Читать книгу "NOFX: ванна с гепатитом и другие истории"

62
Мэлвин

Мы остановились в Сакраменто и прямо перед тем, как отправиться на наши первые гастроли по США с новым гитаристом, познакомились с группой людей, которая исполняла роль семьи Хефе. Это был единственный раз, когда я видел мать Хефе. Она была милой и гостеприимной и делала все, чтобы мы себя чувствовали как дома. Единственное, что немного отталкивало, была катаракта, затуманивающая глаз, и ее парапсихологические видения будущего.

Она схватила запястья Смэлли: «Мийо, иди сюда. Дай мне свои руки». Своими руками она обводила круги вокруг его рук: «Ты находишься в темном месте уже длительное время. Но есть свет в конце туннеля. Почему ты меня блокируешь?»

Смэлли отодвинулся от нее. Он пытался вести себя так, как ни в чем не бывало, но было видно, что она взяла его за живое.

Позже, в то время как мы болтали о предстоящем туре, она прервала нас и сказала: «Держитесь подальше от стекла, там будет битое стекло. А также там будет бой или бунт, но вы будете все в порядке, если будете держаться друг друга». Потом она посмотрела на нас серьезно: «Будьте осторожны рядом с аэропортом».

Смутившись, мы объяснили, что не будем никуда летать во время тура, а будем все время в фургоне.

Она ответила: «Просто будьте осторожны рядом с аэропортами».

После того как мы вышли из дома, Хефе сказал, что у его мамы всегда было шестое чувство в отношении всего. Она просто знала вещи. Мы спросили у него, о чем она говорила, когда зашел разговор об аэропорте, но он не имел ни малейшего представления.

Через несколько дней мы были на вечеринке, и Хефе сидел на диване рядом с дверью с несколькими стеклопанелями. Когда он встал, вспыхнула драка, и кто-то швырнул кого-то в эту дверь. Битое стекло посыпалось на то место, которое Хефе только что освободил. Хорошо… По крайней мере, мы проехали тот бой, который предсказывала его мама.

Ближе к концу тура мы стояли за пределами набитой битком площадки в Альбукерке. Мы слышали, как группа на разогреве перестала играть, и вышел их гитарист, одетый, похоже, в красную майку. Но на самом деле это была белая майка в крови. Он сказал: «Я так разочарован, я буду скучать по вам, ребята».

В то время наци-скинхеды заполонили сцену Альбукерке, и, видимо, один из них запрыгнул на сцену и ударил этого парня, в то время как они играли. Толпа хлынула из клуба, и началась массовая драка. Нацист, который ударил гитариста, заскочил в свою машину, но на нее роем навалились местные панки. Большой Эд, невъебенного размера индеец, который помогал организовать это шоу, начал прыгать на автомобиле. Крыша вогнулась в салон, и скинхеды оказались в ловушке внутри кабины[43]43
  На самом деле мы останавливались в доме Большого Эда несколько раз, на протяжении многих лет, и его мама всегда нас кормила на завтрак свежими лепешками тортилья и омлетом. Славный малый, да.


[Закрыть].

Мы не видели, что произошло после этого, потому что отступили к фургону, чтобы не быть втянутыми в драку или задержанными десятками копов, тут же появившихся на этом месте. Смэлли и Хефе орали: «Держитесь вместе!» – так как они помнили о наказах мамы Хефе.

Разбитое стекло и возникающие время от времени большие драки не были такими уж странными событиями в панк-туре. Если бы эти два предсказания были единственными, которые сделала мама Хефе, я, наверное, давно бы уже их списал со счетов, как совпадения. Но предупреждение об аэропорте было тем, что заставило нас действительно офигеть.

В какой-то момент между разбитым стеклом в начале тура и бунтом в его конце мы ехали из штата Юта в Колорадо, напрямую через Вайоминг. Я спал в задней части фургона, когда почувствовал, что он замедляет движение, и услышал голос Джея, который был за рулем. Он сказал: «Блядь, здесь собаки».

Я только выкурил кучу травы накануне вечером в Солт-Лейк-Сити, и люди, у которых мы останавливались, дали мне четверть унции в дорогу. Когда я услышал слово «собаки», я вскочил и быстро перерыл всю свою сумку, чтобы найти контрабанду.

