуя его в основном Майку, в котором изложил события касательно истории нашей дружбы. В прошлом было обычным делом сидеть и говорить часами. У нас было много общего, но все изменилось. Я чувствовал, что мы настолько отдалились друг от друга, что взаимное уважение больше не являлось для него приоритетом, и это было пиздец как больно. Я написал им, что я их люблю, что я люблю группу, но если они не будут проявлять ко мне такого же уважения, то в таком случае буду расценивать это так: команда ставит под угрозу мою трезвость, и я не могу в ней оставаться.

Сев в автобус на следующий день, я ни с кем не разговаривал. Я еще сердился, поэтому просто лежал в моей койке на пути из Вашингтона в Атлантик-Сити, размышляя над тем, будет ли этот тур для меня последним. Друзья, которым я звонил из моего гостиничного номера, посоветовали мне не принимать каких-либо решений в распаленном состоянии.

В Атлантик-Сити я созвал группу на встречу и зачитал свое письмо. Майк извинился сразу. Затем он произнес слово «но…», и я остановил его: «Я не хочу этого слышать. Я слышу ваши отговорки в течение слишком длительного времени». Он притих.

На самом деле в большей степени возражал Мэлвин, который сказал что-то типа: «Чувак, ты просто искал повод разозлиться на нас. Ты специально пытался рассмотреть, чем мы там занимаемся».

«Ты на той же сцене, что и я! Я не пытался ничего рассматривать, а вы просто разнюхивались коксом прямо передо мной!»

Они оба быстро сообразили, насколько глубоко я был задет для того, чтобы сесть, написать письмо и настоять на заседании группы. Я вручил письмо, и парни извинились снова. Мы закончили собрание на дружественной ноте, а потом встречались с фотографом для запланированной фотосессии. Фотографии, сделанные в этот день, говорят о многом. Все остальные в группе – вместе, позируют и строят рожи на камеру; я же – в стороне, стою, погруженный в свои тяжкие думы.

Мы не говорили ни той ночью, ни на следующий день. Мы играли концерт в Нью-Йорке, и у нас едва был какой-либо зрительный контакт ни на сцене, ни в гримерке, ни в автобусе. Я знал, что Майк и Мэл извинились, но я был все еще зол, и причиненная боль еще не утихла. Это собрание поставило всех нас в неловкое положение: я не был уверен, избегали ли меня чуваки, потому что они были расстроены, или же они просто давали мне время и место, чтобы остыть, но наши отношения были натянутыми, и мы балансировали по краю.

Потом был Ворчестер, в штате Массачусетс.

Перед шоу Майк бухал с какими-то местными молодыми панками в баре через дорогу от клуба, и он закинулся своим привычным валиумом за кулисами. Когда мы вышли на сцену, он был вдрызг пьян, а к середине сета потерял всю координацию своих движений. Мы играли песню «The Brews», одну из наших наиболее простых мелодий, и вместо того, чтобы играть B, E, F#, он плюхнулся животом с передней части сцены на заграждение.

Пятнадцать лет назад мы выперли из группы Дейва Касилласа за то, что тот слишком сильно напивался и падал со сцены. Но он был просто гитаристом, а не тем парнем, который отвечал за все рулевое управление корабля.

На следующий день мы провели оперативные меры и вмешательство друзей, и не я был тем, кто это все инициировал. В течение тура мы все наблюдали, как Майку становится все хуже и хуже. Мы не только заботились о его здоровье и благополучии, но и в целом стали стесняться быть рядом с ним. Группа была сыта по горло корявыми, ужасными шоу, а Майк задолбал техников, потому что его приходилось отскребать от пола каждую ночь.

В отличие от предыдущей встречи несколько дней назад, на этот раз Майк стал уклоняться от наших нападок: «Нет больше Джи Джи, нет больше Дарби Крэша! Панк – это крайность!» Но мы твердо стояли на своем, и я сказал ему, что он – не Джи Джи Аллин! Ему нужно было быть самим собой. Майк – неизменно Великий Рационализатор – предложил компромисс. Он не бросает пить, но прекращает принимать валиум. Это было пактом для того, чтобы мы могли двигаться вперед.

Он нарушил этот пакт на следующий день, вечером. Он подкорректировал свое обещание, сказав, что будет по-прежнему принимать валиум, но только – половину, вместо двух целых. Но не прошло и года, как договор был нарушен снова. В защиту Майка нужно сказать, что наши шоу действительно улучшились после этой встречи. Он все еще мешал свою выпивку с таблетками, но Ворчестер был, к счастью, единичным случаем.

Тем летом мы поехали на гастроли Warped Tour в двух автобусах: в одном ехал я, а в другом – Майк. Я не знаю, что он делал в своем автобусе все лето; но я был счастлив, что был из него удален. И примерно в то же время за кулисами мы организовали комнату «для вечеринок» и «трезвую» комнату, чтобы я мог тусоваться и быть тихим и скучным, а Майк юзать наркотики и становиться чокнутым (но тоже скучным).

Майк никогда до этого не лажал так сильно, как в этом туре, и я до сих пор считаю, у него есть некоторые проблемы со злоупотреблением наркотических веществ, которые должны быть полностью решены, и что в обратном случае это может вызвать серьезные проблемы для него в будущем. С тех пор мы прибегали несколько раз к оперативным полумерам и другому, аналогичному полувмешательству. Наверное, это был знак.

* * *

Когда мама Майка умирала, он позвонил мне. Я приехал в дом его мамы в Лагуна-Бич, чтобы составить ему компанию, пока он ждал неизбежного. В течение нескольких дней я делал все возможное, чтобы отвлекать его, занимая его болтовней, в тот момент, когда его мать была при смерти. Мне было жалко парня. Он не боялся позволить мне видеть его время от времени плачущим, и я не боялся утешать его, как брат.

Вне зависимости от того, что произошло в Ворчестере и в округе Колумбия, между нами всегда была более глубокая связь, мы – сотоварищи по группе, и это позволяло нам оставлять наши разногласия и ссоры в прошлом. Я часто могу не соглашаться с тем, что делает Майк, но буду любить этого парня до гроба. Что бы ни происходило в данный момент, это никогда не будет более значимым по сравнению со всем тем, что случилось с нами после нашего знакомства. Вместе мы прошли через слишком многое.