Джей замедлился на остановке контрольно-пропускного пункта, и дружественный патрульный офицер штата Вайоминг нам сказал, что они проверяют транспортные средства, чтобы убедиться, что работают фонари, – для безопасности дорожного движения. Он отступил назад и проинструктировал Джея, включить дальний свет и сигналы поворота, и (на мгновение) я подумал, что мы были вне подозрений. Затем одна из собак захлебнулась в лае.

Манера поведения копа изменилась, он помрачнел и потребовал, чтобы Джей съехал с дороги в сторону. Я открыл мешок травы, немедленно наполнив весь автомобиль безошибочной скунсовой вонью шишек, и засунул всю четверть унции в рот.

Четверть унции марихуаны – это примерный размер шоколадного батончика, который достаточно трудно заглотить в один присест – нужно давиться, но, более того, это не было гладкой, шоколадной нуга-сладостью; это были шишки сативы: липкие, щетинистые и со стебельками. У меня уже не было достаточно слюны после первых нескольких прожевываний, но я отчаянно не сдавался.

Я сунул пустой пластиковый пакетик обратно в рюкзак, в тот момент, как полицейские отодвигали в сторону боковую дверь фургона. «Всем – выйти!» Я держал голову вниз, со свободно свисающими вниз поверх лица волосами, чтобы скрыть свою усердно и напряженно работающую челюсть. «И ты – тоже!» Я притворился, что вожусь со своими шнурками, чтобы выиграть несколько дополнительных секунд, в то время как все остальные вываливались из машины.

Я стоял на обочине дороги, жуя, жуя и прожевывая, когда полицейские с собаками обыскивали фургон. Не успел я проглотить последнюю шишку травы, как собака нашла мой рюкзак, и полицейские тут же спросили, чей он. Я поднял руку и попытался выглядеть невинно.

Они нашли пустой полиэтиленовый пакетик, в котором оставалась еще маленькая щепотка пукса в уголке. Они нашли мою трубку тоже. Патрульный поднял пакетик над головой и с широкой улыбкой заявил: «Эль-Бусто!»

Ебаный в рот! Неужели он всерьез сказал сейчас: «Эль-Бусто?» Что мы, в фильме с Чичем и Чонгом, что ли?

Парень с бородой, в темных очках, в бейсболке с надписью DEA (Управление по борьбе с наркотиками) отвел меня в сторону, в то время как полицейские заставили остальных участников группы выгрузить все оборудование и багаж. Он угрожал мне обвинением о незаконном обороте и контрабанде. Я всячески клялся, что пакетик был лишь остатком от прошлой ночи. Я объяснил, что трубка тоже не моя и что мы были просто группой на гастролях.

Парень из DEA знал, что у нас было рыльце в пушку, но он также знал, что мы не были международными контрабандистами. Полицейские стали держать совет и порешили позволить отдать им залог под мой выпуск на поруки сразу на месте, если я дам им $400. Так как тюремное заключение или судебный процесс были моим единственным вариантом, я позаимствовал денежные средства из фонда группы, и мы укатили.

Да, «залог под выпуск на поруки». Я, вероятно, мог бы все это оспорить в суде и аргументировать, что этот обыск был незаконным, и они, вероятно, тоже понимали это. Но тот коп и я, мы оба знали, что полет в Вайоминг и услуги адвоката стоили бы мне намного больше, чем $400. Я предполагаю, что в тот день я купил обед и пиво этим патрульным Вайоминга.

Когда мы уезжали, марихуана, которую я проглотил, наконец ударила по мне. Весь фургон и все в нем вибрировало. Я чувствовал, что я плаваю, но в каком-то нехорошем смысле. А потом мы увидели указатель у последующего после контрольно-пропускного пункта съезда: «Аэропорт Рок-Спрингс».

Мама Хефе была права. Вот только если бы еще за счет силы ее пророчествования я мог бы предугадать свой следующий день, когда извергал ужасающее, зеленое, воняющее скунсом говно.

63
Майк

Мой папа был ростом меньше чем 5 футов, когда он закончил среднюю школу. Он вырос еще на несколько дюймов, когда был в колледже. Я могу лишь гадать о том, мог ли его рост быть частью того, что он постоянно что-то кому-то доказывает. Частично это, возможно, также и из-за того, что он рос в окружении конкурентной среды Голливуда – мой дед, Джеймс С. Беркетт, спродюсировал все фильмы Charlie Chan в 40-х и оставил наследство, которого нужно быть достойным. Частично это, возможно, было из-за его слабой связи со своими родителями, учитывая, что он когда-то перестал общаться с моей бабушкой и не разговаривал с ней на протяжении более двух лет.

Я не знаю, почему мой папа был тем, кем он был, потому что мы так и не стали достаточно близкими, чтобы говорить о вещах на должном уровне. Я не думаю, что он сознательно проснулся в один день и решил, что будет дистанцироваться от меня; думаю, что у него просто была проблема с любым, каким-либо серьезным эмоциональным взаимодействием. Он не знал, как обращаться с отцовством. И, конечно, не знал, как определить целесообразность интереса сына к панку.

Когда тактика мамы по отправке меня на терапию для моего разубеждения в постоянном поиске смысла панк-жизни потерпела неудачу, мой отец придумал свой план. Когда мне стукнуло шестнадцать, он попросил меня съездить с ним по делам в Италию, а затем на неделю – в отпуск, в Израиль. Несмотря на наши натянутые отношения, это звучало как веселое мероприятие, поэтому я поехал. Но это не было весельем.

Хотя это не совсем так. Были и какие-то хорошие моменты. Но началось все сразу с сопротивления и какой-то скукотищи. Мы были во Флоренции в течение пяти дней, и у моего папы были ежедневные деловые встречи, связанные с ботинками. Однажды в полдень я пошел с ним на обед с Кеннетом Коулом. Славный малый, да. Но, как и с моим папой, у меня с ним было очень мало общего.

Моему папе было стыдно, что я пошел на обед с Кеннетом Коулом в разорванной футболке с пятнами: «Разве ты не взял с собой никакой красивой одежды?» Большее количество времени, которое мы проводили вместе, перемежалось пререканиями. Когда он узнал от сотрудника отеля, что я спал до полудня, он отругал меня за пустую трату времени: «Ты в Италии! Делай что-нибудь! Погуляй!»

Для того чтобы он оставил меня в покое, я пошел смотреть статую Давида и все такое, но, как и любому шестнадцатилетнему панку, мне было все это глубоко по хую. Большая часть моего времени была потрачена на гостиничный номер: я дрочил по три раза в день и смотрел итальянский телик.

К счастью, я привез с собой один из выпусков журнала Maximum Rocknroll. В журнале всегда были статьи о музыкальных сценах всего мира, а некто по имени Стэфано Беттини написал свой отчет о панке Флоренции. Там был его адрес, поэтому я пошел по нему и постучал в дверь.

– Привет, я панк-рокер из Калифорнии.

– Заходи!

Мы слушали пластинки, я сделал записи кое-какого итальянского хардкора. Он был в группе под названием I Refuse It /Я Отказываюсь От Этого/, и так случилось, что этим вечером он играл с другой группой под названием Putrid Fever /Сыпной Тиф/, поэтому, я, конечно, сказал, что буду там.

Потом, когда я шел назад к моей гостинице, я неправильно повернул и потерялся в лабиринте переулков. Потом я увидел голову с ярко-красными волосами и понял, что это – моя бывшая девушка Синди (та, с анальной затычкой пивного бонга). Я подошел и настолько небрежно, насколько это было возможно, сказал: «Привет». Она была в шоке от такого совпадения. Она была там только на один день в составе какой-то экскурсии учащихся ее класса, связанной с выездом на места. Я бы никогда не пересекся с ней, если бы я не нашел тот адрес в Maximum Rocknroll, а затем полностью не сбился с пути. Это служит еще одним доказательством моей теории, что существуют люди-кроты с магнитами, которые так или иначе контролируют мою судьбу.

Мы встретились позже в тот вечер, чтобы пойти на хардкор-шоу. Это было в каком-то подвальном репетиционном помещении старого здания. Там было около сорока, людей, которые слэмили, устраивали кучу-малу и оттягивались. Синди и я напились, поехали обратно в мой номер на задних сиденьях пары мотоциклов и занимались сексом в последний раз.

Таким образом, поездка была не такой уж плохой. И я должен признаться, я был впечатлен Ватиканом, когда мы проезжали Рим. А после этого мы поехали в Израиль и плавали в Мертвом море, и катались на водных лыжах на Красном море.

Между всем этим у нас с папой временами были такие отношения, которые никаким другим словом, как «натянутые», не назовешь. Мы иногда вели приятные разговоры за ужином, но больше спорили, чем соглашались, и эта поездка, предназначенная для того, чтобы сблизить нас, только подчеркнула, насколько мы в действительности были далеко друг от друга.

В последний день мы пошли в кибуц – это что-то вроде традиционный сельскохозяйственной коммуны в Израиле. Мы осмотрели территорию и увидели, как все работает, и отужинали вместе с семьей, которая там жила. После ужина отец отвел меня в сторону и объяснил всю причину этой поездки.

Он хотел оставить меня в кибуце.

Он и моя мама думали, что я опускаюсь все ниже. Они ненавидели то, что я увлекся панком, и думали, что шесть месяцев на ферме Святой земли каким-то образом помогут мне встать на путь праведный. Я не знаю, откуда пришло это еврейское пробуждение, – мы были евреями по происхождению, но никогда не придерживались религии дома. Мы никогда не отмечали традиционные праздники, я никогда не участвовал в бар-мицва, тем более никто из нас не был в синагоге. Наверное, он полагал, что Израиль находился достаточно далеко от Лос-Анджелеса и что в конечном итоге вопрос моего бунта утрясется сам собой.

Конечно, я закатил истерику. Никакой старшеклассник средней школы не захочет вдруг распрощаться со всеми своими друзьями. NOFX только образовались четыре месяца назад, и я пытался сделать что-то из этого. Ни под каким ебаным соусом я не собирался жить в кибуце в Израиле. Он сделал все возможное, чтобы навязать мне эту идею, но я не поддавался, и в конце концов он отступил.

Я должен отдать должное обоим моим родителям, в целом они – разумные люди. Они признавали свое поражение и неохотно соглашались, если я приводил достаточно много убедительных аргументов. Я редко оказывался в ситуации «потому что я так сказал».

Когда я захотел основать Fat Wreck Chords в начале 90-х годов и сделать реальный шаг в развитии собственного лейбла, я попросил моего папу совместно подписать кредитные банковские бумаги на $20 000. Я произвел расчет: к тому моменту S&M Airlines был продан на Epitaph в количестве 10 000 экземпляров, так что мне нужно было продать только 5000 экземпляров нашего нового EP – The Longest Line – для того, чтобы расплатиться по кредиту.

Мой отец сказал, что поставит совместную подпись, но только на $14 000. Я обиделся. Я не открывал свой лимонадный бизнес. Я был консервативен в своих сметах по продажам, и я знал, что делаю. И вот он пытается мне преподать какой-то урок, опоздав на десять лет.

Вместо совместного подписания он предложил одолжить мне всю сумму – $20 000 из его собственного кармана. Это, вероятно, звучит как продуманный отеческий жест, но он пояснил, что не хочет портить свою кредитную историю совместным подписанием банковского кредита, по которому я могу объявить дефолт.

Возможно, он не верил мне, но деньги одолжил. А когда альбом The Longest Line окупился, я предложил ему погасить свой кредит в полном объеме, но он сказал, чтобы я не беспокоился об этом. Это забавно: если бы я был разорен, уверен, что он бы всегда использовал этот долг, как дамоклов меч над моей головой, но, так как я деньги зарабатывал, это вдруг стало пустяком.

Он не был таким папой, который брал бы меня на бейсбол. Он не имел ни малейшего понятия, как выстраивать со мной взаимоотношения. И он пытался сбросить меня в кибуц. Но уверен, что у меня мог бы быть худший отец.

64
Смэлли

Бесплатный совет: если вы покупаете торчку подарок на Рождество или на день рождения в магазине, вы можете сразу вручить ему героин, потому что он в любом случае или вернет ваш подарок в магазин, или продаст его, выручив деньги на наркотики.

Я был в торговом центре «Глендейл Галлериа», возвращая стеганое ватное одеяло, которое купила моя мама, но по каким-то причинам радиочастотная противокражная бирка не была удалена, так что сработала сигнализация, когда я вошел в магазин. Охранники молла сразу схватили меня. Я пытался объяснить, что я несу одеяло «в», а не «из» магазина, но я выглядел как тот, кем я был: охуевшим панк-наркоманом, так что меня отвели к копам при торговом центре.

В конце концов они удостоверились в том, что я говорю правду, но полицейских уже вызвали, и я назвал свое имя. За мной была куча действующих ордеров на арест из-за глупых административных нарушений и неоплаченных парковочных штрафов, и так как я уже был под арестом, меня перевели в «обезьянник», потребовав $700 в качестве залога.

Я позвонил родителям и попросил их, чтобы они заплатили этот залог. Тюрьма была всего в пяти минутах от их дома, но они как ни в чем не бывало объяснили, что за мной не собираются. Мол, что они раньше уже пару раз выручали меня из подобных ситуаций, и они, мол, видят, что опускаюсь я все ниже, и что в этот раз они собираются попробовать применить «жестокость из лучших побуждений», чтобы это послужило мне уроком.

Мой отец, как это ни странно, был в большей степени затронут происшедшим, чем я. У него был момент осознания, что его сын – в тюрьме, и что, вероятно, он там оказался из-за его плохого примера. Отец бросил пить раз и навсегда в тот же день и не пьет с тех пор.

В то же время, находясь в общежитии, которое было переполнено единомышленниками по нарушению спокойствия, я хохотал. Тюрьма не была для меня чем-то особенным; она была просто ужасно скучной. К счастью, Реймонд объяснил мне этикет всех мест заключений, так что я знал, что я должен держаться белых парней и не совать нос в чужие дела. Но общая энергетика не была такой тяжелой, как я этого ожидал. Все тусовались, обменивались историями и смеялись над тем, что произошло.

Из всех уроков, которые Реймонд преподал мне, он никогда не упоминал о том, что за решеткой ты не должен громко и триумфально отрываться в своем пердеже. Будучи всеобщим шутом, я именно так и поступил, ожидая, когда все засмеются. Но в тюрьме пердеж – это не смешно, это – неуважительно. Какой-то пожилой чоло-чувак подошел и прошипел мне в лицо, дав понять, что я прихуел. Атмосфера в камере резко изменилась: непринужденное веселье перешло в серьезный напряг. Наши соответствующие расовые группы развели нас по нейтральным углам, и в очередной раз я избежал своей смерти.

Позже копы взяли наши ботинки и загнали нашу группу в камеру вытрезвителя – большое помещение с мягкой обивкой со сточным отверстием в середине пола для того, чтобы ссать. Я помню тощего черного парня, который задавал каверзные вопросы копам и осыпал их критическими замечаниями голосом комедианта Криса Такера, и я почувствовал, что вернулся к тому, что воспринимаю тюрьму как забаву. Но после того как прошло двенадцать часов, нас выстроили, чтоб идти дальше по этапу на зону. Однако я был выдернут из строя со словами: «Так, ты – вышел!»

Из всех, кто находился в помещении, назвали только мое имя. Автобус до окружной зоны уже стоял на холостом ходу снаружи здания. Вероятно, тогда мне сулило провести пару недель на зоне графства, которая, судя по всему из рассказов моих друзей, была гораздо более жестким опытом, нежели чем шутки с Крисом Такером, но я был освобожден из-за собственного признания, и мне назначили дату суда. В конечном итоге я взял в долг деньги у Epitaph Records, чтобы погасить свои штрафы, отработав впоследствии долг. Мой папа, возможно, и был отрезвлен этим опытом, но мой собственный момент прояснения сознания пока еще был отложен.

* * *

Мой торговец наркотиками Карлтон жил в доме за углом от студии, где мы записывали The Longest Line. Запись превратилась в борьбу. Раньше я мог работать до изнеможения и прописывал целый альбом в течение нескольких дней; но теперь запись только одной песни занимала весь день. Как-то во время перерыва я отлучился, чтобы пойти «пообедать», и отправился к Карлтону.

Его входная дверь была открыта, но его самого не было дома. Вместо него была девушка по имени Жюстин. Я знал, что у Карлтона была заначка в маленькой коробке с замком, и я подговорил ее кинуть Карлтона. Вскрыв замок на коробке, мы разделили четыре воздушных шарика героина, которые были у него внутри. Карлтон в то время вкалывал себе сотни таких воздушных шариков с наркотой за день. Конечно, он не должен был заметить отсутствия четырех воздушных шариков. Жюстин и я ширнулись, поклявшись друг другу, что мы будем держать это втайне. После этого я вернулся на студию, чувствуя себя немного освежившимся.

На следующий день я опять пришел к Карлтону, и он встретил меня ударом в лицо. Жюстин сдала меня (как я предполагаю, за обещание большего количества герыча для нее). При моей худощавости я, вероятно, все равно весил фунтов на 20 больше Карлтона. Его тело было настолько ослаблено от наркотиков, что как-то у него буквально выпал зуб, когда он ел блины, а его руки были покрыты шишковатыми синяками и наполненными гноем абсцессами. Я уложил его сразу. Только что кинув этого чувака, я избивал его. Жюстин оттащила меня, а Карлтон вытащил нож, и я врубился, что это хорошее время для ухода. Для меня Карлтон был больше, чем просто дилер; он был другом. Мы регулярно тусовались вместе на вечеринках в Голливуде, и где бы он ни жил, он всегда меня радушно принимал и оставлял ночевать. Я отстранился от своей семьи, я скрывался от своих корешей по группе, мои друзья были или бездомными, или мертвы, и теперь даже наркоман из наркоманов не хотел меня видеть[44]44
  Карлтон, как и многие мои друзья той эпохи, тоже умер. Но вопреки всякому ожиданию не наркота доконала его, а рак яиц.


[Закрыть]. Меня выгнали из дома моих родителей в рождественское утро несколько лет назад после ссоры с отцом, родители тогда довольно ясно донесли до меня, что я не должен приходить туда, где отказываются от внесения тюремного залога за меня. Я поехал к их дому, зная, что я не смогу войти. Я пытался спать в машине, но одиночество было слишком тяжелой ношей, так что я поехал к дому подруги своей мамы. У нее был гараж, а сзади него – запасная комната. Забравшись туда, я провел там ночь.

На следующее утро я услышал шебуршание маминой подруги и спрятался в душ, чтобы меня не застукали. Когда она ушла, я украл 80 центов мелочью, которые лежали на столешнице, и на тот момент это было на 80 монет больше, чем в моем кармане. Вина от кражи закралась ко мне в душу, наложившись на одинокую ночь, на бесконечную депрессию и на жалость к самому себе, которые давным-давно овладели мной, и я поехал обратно в родительский дом, собираясь их ограбить. Я зашел слишком далеко, и это была последняя красная черта, которую я готов был пересечь.

Твой разум постоянно что-то нашептывает тебе, когда ты наркоман. Двадцать четыре часа в день твоя наркозависимость умоляет тебя, чтоб ты ее насытил. Ты можешь знать, что не употреблять будет лучшим решением, но зависимость не позволит тебе слушать самого себя. Это самая безумная, самая жуткая одержимость и страсть, которую ты можешь когда-либо испытывать. Вот почему люди продают свои тела и своих детей, чтобы получить кайф. Это пытка, тюрьма, и рабство, побег оттуда невозможен. Этот маленький чувачок в твоей голове будет просто тебе непрестанно нашептывать: «Давай кайф… давай кайф… давай кайф…» И чем больше ты его не слушаешь, тем громче становится его шепот, пока ты больше не сможешь игнорировать его совсем.

Я прислушивался к этому голосу достаточно, чтобы врать и занимать деньги у своих родителей, но я поклялся никогда не воровать у них. Я наблюдал, как мои коллеги-наркоманы воруют у своих семей, и это казалось наихудшим преступлением, на которое способен человек. Но это было неизбежно: мои постепенно утрачивающие значение принципы должны были вскоре пройти экзамен.

Я знал, что мои мама и папа днем уходят на работу. Открыв дверь гаража, я увидел вертушку, которую мы использовали с отцом, когда раньше проигрывали все те классические альбомы. Я видел эти стереодинамики, которые были моей колыбелью, которые питали мою любовь к музыке.

И я загрузил их в машину.

Мой разум стал отключаться. Борьба между совестью и голосом тяги разрывала меня на части. Я простоял там бог знает как долго, в то время как зависимость продолжала свое тихое монотонное манящее песнопение: «Давай заложи… Заложи… Давай…» Но моя совесть знала, куда я докатился, и она знала, что я туда не пойду. Я был в таком отчаянном одиночестве и капкане, что с трудом это выдерживал. Если бы я не послушался этого голоса, то он бы отомстил ломками и бесконечной умственной пыткой. Если бы я отнес в ломбард стерео моего отца, то пути назад не было бы. Это было поражением. Это было забвением… Это было моментом прояснения сознания. Я положил стереосистему на место и уехал.